Песни I—XXV

ПЕСНЬ ПЕРВАЯ (ТЕМНЫЙ ЛЕС)

Песнь I

Карл отбирает у Роланда Анджелику и передает ее Наиму

Вступление

1 Пою дам и рыцарей, пою брани и любовь,[1]
И придворное вежество, и отважные подвиги
Тех времен, когда мавры из заморской Африки
Столько зла обрушили на французский край,
Устремленные гневом и юным пылом
Аграманта, их короля,
Вставшего отмстить за Троянову смерть
Карлу, императору Римскому.

2 И на том я поведаю о Роланде[2]
Сказ, не сказыванный ни в повести, ни в песне:
Как герой, столь славный своею мудростью,
Неистов стал от любви, —
Если только та, от которой
У меня самого заступает ум за разум,
Мне оставит сил
Довести обещанное до края.

3 Благороднейший отпрыск Геркулеса,[3]
Светоч и украшение нашего века,
Снизойди, Ипполит,
К тому малому, что может и хочет смиренный твой слуга!
Отплатить за твои благотворения
Могут лишь слова мои и перо мое;
Не пеняй же, что дар мой необилен —
Сколь могу, столь дарю.

4 А меж доблестных героев, о которых моя хвала,[4]
Ты услышишь
И о том Руджьере,
В коем древний твой корень и славных твоих отцов.
Вышнюю его честь, громкие его подвиги
Ты услышишь, если склонишь ко мне слух
И дашь волю на миг возвышенным своим мыслям,
И вместишь меж ними и этот стих.

Король Карл отбирает Анджелику у Роланда,

5 Роланд,[5]
Издавна влюбленный в прекрасную Анджелику,
И по Индии, Мидии, Татарии
В честь ее сеявший трофеи несметные и бессмертные,
Воротился с нею в пределы Запада,
Где у Пиренейских круч
С воинствами французскими и немецкими
Распростер свой стан император Карл,

6 Чтобы покарать за безумный пыл[6]
Марсилия-царя и Аграманта-царя —
Одного — за то, что ополчил он из Африки
Всех, кому под силу копье и меч,
Другого — за то, что возжег Испанию
К сокрушению престола французских владык.
Во-время приспешил Роланд,
Но невдолге привелось ему раскаяться, —

7 Ибо здесь не стало у него возлюбленной —
(Такова тщета всех умыслов людских!) —
Ибо та, за кого подвизался он мечом
От закатных берегов до восточных берегов,
Отторгнута от него
В родной земле, средь стольких друзей, —
Так повелел премудрый император,
Угасить желая грозящий пожар,

8 Ибо памятовал свежую распрю[7]
Меж Роландом и Ринальдом, двоюродным его,
Которые оба о дивной той красавице
Любовным желанием жглись в душе;
И Карл, противясь раздору,
Лучшим двум грозившему сподвижникам,
Отдал деву, бывшую тому причиною,
Под охрану седому баварскому Наиму,

9 Посуливши руку ее в награду
Тому из двоих, кто в решительном бою
Больше умертвит неверных
И знатнейшим подвигом прославит свой меч.
Но не так сбылось, как желалось:
В бег обращено было крещеное воинство,
Пленным стал баварский князь и его ближние,
И безлюден его княжий шатер.

Анджелика спасается бегством

10 А девица того шатра,
Не желавши стать добычею победившего,
Вскочила в седло и пустилась прочь,
Упреждая побегом поражение:
Верно, чуяла она, что сурова в тот день
Обернется судьба к Христовым верующим.
И вот въезжает она в лес, и на узкой тропе
Пешего она встречает рыцаря.

11 Вкованный в доспех, в шеломе над челом,[8]
С мечом при бедре, со щитом в руке,
Несся он по лесу легче и быстрей,
Чем бегун, налегке соревнуя за красный плащ.
Ах, ни самая робкая пастушка
Не отдернет так ногу перед едкой змеей,
Как рванула поводья Анджелика
Прочь от приближающегося пешего!

и встречает в лесу Ринальда

12 Это был Ринальд, удалой паладин,[9]
Сын Амона, владетель Монтальбана,
У которого только что скакун его Баярд
Вырвался из крепких рук по воле случая.
Издали,
С первого же взгляда на красавицу
Он признал в лице ее те божественные черты,
Чьими чарами был в любовных путах.

13 А красавица устремляется прочь,
А красавица мчит стремглав
Меж частых стволов, меж редких стволов,
Не разбирая доброго пути:
Бледная, трепещущая, вне себя,
Вверясь скакуну,
Кружит она круги по дикому лесу,
И вот перед нею открывается река.

и сарацина Феррагуса.

14 А над тою рекою сарацин Феррагус, [10]
В кровавом поту, в битвенной пыли,
Искал от боевых забот
Отдыха и глотка воды.
Поневоле замедлил он на этом берегу:
В торопливой жажде
Уронил он в струю шишак
И напрасно его отыскивал.

15 С криком, во весь опор
Вынеслась на него перепуганная красавица;
Вскакивает Сарацин на крик,
Смотрит в ее лицо
И узнает
В бледной и смятенной от перепуга
Ту, о которой он так давно не слышал, —
Во всаднице этой — прекрасную Анджелику.

Они бьются за нее,

16 Он был рыцарь,
И сердцем горяч, как Ринальд и как Роланд:
Без шлема, как в шлеме
Рьяно он прянул на защиту девицы —
С мечом наголо, с криком на бегу
Против неоробелого Ринальда.
Не раз они видывали друг друга,
Не раз переведывались булатом!

17 Жестокая заварилась сеча:
Нога к ноге и клинок на клинок.
Не латам и не кольчуге —
Наковальне бы не в мочь такие удары.
Длится ратный труд один на один,
А меж тем скакун красавицы помнит свой путь:
Он, пинаемый пятами ее,
Мчит сидящую по лесам и лугам.

18 А когда утомились воители
Тщетно одолевать друг друга,
И ни этот над тем, ни тот над этим
Не явился искусней мечом в руках, —
То первый Ринальд из Монтальбана
К испанцу обратил свое слово,
Горя любовью,
Из-за коей места себе не чуял.

а потом мирятся и пускаются вслед.

19 Он сказал: «Ты мне чаешь казни —
А со мною и себя ведь казнишь!
Если впрямь это юное солнце
Ясными лучами зажгло твое сердце, —
То к чему тебе со мною тратить время?
Убьешь ты меня или пленишь ты меня —
А красавица не станет твоею:
Мы здесь медлим, а она себе скачет.

20 Так не лучше ли, упрямый влюбленный,
Наперерез
Застичь ее, задержать ее,
Пока вовсе не скрылась она прочь?
А как станет она нашею —
Вот тогда и померяемся мечами:
Иначе, как мы ни силься,
Ничего нам не будет, кроме урона».

21 Басурман не отвергнул предложимого,
И спору пришел конец до поры:
Быстрое настало замирение,
Истребились вражда и гнев,
Да так, что нехристь
Не пустил Ринальда пешим от речной струи:
Убедил его он сесть за седло к себе,
И скорее вскачь вслед красавице.

22 Ах, хороши были старинные эти витязи!
Враги по вере, соперники по любви,
Еще томные всем телом
От боли боевых ударов,
А уж вот они оба с чистым сердцем
Мчат вдвоем по черным чащам и кривым тропам, —
И в четыре шпоры доспевает скакун
До распутья, где дорога раздваивается.

Феррагус встречает дух Аргалия,

23 И вот, не зная,
По какому пути пустилась красавица,
Ибо на обоих
Одинаков был свежий след, —
Разошлись наудачу
Ринальд направо, сарацин налево.
И долго кружил Феррагус в лесу,
Покамест не пришел, откуда вышел.

24 Пришел он опять к реке,
Куда уронил свой шлем.
Что ж! хоть бы шлем
Из речной похитительной волны
Добыть, не добыв красавицу.
Вот он сходит в том месте на влажный берег —
Но так этот шлем ушел в песок,
Что не просто было его вызволить.

25 Обнаживши древесный сук,
Делает он длинный шест,
Пытает пучину, шарит по дну,
Не минует ни единого места,
Как вдруг
Средь упорных своих хлопот
Видит он: по пояс встает щ воды
С пугающим ликом — витязь.

26 Весь в броне, но с открытой головой,
В правой длани держал он тот самый шлем —
Шлем, так долго
Исканный и не сысканный Феррагусом.
«Вероломец! обманщик! —
В гневе он гласит басурману, —
Ты давно мне обещал его, —
Что ж теперь жалеешь оставить?

27 Вспомни, нехристь:[11]
Как сразил ты Анджеликина брата —
(А это я!) —
То оружие мое бросив в реку,
Посулил ты мне бросить за ним и шлем.
За тебя мне это сделала судьба —
Так о чем твое горе?
Не о том ли, как ты неверен слову?

который посылает его за шлемом Роланда

28 Если ж впрямь ты хочешь доброго шлема — [12]
То ищи иного и вздень со славою!
Один такой шлем — на паладине Роланде,
Другой — на Ринальде, еще того отменнее:
Это шлем Альмонта и это шлем Мамбрина —
Доблестью своею стяжай любой,
А сей, обещанный,
По-обещанному мне и оставь!»

29 Внезапен был призрак над водою —
Волосы зашевелились у сарацина,
Побледнело лицо,
Голос в гортани замер.
Аргалий —
Звался тот, кого он убил здесь когда-то;
И Аргалий его корил вероломством,
А он сгорал от стыда и гнева.

30 Слыша правду[13]
И не чая себе оправданий,
Он не размыкал безответных губ,
Но стыд переламывал его сердце.
И поклялся он Ланфузою, матерью своей,
Что иного не надвинет он шлема,
Нежели который сорвал Роланд
С головы у горделивца Альмонта.

31 И он верен остался этой клятве —
Да, верней, чем прежней, данной Аргалию.
Недовольный едет он прочь,
Угрызаясь и терзаясь вседневно,
С единой целью —
Здесь иль там, но сыскать паладина Роланда.
А меж тем на другой дороге
Славного Ринальда ждали другие приключения.

а Ринальд гонится за конем своим Баярдом.

32 Чуть прошел он, вдруг видит:
Впереди взвился буйный его скакун.
«Стой, мой Баярд, стой!
Худо мне без тебя!» —
Он кричит, но жеребец не слушает,
Быстрым бегом уносясь все дальше.
В ярости мчится за ним Ринальд —
А мы последуем за прекрасной Анджеликой.

Тем временем Анджелика в своем бегстве

33 Скакала Анджелика по чащам
Темным и страшным, безлюдным и диким;
Шелест листьев в ветках
Дубов, тополей и вязов
Внезапным страхом
Гнал ее на окольные тропы,
И всякая тень на всхолмье и во вздолье
Мнилась Ринальдом, мчащимся по пятам.

34 Так козочка, так юная лань[14]
Видит сквозь зелень родной рощи,
Как милую ее мать
Лютый барс, смяв, рвет, вгрызшись в горло, в грудь и в бок,
И летит она из сени в сень,
Трепеща тревогой и страхом,
И хищной пастью
Видится ей каждый задетый куст.

35 День и ночь и новое утро
Носилась Анджелика, не зная, где,
И опомнилась в ласковой дубраве,
Шелестящей под веющим зефиром,
А вокруг журчали два ручья,
Обновляя и лелея мураву,
Неспешными струйками меж круглых камешков
Сладкие разливая созвучия.

36 Здесь-то, полагая себя
В безопасной дали от Ринальда,
Рассудила она отдохнуть
От томящего пути и палящего лета,
И нисходит в цветы, и пускает в травы
От узды избавленного коня,
И он бродит над светлыми волнами,
Где свежею муравою пышны берега.

37 Видит она рядом купу шиповника
В цветущих ветвях и румяных розах
Над зеркалом чистой влаги,
Тенистыми дубами укрытую от полдня,
В глубине своей вместившую
Прохладный приют меж густых теней, —
Так свились там ветки и листья,
Что не мог проникнуть ни луч, ни взгляд.

38 Нежные травы
Там сплетались в ложе, маня вздохнуть, —
И красавица
Там садится, ложится, засыпает, —
Как вдруг
Звук копыт разрывает недолгий ее сон;
И, приподнявшись неслышно,
Видит она у реки рыцаря в латах.

встречает незнакомого рыцаря,

39 Друг ли он? враг ли он?
Сердцем зыблясь меж надеждой и страхом,
Не дыша,
Ждет красавица, что с нею станется.
А рыцарь спускается к берегу,
На ладонь опускает голову,
В тяжкой думе
Недвижимый, как каменная скала.

40 Не час и не два
Скорбный рыцарь не подымал лица,
А потом
Голосом, перехваченным вздохами,
Томные изливает он сетованья.
От которых дрогнул бы камень и смягчился тигр.
Щеки его были, как два ручья,
Грудь — как Этна.

41 «Ах, жестокая дума, лед и пламень моей души
(Так сказал он), ты грызешь меня и точишь!
Что мне делать? Пришел я слишком поздно,
А другой доспешил уже до плода:
Я добился только слова, только взгляда,
А другой стяжал всю добычу.
Ни цветка, ни плода мне на долю, -
Отчего же все о ней крушится сердце?

42 Девушка подобна розе — -[15]
В саду, на родимой ветке,
В беспечном, уединенном,
Безопасной от пастуха и стада:
Нежный ветер и роса рассвета
И земля и влага к ней благосклонны;
Только те, кто влюблены и любимы,
На груди и в кудрях ее лелеют;

43 Но едва сорвется
С зеленого стебля материнской ветви —
И красу, и прелесть, и славу пред людьми и богом —
Все она теряет.
Девушка, отдавши другому
Тот цветок, что лучше света и жизни, —
Уже ничто
Для иных сердец, о ней пылавших.

44 Для иных — ничто,
А единым, кому далась она, — любима?!
Ах, судьбина немилостивая и злая:
Другим — торжество, а мне — изнеможенье?
Мне ли она не милее всех,
Мне ли с ней расстаться, как с душою?
Лучше пусть иссякнет моя жизнь,
Если я не в праве любить прекрасную!»

узнает в нем Сакрипанта

45 Если спросите, кто он был,[16]
Проливавший эти слезы над рекою,
Я скажу вам — это был Сакрипант,
Царь Черкесский и труженик страсти;
И добавлю — только любовь
Есть виною его терзанья.
Он был в сонме влюбленных в Анджелику,
И теперь она его признала.

46 От восточного предела к закатному
Вела рыцаря его любовь.
Он услышал в Индии (с какою болью!),
Что она за Роландом ушла на запад;
И узнал во Франции: император
Наложил на красавицу запрет,
Чтоб сберечь ее лучшему поборнику
Франкских лилий против черных мавров.

47 Он пришел в королевский стан,
Он услышал о битве, плачевной Карлу,
Искал следов Анджелики,
И доселе не мог сыскать.
Новое это горе
Умножило его страстную муку,
И слова его стенаний могли бы
Тронуть солнце на небесной тропе.

и решается довериться ему.

48 И вот тут-то,
Между тем, как он сетует и страждет,
И очи его — жарких два потока,
И речи его нет нужды пересказывать, —
Своенравная его судьбина
Их доносит до слуха Анджелики.
Так в час, так в миг
Больше достигается, чем в тысячу лет!

49 Чутко ловила красавица
Слова и вздохи
Неизбывной его любви.
Не впервые она это слышала,
Но, тверда и холодна, как камень,
Не склонялась до жалости,
Гнушаясь всеми,
Никого не почитая ее достойным.

50 Лишь здесь, одна, в лесу —
В нем она увидела провожатого.
Ведь в воде по горло,
Лишь упрямец не закричит о помощи.
Упустив случай,
Где найти ей защитника надежнее?
Знала она давно и долго:
Всех любивших ей вернее был этот царь.

51 Впрочем, не о том она думала,
Чтоб из гложущих мук изнять влюбленного,
И былую боль
Вожделенною воздать ему радостью —
Нет: обманную выдумку сплетает она в уме —
Лишь столько внушить ему йадежды,
Чтобы нынче он послужил ей,
А там вновь она станет горда и тверда.

52 И вот из густых кустов,[17]
Прекрасная и нежданная,
Как на сцене
Диана или Венера из рощи или из грота,
Является она со словами:
«Мир тебе! Ниспошли тебя Всевышний
Быть защитником нашей чести;
А что ложно обо мне ты думал — забудь!»

53 Никогда так изумленно и радостно
Мать на сына не вскидывала глаз,
Оплакав его, как мертвого,
При вести, что не вернулся он с полком, —
Как изумленно, как радостно
Взвидел растерявшийся сарацин
Царский ее вид, нежную ее повадку
И поистине ангельское лицо.

54 Полный нежности и страсти, спешит он
К своей даме, к своей богине,
А она обвивает ему шею,
Как не стала бы, верно, в своем Катае.
Он при ней, и летит ее душа
В отчий край, в родные приюты,
И вновь в ней жива надежда
Воротиться в свой разубранный терем.

55 Поведывает она обо всем[18]
С того дня, как она его послала
Искать подмоги
У царя сериканов и набатеев;
И о том, как хранил ее Роланд
От гибели, от бессчастья и бесчестья;
И о том, что девический ее цвет
Так же свеж, как в первый день рождения.

56 Что ж, быть может, так оно и было —
Хоть и трудно в то поверить здравому толку;
Но все вмочь тому,
Кто метался и не в таких блужданиях.
Любовь зримое скрывает от зрения,
А незримое являет очам.
Сакрипант поверил:
В горькой доле чего ищешь, тому и веришь.

57 «Ежели Роланд Англантский[19]
Был столь прост, что упустил благовременье, —
Тем и хуже для него, ибо впредь
Уж не быть в судьбе столь щедрому зову
(Думал про себя Сакрипант).
Но я подражать ему не стану,
И того, что уступил он, не брошу,
Чтобы после о том не пожалеть.

58 Я сорву эту утреннюю розу,[20]
Чтобы от времени она не увяла —
Ибо знаю, что для женщины нет
Ничего иного желанней и слаще,
Даже ежели на ее лице
Ужас, и боль, и слезы:
Ни отпор, ни притворный гнев
Не помеха моему замыслу и делу».

Но таинственный всадник убивает Сакрипантова коня;

59 Так сказал он, и уж был наготове
К страстному подступу, — как вдруг
Громкий шум из чащи поражает его слух,
Он с досадой оставляет предприятое,
Вскидывает шлем
(Рыцарь должен быть всечасно при оружии!),
Уздает коня, садится в седло
И хватает копье наперевес.

60 И вот на опушку въезжает всадник,
Вид у него удалой и гордый,
Плащ, как снег,
Над гребнем шлема — белый султан.
Сакрипант, в досаде,
Что пришлец перебил ему дорогу
К лучшей из услад,
Смотрит на него свысока и мрачно.

61 Всадник ближе; наш царь бросает вызов
В жажде ссадить его с седла;
Тот не хочет уступать ему ни на волос
И готов себя показать;
Обрывает его гордые угрозы,
Наставляет копье, шпорит коня;
Сакрипант срывается, как буря,
И они сшибаются лоб в лоб.

62 Ни львы, ни буйволы так
Не бросаются сшибиться и сцепиться,
Как те рыцари в бешеном их напоре,
Копьями друг другу прободая щиты.
Дрогнула от схватки земля
С травянистых низин до нагих вершин;
И кабы не отменные латы,
Ни один бы не вынес целой грудь.

63 Два коня, не кривя на скаку,
Ударились, как баран в барана;
Конь язычника рухнул мертв,
Хоть и добрым конем считался вживе;
Конь врага тоже пал, но встал,
Боками почуяв шпоры, —
А басурманский простерся на земле,
Всею тяжестью придавив хозяина.

64 А неведомый единоборец,
Стоя прям над соперником и конем,
Рассудил, что их спор доспорен,
И не стал обновлять борьбу —
В лес по прямой тропе
Удаляется он, отдав поводья,
И когда язычник вызволился из-под бремени,
Тот был уже за версту.

65 Как пахарь, оглушенный молнией,[21]
Лишь отгрянет гром,
Встает с борозды, куда его бросило
Рядом с его мертвыми волами,
И глядит на сосну, уже без гордой вершины,
Которой он так любовался издали, —
Так спешенный Сакрипант
Поднимается с земли пред Анджеликой.

66 Он вздыхает, он стонет, но не с того,
Что сломал себе ногу или вывихнул руку,
А единственно сгорая стыдом —
Не случалось ему так ни прежде, ни после!
Мало, что он упал, —
Из-под тяжести вызволяла его дама!
Он был без слов;
Но она воротила ему дар речи.

67 «Полно! — молвила она, — не поддайтесь горю!
Что упали вы — не ваша вина,
А коня, которому бы нужнее
Отдых и корм, чем ратные труды.
И соперник ваш не венчался слаэой,
А явил себя проигравшим бой,
Ибо видела я сама —
Первым он оставил поле брани».

это была Брадаманта, сестра Ринальда.

68 Но меж этих ее утешений
Подъезжает к ним вскачь на тяжелой лошади,
Рог через плечо, сума на боку, —
Посыльный, утомленный и хмурый,
И поровнясь с Сакрипантом, вопрошает,
Не проехал ли в лесу
Рыцарь с белым щитом
И с белым перьем на гребне шлема?

69 Сакрипант в ответ: «Видишь сам —
Это он свалил меня и скрылся.
Объяви же мне его имя,
Чтоб я знал, от кого я пеш!»
А гонец: «На такой вопрос
Я не задержусь ответом —
Знай: выбила тебя из седла
Доблестная рука прекрасной дамы.

70 Громка ее удаль, громче того красота,[22]
Имя ее знаменито:
Это Брадаманта
Подсекла завоеванную тобою славу».
Так сказав, отпускает он поводья,
А нерадостный сарацин
Не знает, что сказать и что сделать,
И лицо его в пожаре стыда.

71 Тяжко и тщетно
Думает он, что же случилось,
И все видит: победила его женщина,
И чем дальше, тем ему больнее.
Молча, без слов
Взбирается он на Анджеликина коня,
А девицу сажает на круп —
Ждать до лучшего случая и места.

Тут к Сакрипанту выбегает Ринальдов конь,

72 Не проехали они и часу,
Как слышат по окрестному лесу
Такой шум и треск,
Что как дрожью задрожала вся чаща;
И явился им могучий конь,
Раззолоченный, в пышном чепраке, —
Он несся вскачь через рвы и ручьи,
И круша стволы, пролагал себе дорогу.

73 «Если пыль и гуща ветвей
Не помеха моим очам, —
Говорит красавица, — то это Баярд
С треском ломит свой путь сквозь чащу.
Да, это Баярд —
Он понял, что мы в нужде
С одной лошадью, неладной для двоих,
И примчался сюда нас вызволить».

74 Черкес, сойдя, подступает к скакуну,
Простирает руку к узде —
Задними ногами тот бьет в ответ,
Переворотясь быстрее молнии;
Но копыта минуют цель —
Не то горе было бы витязю!
Такие копыта были у коня,
Что раздробили бы и медную гору.

75 А конь кротко бежит к красавице,[23]
По-человечьи смирен и повадлив,
Словно пес, что с трех дней разлуки
Скачет, радуясь у хозяйских ног, —
Баярд помнил,
Как в Альбракке он кормился из рук ее,
А она тогда любила Ринальда,
А Ринальд был глух и жесток.

76 Левою рукою берет она повод,
Правой треплет коню гриву и грудь,
И разумный конь
Повинуется ей, как агнец.
Сакрипант не теряет времени —
Он верхом, он взял Баярда в шпоры;
А красавица на своей лошади
Вновь из-за седла собралась в седло.

а за ним и сам Ринальд.

77 Но случайно оборотясь,
Видит она пешего исполина в гулких латах
И в гневном омерзении
В нем угадывает Амонова сына.
Больше жизни он ее любит и желает,
А она от него прочь, как журавль от сокола.
Прежде он ненавидел, она любила —
Ныне же они обменялись участью.

78 А виною тому были два источника,[24]
Источавшие влагу, по-разному волшебную:
Оба в Арденнах, оба друг близ друга,
Но один льет в душу любовное желанье,
А кто пьет из другого — избывает страсть,
И прежний его жар обращается в лед.
Ринальд пил из одного, и гнетет его любовь,
Анджелика из другого, и гонит ее ненависть.

79 Эта влага, этот тайный яд,
Любящего неволящий к ненависти
Омрачает ясные очи
Анджелики, завидевшей Ринальда, —
И дрожащим стоном, с плачевным ликом
Заклинает она Сакрипанта
Не ждать подступающего героя,
А бежать и спасти ее от плена.

80 «Неужели, — молвит черкешенин, — [25]
Неужели мне так мало веры,
Что я вовсе нехорош и негож
Оберечь вас от вашего гонителя?
Неужели у вас уже не в памяти
И Альбракка, и битвенная ночь,
Где один, без лат,
Был щитом я вам от толп Агрикана?»

81 Та молчит, не зная, как быть,
В страхе видя, что Ринальд уже на подступе
И уж издали грозит сарацину,
Потому что узнал под ним коня
И узнал тот ангельский лик,
От которого сердце его в пламени, —
Но что стало меж двумя гордецами,
Я скажу вам в следующей песне.

ПЕСНЬ ВТОРАЯ (ПИНАБЕЛЬ)

Песнь II

Битва Ринальда с Сакрипантом (на первом планеконная, на второмпешая). Слеваповорачивающаяся в бегство Анджелика, справа сзадибес разнимает сражающихся

Вступление.

1 Ах, неправедный Амор, почему
Так часто не смыкаются наши желанья?
Почему, вероломный, тебе любо
Видеть несогласие меж сердец?
Ты от легкого чистого ручья
Гонишь меня в темную пучину —
От той, к кому рвется моя любовь,
Шлешь любить ту, которой я противен.

2 Чрез тебя и Ринальду мила Анджелика,
А он ей и мерзок и отвратен;
А когда она его, любуясь, любила,
Это он отвечал ей черной ненавистью.
Как он мучитсяо том, как жалеет!
Воздалось ему мерой за меру —
Она так его теперь гнушается,
Что ей смерть желанней, чем он.

Ринальд бьется с Сакрипантом

3 Ринальд горделиво кричит черкесу:
«Прочь с коня моего, разбойник!
Я терпеть не привык:
Кто возьмет у меня мое — поплатится!
И девицу я тебе не оставлю —
Это был бы грех:
И добрый конь и прекрасная дама —
Не для такого разбойника, как ты!»

4 «Лжешь, что я разбойник, — [26]
С той же спесью кричит черкес. —
О тебе такая молва,
Что ты сам разбойник куда похлеще!
Попытаем же, кто достойней
И красавицы и коня, —
Ибо я в одном с тобой един:
Что прекрасней ее нет в целом свете».

5 Как зубастые два пса
Из-за зависти или иной вражды
Сходятся, скрежеща
И кося глазами, красными, как угли,
Чтоб с хриплым рыком и шерстью дыбом
Вонзить друг в друга яростные клыки, —
Так от криков и попреков к клинкам
Шли черкес и сын Амона Клермонтского.

6 Один пеш, другой вскачь —
Но от этого лучше ли сарацину?
Ничуть: едва ль
Не бессильней он несвычного отрока:
Природному повинуясь чутью,
Конь Баярд не хотел задеть хозяина,
И не мог черкес ни шпорой, ни поводом
Ни на шаг его двинуть, куда хотел.

7 Он его гонит, а тот встает;
Он ему «Стой!», а тот в рысь и вскачь;
Нагибает голову между ног,
Бьет копытом, играет хребтом;
Видит басурман,
Что не время укрощать своенравного,
Опирается на луку,
Привстает и соскакивает о левый бок.

8 Как избавился он легким прыжком
От Баярдова упрямого бешенства,
Так и началась
Эта славная схватка лихих двух рыцарей.
Меч звенит о меч, то вверх, то вниз, —
Млат Вулкана и тот не так быстр
В дымной пещере
Над ковальней, где куют перун Юпитеру.

9 То с размаху, то в упор, а то с хитростью —
По ударам видно искусников игры;
То они распрямятся, то сожмутся,
То прикроют себя, то приоткроют,
То надвинутся, то отступят,
Отразят, уклонятся,
Идут по кругу, —
Где один отшагнет, тут же встанет другой.

10 Вот, вскинув меч,[27]
Рушится Ринальд на Сакрипанта;
Тот подставляет щит —
Костяной под пластом каленой стали;
Меч Фусберт врубается в его толщь,
Гулом отзывается лес,
Сталь и кость разлетаются, как льдинка,
И стоит сарацин с онемелою рукой.

Анджелика в страхе бежит,

11 Как увидела боязливая красавица
Этот ярый крушительный удар,
Искажается красота ее страхом,
Как у жертвы, когда близится казнь,
И она не желает медлить,
Чтоб не стать добычей Ринальда —
Того Ринальда,
Что противен ей так, как она ему мила.

встречает отшельника,

12 Повернув коня,
Она гонит его трудною тропой в гущу леса,
Поминутно оборачиваясь, бледна,
Словно уже Ринальд у нее за плечами.
Недолго так проскакав,
Встречает она в лесной лощине
Отшельника, богомольного и кроткого,
С длинною до пояса бородой.

13 Исхудалый годами поста,
Медленно он ехал на ослике,
И, казалось, душа в его лице
Являла уединенную ясность.
Пред нежным обликом
Девушки, представшей на его пути,
Хоть давно увядший и немощный,
Дрогнул он любовным состраданием.

и тот вызывает демона,

14 А она его спрашивает,
Где есть путь ей к морю и к пристани
Она хочет покинуть Францию
И не слышать даже имени Ринальда.
Наш чернец умел волхвовать:
Ободряющим словом
Он сулит ей избавление от невзгод
И протягивает руку к своей суме.

15 Достает он книгу, а книга была волшебная:
Чуть прочел он в ней первый лист,
Как явился дух в обличье прислужника
И покорно внял его веленьям:
Связан писаным словом,
В тот понесся он лес, где лицом к лицу
Не давали друг другу спуску наши рыцари,
И отважно бросился между ними.

который разнимает бойцов.

16 «Ради бога! — вскричал он, — скажите мне:
Если даже кто кого из вас зарежет,
Что вам проку
От надсады такой борьбы,
Если граф Роланд без спора и боя,
Не прорвав ни одной кольчуги,
Нынче мчит в Париж
Ту красавицу, за которую вы бьетесь?

17 Я Роланда повстречал за версту,
Он скакал с Анджеликою в Париж,
Тешась и смеясь,
Что ваш спор останется без награды.
Так не лучше ли,
Пока близко, пуститься им вслед,
Ибо где ни где, а в Париже
Он не даст вам на нее и взглянуть».

18 Видели бы вы,
Как смешались омраченные поединщики,
Как корили они себя: где глаза их и ум,
Что они вдались в обман сопернику?
Но вот храбрый Ринальд шагает к коню,
Дышит жаром, и бешена его клятва:
Если только настигнет он Роланда —
Вырвет сердце у него из груди.

19 Он подходит к Баярду.
И вскидывается в седло, и пускается вскачь,
Не сказав «прости», не позвав за седло
Пешего, оставшегося в чаще.
Ярый конь под хозяйскими шпорами
Все крушит и сносит на бегу —
Ни рвы, ни реки, ни скалы, ни сучья
Не своротят его с пути.

20 Не дивитесь, государь мой,[28]
Что так быстро Ринальд овладел конем,
Столько дней догоняв его напрасно,
И не могши дотянуться до повода.
У коня был человечий ум,
И не зря он несся в такие дали,
А затем, чтобы привести господина
К даме, о которой так громко тот страдал.

21 Ускользнувшую из Наимова шатра[29]
Уследил Анджелику скакун —
В тот час без седока,
Ибо рыцарь сошел с его седла
На тот самый бой,
Где равно были неистовы Ринальд и Руджьер;
И с тех пор не сбивался наш конь с ее следов
В жажде воротить ее влюбленному.

22 Чтоб его завлечь в ее места,
Он маячил ему в долгом лесу,
А вскочить в седло не давал,
Чтобы тот не своротил его с дороги.
Это он
К ней доставил Ринальда и раз и два,
И напрасно: встал на пути
Один раз Феррагус, а другой раз — черкес.

Ринальд скачет искать Роланда,

23 А теперь и он поверил демону,
Сбившему Ринальда на мнимый путь,
И понес свою конскую службу,
Как всегда, и твердо и послушно.
Ринальд шпорит коня к Парижу
Жгут его гнев и страсть,
И не то, что конь,
А и ветер ему кажется медленным.

24 Чтоб сойтись с Англантским героем,
Даже ночью он не хочет привала —
Столько веры в нем в пустые слова
Вестника лукавого чародейства.
Так он скачет от зари до зари,
И вот перед ним открылись
Те места, куда бедствующий Карл
Свел остаток пораженного воинства.

но Карл посылает его вместо этого в Англию

25 В ожидании боя и осады
От ливийского короля,
Он спешил скликать храбрых и отважных,
Крепить вал, рыть ров;
Ничего не упускал император
Сильного к обороне,
И решил он призвать к себе из Англии
Новый люд для нового стана,

26 С новой ратью выйти на брань,
Перебросить жребий битвенной удачи, —
И Ринальда он тотчас шлет в Британию,
В ту, что нынче — английский край.
Сетует паладин —
Не из неприязни к той земле,
А с досады, что Карл его торопит
И ни дня не дает ему промедлить.

27 Недоволен, как никогда,
Был Ринальд, которому отказывали
Искать светлый лик
Той, что вынула ему душу из тела.
Но, покорный Карлу,
Тотчас он тронулся в путь,
В несколько часов приспел в Кале,
В тот же день взошел на корабль,

В пути Ринальда застигает буря,

28 Кормчим наперекор
Выплыл в море, чтоб скорее вернуться, —
А море было смутным и шумным
И зримо грозило грозою,
И вот вознегодовавший
Ветер вздыбил злобную бурю,
Валами со всех сторон
Охлестывая по самую мачту.

29 Быстро моряки
Свивают широкие паруса,
Чтоб вернуться к пристани,
Откуда в недобрый отчалили они час;
Но «Нет! — свирепеет ветер, —
Не к лицу мне ваше своеволье!» —
И ревет, и свищет, и грозит крушеньем,
Если поплывут не по его гону.

30 То в корму, то в нос
Бьет неистовый все круче и круче;
Мечется корабль на малых парусах,
И его несет в открытое море...
Но как должен я выплесть
Из разных нитей — разную ткань,
То покину я Ринальда на волнуемой корме,
А вернусь к сестре его Брадаманте.

Тем временем Брадаманта в поисках Руджьера

31 Это та знаменитая дева,[30]
От которой пал Сакрипант,
Достойная сестра своего брата,
Дочь Амона и герцогини Беатрисы.
Ее мощь и пыл
Были столь же любы Карлу и франкам
(Есть ли выше хвала?),
Как прославленная доблесть Ринальда.

32 А влюблен в нее был герой,[31]
Рожденный от Руджьерова семени
Злополучной Аголантовой дочерью;
Вместе с маврами пришел он за их царем.
И он не был отвергнут, в сердце девы
Не медвежья текла кровь и не львиная;
Но один лишь раз им дозволила судьба
Увидеться и перемолвиться.

33 И теперь Брадаманта искала милого
Своего Руджьера, сына Руджьера,
Без единого спутника в путях,
Но спокойна, как с тысячною стражей.
И вот,
Бросивши черкеса в грязь лицом,
Миновала она лес, а за лесом горный кряж,
И выехала к дивному источнику.

встречает Пинабеля

34 Он струился среди чистого луга
В сени древних тенистых деревьев,.
Добрым шелестом звавших путников
Здесь испить и здесь отдохнуть;
А зеленый холм по левую руку
Их хранил от полуденного зноя.
Но, оглядевшись вокруг ясными очами,
Вдруг заметила воительница рыцаря.

35 Он сидел под лиственной сенью
На зеленом, белом, желтом, красном,
Один, безмолвен, задумчив
Над прозрачно льющеюся струею;
Щит и шлем висели на ветке бука,
Конь стоял, привязан к стволу;
Очи долу, влажные взоры,
Все являло томность и скорбь.

36 Общее людское желанье
Слышать новое о чужих заботах
Побуждает девушку спросить,
Отчего он, рыцарь, так печален?
И тот не остался скрытен
Пред учтивой просьбой
И достойным облцком той,
В ком увидел он юнца-удальца.

Он рассказывает, как волшебник Атлант похитил его даму

37 «Сударь (так он начал), я держал мой путь[32]
С пешими моими и конными
В императорский стан, где на выходе из гор
Карл Великий ждал напасть на Марсилия;
И со мною была юная красавица,
О которой пылало мое сердце.
Но у города Родонны нам предстал
Латный воин на крылатом коне;

38 Смертный ли, адское ли исчадье,
Но, завидев прекрасную мою милую,
Он, как хищник,
Соколом на дичь,
Пал, взлетел, и в единое мгновенье
Трепетная была в его руках.
Не успел я вспомниться,
Как лишь крик моей дамы слышался с высоты.

39 Так разбойный коршун
У курицы умыкает цыпленочка,
А она вне себя, недоглядевши,
Тщетным криком кудахчет ему вслед.
Как мне было догонять похитителя?
Я в горах, везде отвесные кручи,
Конь устал и еле двигает ноги
По мучительным каменьям трудных троп.

40 Мне казалось, было бы легче,
Чтобы сердце мне вырвали из-под ребер!
Я оставил моих бойцов
Без вождя продолжать свой путь,
А сам, путеводимый Любовью,
По откосам; где было способнее,
Стал держать туда, куда хищник унес
Мой покой и мою утеху.

41 Шесть дней я шёл от зари до зари
По кручам и склонам, чуждым и грозным,
Без дорог, без троп,
Без следа ноги человечьей, —
И пришел в заброшенный дикий дол
Меж каменных гор и черных берлог,
И там был утес, а на утесе замок,
Неприступный, крепкий и дивно прекрасный.

42 Издали сиял он, как пламя,
Не кирпичным был он и не мраморным;
А как ближе подошел я к его сиянью,
Он предстал еще чудесней и прекрасней.
После я узнал: это работные демоны,
Повинуясь заклятьям и куреньям,
Возвели эти стены из булатной стали,
Кованой в аду и каленой в Стиксе.

43 Такой гладью сияла сталь,
Что не брала ее пятнистая ржавчина.
Здесь-то и укрывался злой хищник,
И отсюда он рыскал днем и ночью,
Без помехи в своих разбоях —
Тщетны крик и проклятья ему вслед.
Здесь замкнул он мою даму, мое сердце, —
Больше нет мне надежды ее вернуть.

44 Бедный, лишь издали смотрел я[33]
На утес, затаивший мое счастье —
Как лиса, которая слышит
Писк лисенка в орлем гнезде,
А без крыльев достать его не может,
И теряется, и мечется вокруг.
Крут утес, еще круче — стены;
Только птице взлететь в такую высь.

и как бились с волшебником Руджьер и Градасс.

45 Так я медлил, и вдруг я вижу:[34]
Двое витязей, а ведет их карлик.
Вмиг желанье мое вспыхнуло надеждой,
Но и та и другое были тщетны.
Это были два отважных героя —
Градасс, сериканский царь,
И Руджьер, юный удалец,
Что в чести при африканском владыке.

46 „Эти двое, — сказал мне карлик, —
Собрались померяться силой
С владетелем этого замка,
Небывалым всадником четвероногой птицы".
Я воскликнул: „О, господа,
Сжальтесь над горькой моей бедою,
В час победы (на нее моя надежда!),
Умоляю, воротите мне мою даму!"

47 Я поведываю о своей утрате,
Слезы подтверждают мою боль;
Они многие сулят мне посулы
И спускаются к замку с крутизны, —
А я остаюсь видеть бой вдалеке
И молить небеса об их победе.
Перед замком было ровное место
Шириной в два переброса камнем;

48 Там, у подножия утеса,
Двое спорили, кому биться первым.
То ли жребий помог Градассу,
То ли меньше это было дорого Руджьеру,
Но вот сериканский царь
Трубит в рог, отгрянули скалы и стены,
И является из ворот
Латный рыцарь на крылатом коне.

49 Взлетал он понемногу,
Как перелетный журавль,
Разбежавшись, вздымается над землей
На локоть, на два,
А потом распахнет свои крылья,
И уже за ними не уследить.
Так колдун плещет взмахами в такую высь,
Где не реют и орлы.

50 А в урочный миг поворотил он коня;
Сложа крылья, тот прянул вниз —
Так бьющий сокол
Рушится взять горлинку или утку;
Всадник, взяв копье вперевес,
Грозным шумом рассекает воздух —
И еще не взвидел его Градасс,
Как сотрясся от удара и раны.

51 Бьет в Градасса волшебниково копье —
А Градасс разит лишь праздный воздух.
Потому что бивший уже
Отлетел поодаль,
Но удар его бросил на траву
Славную альфанскую кобылицу —
Была у Градасса альфанская кобылица,
И лучше ее не хаживало под седлом.

52 До звезд взвился колдун,
И кружит, и низлетает вновь,
И разит не чающего Руджьера,
Руджьера, что весь в тревоге о Градассе.
Руджьер покачнулся от удара,
На шаг отшатнул коня,
А когда размахнулся для ответа,
Тот уже маячил в вышине.

53 То он на Градасса, то он на Руджьера,
То в лоб, то в грудь, то в хребет,
А они к нему тянутся впустую —
За летучим не уследить.
Он витает широкими кругами,
Одному грозит, а другого разит,
И обойм так мелькает в очи,
Что они не знают, откуда ждать.

54 Двое на земле, один в небе —
Так они сражались до поры,
Когда темная пелена
Обесцветила всю земную красу.
А потом было вот что — расскажу без примолвки,
Что видел, что знаю, а убеждать не стану,
Такое чудо
Больше похоже на ложь, а не на быль.

55 Щит в руке подоблачного всадника
Весь был скрыт дивным шелковым платом,
Я не знаю, зачем так долго
Он держал его под таким покровом,
Ибо кто его увидит открытым —
Тот вмиг ослеплен,
И падает, как падает мертвец,
В добычу волшебнику.

56 Щит горел, как камень-огнеок —
Нет на свете светлее света!
Блеск вмиг сбил с ног
Всех не видящих и не помнящих.
Я был вдали, но и я лишился чувств
И очнулся лишь по долгом времени:
Ни рыцарей не было, ни карлика,
Пусто поле, во мраке холм и дол.

57 И я понял, что чародей
Одним махом прибрал к рукам обоих,
Огнеоким лишив сияньем
Их — свободы, а меня — надежды.
И сказал я „прости" темнице,
Где томится моя душа.
Рассудите же, какая невзгода
На путях Любви сравнится с моей?»

58 Молвив, рыцарь вновь затих в тоске,[35]
О причине которой он поведал.
А был это граф Пинабель,
Сын Ансельма с Высокого Берега.
В своем Майнцском вероломном роде
Не хотел он знать ни верности, ни чести;
Всеми черными, всеми гнусными пороками
Был равен другим и больше других.

Брадаманта хочет идти спасать Руджьера

59 С меняющимся лицом
Слушала красавица графа Майнцского
С первого же слова о Руджьере
Просияла она ликованьем;
Но при вести, что он в заточении,
В ней вскипела вся любовная жалость
И она велит повторять рассказ
Раз и два, и снова, и снова.

60 А когда все предстало ей ясно,
Она молвила: «Рыцарь, не печалуйся —
Мой приход может стать трбе счастьем,
А этот день — днем большой удачи.
Двинемся в те алчные стены,
Где сокрыто такое сокровище —
И труды наши не будут напрасны,
Если только не изменит нам Фортуна».

61 Тот в ответ: «Это значит, я должен вновь
Протоптать эти горы, а ты — за мною?
Что ж, потерявши все,
Мне не жалко терять и этот труд!
Но тебе по этим скалам и росщелям
Прямая дорога — в плен!
Пусть так! Не пеняй же, —
Я предостерег, но ты пошел».

62 Так сказал он, и сел на коня,
И повел отважную вслед себе,
Для Руджьера не дрогнувшую перед тем,
Что колдун ее убьет или похитит, —
Как вдруг — гонец
С громким криком «стой! стой!» —
Тот самый гонец, который
Объявил черкесу его соперника.

63 У гонца к Брадаманте были вести,[36]
Что от Монпелье и Нарбонны
По самые Мертвые Воды
Берег вскинул кастильские стяги,
Что худо городу Марселю
Без своей заступницы,
И он просит совета и подмоги,
И вверяется только ей.

64 Этот город и с ним все земли[37]
От моря до Роны и Вара
С верою и надеждою
Государь вручил дочери Амона,
Дивясь ее доблести
Всякий раз, как видел ее в ратоборстве.
Вот из этого Марселя
И приспел к ней гонец с мольбой о помощи.

65 Юная колебалась меж «да» и «нет»:
Вернуться или не вернуться?
Оттоль зовет честь и долг —
А отселе жжет любовное пламя.
Но решает она делать, что сдумано, —
Спасти Руджьера из колдовных стен,
А не станет сил —
То хоть разделить с ним неволю.

но Пинабель замышляет на нее зло

66 Умными отговорками
Отпустивши вестника довольным,
Она тронула коня в дорогу
Вслед Пинабелю, который был нерадостен
Узнать, что она из такого рода,
С которым вражда у них и явная и тайная,
И что не миновать ему беды,
Как проведает она, что он из Майнца.

67 Между Майнцским домом и Клермонтским домом[38]
Давний и ненасытный зиял раздор,
И не раз они сходились на брань,
И без меры было пролито крови.
Вот и задумал вероломный граф
Беспечную девицу предать беде,
При первом случае бросить ее одну,
А себе искать другой дороги.

68 И врожденная вражда, и сомненье, и страх[39]
Так теснились в его уме,
Что не уследил он, как сбился с пути
И забрел в самый темный лес —
А среди того леса был горный кряж
С голою кремневой вершиною.
Между тем дочь Дордонского Амона
Следует за ним, не отставая ни на шаг.

69 Как увидел он вокруг густую чащу,
Так замыслил отделаться от спутницы
И молвит: «Пока не стемнело,
Лучше нам податься к пристанищу —
Помнится мне, за этою горою
Есть долина, а в ней привольный замок.
Подожди меня здесь, а я с этой кручи
Уверюсь в нем своими глазами».

70 Так сказав, погоняет он коня
Ввысь, к самому каменному острию,
Озираясь, нет ли сторонних троп,
Чтоб скрыть свой след от наездницы?
И вот в скале ему является пещера
Вглубь на тридцать с лишним локтей,
За уступами, резаными и рублеными в камне,
А внизу была дверь.

71 Дверь была большая и широкая
И распахивалась в просторный покой,
А оттуда шел свет, как будто
Это факел пылал в пустой горе.
Онемел злодей от изумления, —
А тем временем героиня,
Издали страшась потерять его след,
Настигает его над самой пещерой.

и сбрасывает ее в горную пещеру.

72 Увидевши злодей,[40]
Что напрасен вышел первый его умысел
Потерять ее или погубить ее,
Новый и причудливый затеял ков.
Он вышел к ней, он позвал ее
Туда, где в горе был пустой провал,
И сказал ей, что в глубине
Видел он красавицу-девицу;

73 Ясный лик, богатый наряд
Обличали в ней знатную породу,
Но была она смутна и печальна,
Словно не по воле томилась в плену.
Что с нею? —
Он стал уже спускаться, чтоб узнать,
Но тут встал из глуби
Некто яростный и повлек ее внутрь.

74 Брадаманта
В безоглядной своей отваге
Поверила Пинабелю
И рванулась помочь красавице,
Но не знала, куда шагнуть.
Вскинув взгляд на ветвистый вяз,
Отсекает она мечом своим длинный сук
И спускает его в расселину.

75 Срубленный конец
Отдает она держать Пинабелю,
А сама опускает ноги в пропасть
И всем телом повисает на руках.
Улыбнулся Пинабель и спрашивает,
Удобно ли так ей спрыгнуть? —
А потом, разжав и вскинув руки:
«О, как жаль, что с тобой не весь твой род!»

76 Но иначе приключилось с невинною,
Рушась по каменьям,
Первым ткнулся в дно крепкий ее сук;
Он сломался, но сдержал юную латницу,
И она им сбереглась от погибели.
Оглушенная, лежит она в пещере, —
Но об этом доскажу я в третьей песни.

ПЕСНЬ ТРЕТЬЯ (ДУХОВИДИЦА)

Песнь III

Пещера Мерлина: справаБрадаманта с Мелиссой у Мерлиновой гробницы, слевасмотр грядущих потомков Брадаманты.На поверхности землиуезжающий с места преступления Пинабель, дальшеМелисса провожает Брадаманту в дальнейший путь

Вступление.

1 Кто мне даст голос, кто мне даст речи,
Достойные избраннейшего предмета?
Кто даст крылья моему стиху
Возлететь до моего высокого замысла?
Жарче привычного
Ныне должен вспыхнуть огнь в моей груди:
Эта песня — для моего покровителя,
И поет о тех, кому он внук и правнук.

2 Меж всех светлейших владык,
Небом избранных править землей,
Ты не видел, Феб, озаритель мира,
Никого славней ни в брани, ни в мире,
Никого, чья знатность
Столько лет цвела и будет цвести
(Если правду мне пророчит вдохновение),
Пока звезды в небе кружат свой хоровод.

3 Чтоб по чести воздать им честь,[41]
Не моя мне надобна лира,
А твоя, на которой по сраженье неистовых гигантов
Ты восславил державца небоздания.
Дай мне лучший резец
Для такого благородного камня —
И вложу я в дивные черты
Весь мой труд, весь мой дар.

4 А теперь неумелым долотом
Я, снимаю лишь первую каменную стружку,
Лишь в надежде, что опыт и усердие
Не оставят мой труд до совершенства.
Но пора: вернусь
И к тому, кого не спасут ни шлем, ни латы, —
К Майнцскому Пинабелю,
Чаявшему погубить свою спутницу.

Пинабель отъезжает,

5 Рассудив, что дева
Сгинула на дне безмерной пропасти,
Вероломный с бледным лицом
Отошел от порога скорби и скверны,
Торопясь взмостился в седло,
А как всякая нечистая совесть
Громоздит злое дело на злое дело,
То уводит он с собой Брадамантина коня.

а Брадаманта попадает в пещеру Мерлина

6 Так оставим же его
Ковать ковы другим на свою пагубу, —
Обратимся к той, кого он предал
Разом и смерти и каменной могиле.
Когда встала она, оглушенная
От ушибов о крутые каменья,
То вошла она в дверь,
А за дверью была вторая пещера больше первой

7 Просторная, четвероугольная,
Была она, как благолепная храмина,
Вставшая алебастровыми столбами
Редкого и дивного зодчества.
Посредине высился приглядный алтарь,
Перед ним возжена была лампада,
И свет ее, блещущий и ясный,
Разливался и в тот покой, и в этот.

Ее встречает Мелисса,

8 Богомольным смирением[42]
Осеняет деву святой приют,
И она, преклонив колени,
Сердце и уста возносит к Господу.
Вдруг скрипнула невидная дверца,
И выходит из стены к ней женщина,
Волосы распущены, босая, без пояса,
И по имени привечает Брадаманту.

9 «Благородная Брадаманта,[43]
Не без божьей воли ты здесь!
Мне давно тебя предвестил
Прорицательный дух Мерлина,
Молвив, что нечаянным путем
Ты придешь ко святым его останкам —
И осталась я здесь открыть тебе,
Что судили тебе небеса.

10 Это древний памятный грот Мерлина,[44]
О котором, верно, ты слыхивала, —
Здесь иссек его мудрый волхв,
Здесь обманут был Дамою Озера,
Здесь и гроб, где иссохла его плоть,
Где в угоду ее уговору
Он возлег живой
И остался мертвый.

11 Но и в мертвом теле жив вещий дух
До самого часа, когда судная труба
Грянет звать и гнать
Тех, кто ворон, и тех, кто голубь.
Жив в нем голос, и ты сама услышишь,
Как он всходит из мраморной гробницы,
На всякий спрос
Возвещая и о бывшем и о будущем.

12 Много тому дней, как из дальних стран
Я пришла к его мавзолею,
Чтобы изъявил мне Мерлин
Темную тайну моих забот;
А в желанье видеть твое лицо
Я осталась на месяц сверх урока,
Ибо он, нелгущий,
Мне назвал этот день твоего прихода».

13 Смущенно стояла дочь Амона,
Молча силясь вместить услышанное;
Чудеса теснили ее душу,
И она не знала, спит или не спит.
Скромно опустив стыдливые вежды,
Только она и промолвила:
«Чем я причинна,
Что пророки пророчат мой приход?»

14 И, радостная небывалому,
Пошла она вслед за волшебницей
К гробнице,
Сокрывавшей Мерлинов и прах и дух.
То был саркофаг из твердого камня,
Гладкий до блеска, красный, как пламя,
Бросавший свет
На все подземелье, не видевшее солнца.

15 Мраморы ли бывают такие,
Что, как факелы, прогоняют тьму,
Или то заклинанья, куренья
И знаки, начертанные по звездам
(Наверное, так!),
Оживляли великолепие
Чудной резьбы и красок,
Венцом облегших святыню.

Мерлин возвещает Брадаманте и Руджьеру стать родоначальниками Эсте,

16 А едва Брадаманта занесла стопу
На порог заветной часовни, —
Живой дух из мертвого тела
Ясным голосом к ней возговорил:
«Благослови Фортуна всякую твою волю,
Благородная и чистая
Дева, от которой взрастает
Многоплодный сев, честь Италии и Вселенной!

17 Древняя троянская кровь[45]
Сольет в тебе два потока
И родит красу, цвет и радость
Всем подсолнечным племенам
Между Индом, Тагом, Нилом и Дунаем,
От южного полюса до медвежьих звезд.
Чтимые явятся в потомках твоих
Вожди, князья, государи;

18 Выйдут из них воеводы и воители[46]
Мыслью и дланью
Древнюю возродить честь
Всепобедного оружия Италии;
Выйдут праведные владыки,
Августу подобные и древнему Нуме,
Благосклонными скиптрами
Оживить золотой первородный век.

19 Во свершение небесной воли
Над тобой, изначально избранной
В брак Руджьеру, —
Смело шествуй своей стезей!
Нет в мире сил
Пошатнуть твой замысел
И спасти от твоего крушительного приступа
Злого вора, замкнувшего счастье твое!»

20 Смолк Мерлин на этих словах,
Чародейке оставив делать дело —
Явить Брадаманте образ
Каждого из ее потомков.
Немало было избрано духов,
Не знаю, из ада или не ада,
И все были здесь,
Разные станом и лицом.

21 Вершительница Брадаманту ведет в притвор,[47]
Где начертан был круг
В полный ее охват
И еще на пядь с каждой стороны.
А чтоб не было обиды от духов,
Осеняет она деву большим пентаклем
И велит стоять, молчать, смотреть, —
А сама, раскрывши книгу, кличет демонов.

перед Брадамантой проходят духи ее потомков

22 И вот из первой пещеры
Вкруг священного.круга теснятся тени,
Рвутся проникнуть, но путь закрыт
Заповедней, чем рвом и валом.
И тогда вереницей они уходят
В тот покой, где почиют мощи Мерлина,
Трижды пред тем
Урочным обходом обогнувши круг.

23 «Если все назвать имена и подвиги
(Говорит Брадаманте заклинающая)
Тех, что под чарами
До рождения своего предстали пред тобой,
То на это не станет целой ночи,
И неведомо, когда мы расстанемся.
Я поведаю лишь о немногих,
Вслед порядку и благому случаю.

от Руджьера

24 Смотри: вот первый,[48]
Так с тобою схожий красой и прелестью,
Начинатель италийского рода,
Понесенный тобою от Руджьерова семени.
Я провижу: от его руки
Обагрится земля понтьерской кровью
В месть за вероломство и предательство
Тем, от коих падет его отец.

25 Пред силою его рухнет[49]
Дезидерий, владыка лангобардов,
И за это примет он под высокую руку
От державной власти Эсте и Калаон.
Вслед ему — вот твой внук Уберт,
Бранная краса гесперийского края,
Не раз и не два
Охранит он от басурманов святую Церковь.

26 Вот непобедимый Альберт,[50]
Столько храмов украсивший трофеями;
С ним Гугон, его сын, что над Миланом
Развернет свой стяг со знаком змей,
И Ассон, который после брата
Примет под руку инсубрийский край.
С Альбертассом, чьи мудрые советы
Изживут из Италии Беренгария с сыном,

27 И которому снизойдет[51]
Кесарь Оттон вручить дочь свою Альду.
Вот новый Гугон — о, славное потомство,
Не сходящее с путей отцовской доблести! —
Это он во имя правого дела
Собьет спесь с заносчивых римлян,
Разорвав тяжкую осаду и вырвав
Из рук их папу и Третьего Оттона.

28 Вот Фольк, — он уступит родичу[52]
Все, что было за ним в Италии,
И пойдет по большое княжество
В сердцевину германской земли.
Он подаст руку саксонскому дому,
Чтобы не пала одна из его опор,
И в чреде материнских наследств
Его внуки помогут роду выстоять.

29 Новый приближается Ассон,[53]
Друг изяществ, а не ратных браней;
С ним Бертольд и Альбертасс, сыновья его:
Первый поразит Второго Генриха,
Страшной влагой немецкой крови
Напитав зелень поля перед Пармой;
А второму станет женой
Чистая и мудрая графиня Матильда.

30 Доблестью стяжал он этот брак,[54]
Ибо многая честь — в такие годы
Половину Италии принять в вено
За внучкою Генриха Первого.
Но вот и Бертольдов милый плод —
Твой Ринальд, стяжатель крепкой славы
Вызволить святую Церковь из неправедных
Рук Рудобородого Фридриха.

31 Вот еще один Ассон, под чьей рукой[55]
Быть Вероне с доброй ее округой,
И его поставят над Анконскою маркою
Четвертый Оттон и Второй Гонорий.
Но никогда я не кончу, если
Каждого буду называть мужа твоей крови
Меж поборников святого престола, и каждый
Подвиг их за апостольскую церковь.

32 Взгляни: Фольк, Обиссон, вновь Ассоны, вновь Гугоны,[56]
Двое Генрихов, отец обок с сыном,
Двое Гвельфов, из которых один
Возьмет Умбрию и княжий плащ Сполето.
И вот — избавитель Италии от кровавых мук,
Слезы в смех обращающий для страждущей —
Это он (показав на Ассона Пятого),
Кем подавлен будет Эццелин,

33 Эццелин, чудовище меж тиранов,[57]
Дьяволовым слывущий отродьем,
Пагуба подданным, разор милой Авзонии,
Извергатель столького зла,
Что пред ним добронравны
Марий, Сулла, Гай, Нерон и Антоний;
И пред тем же Ассоном
Рухнет в прах второй кесарь Фридрих.

34 Будет под благодатным его скиптром[58]
Добрая земля над тою рекою,
Где кликал слезною лирою
Феб сына своего, не управившего свет,
И плакал янтарь из тополей,
И Кидн одевался белыми перьями.
Этот удел за тысячу услуг
Воздаст ему апостольская церковь.

35 А забыть ли брата его Альдобрандина?[59]
Для римского первосвященника
На Четвертого Оттона и присных его,
Досягнувших Капитолия,
Полонивших все окрестные места,
Угрызавших Умбрию и Пицен,
Он, бессильный без многого золота,
Станет сыскивать взаем у Флоренции, —

36 А в залог, не имея большей радости,[60]
Ей отдаст любимого брата;
А потом, вскинув стяг побед,
Разметет германское полчище!
Он воссадит Церковь на престол ее,
Он воздаст поделом Челанским графам
И в служенье высочайшему Пастырю
Кончит дни свои в цветущей поре.

37 Он оставит Ассона, единородного своего,[61]
Наследником Анконе и Пизавру
И каждому городу от Триента
До Исавра, моря и Апеннин,
И тому, что превыше золотой казны, —
Веледушию, доблести и верности.
Все иное Фортуна и дает и берет,
А над доблестью нет ей воли.

38 Вот и Ринальд — тот Ринальд, в котором[62]
Был бы скор блеснуть луч не меньших честей,
Если бы — на горе славным родичам! —
Если бы не злая смерть и завистливая судьба.
Скорбь о нем прозвучала до Неаполя,
Где томится он заложником за отца.
А вослед ему пред тобою Обиссон:
Юный, будет он избран князем после деда;

39 К добрым своим землям он прибавит[63]
Ясный Регий и строптивую Модену;
Такова его будет доблесть,
Что народы дружно призовут его править.
Из сынов его, взгляни, вот шестой Ассон,
Знаменосец креста Христова, —
Он возьмет графство Андрию за дочерью
Сицилийского Второго Карла.

40 А за ним, посмотри, в красе и дружбе[64]
Сонм князей, сиятельный превосходством:
Обиссон, Альдобрандин, Николай Хромой
И Альберт, весь любовь и милосердие.
Промолчу, чтоб не медлить,
Как умножат они власть свою Фавенцей,
А еще отважней — тою Адрией,
Что даст имя неуемной соли моря,

41 А еще — землею, родящей розы,[65]
Чтобы зваться сладким их греческим зовом,
А еще — тем городом рыбных лагун,
Тем страдальцем двух устий По,
Где жаждут живущие
Бурь в море и вихрей над морем;
Промолчу и об Ардженто и о Луго
И о тысяче других городов и крепостей.

42 Вот — опять Николай; в нежном еще отрочестве[66]
Примет люд его господином над собой,
И ничто ему Тидей,
Поднявший на него гражданскую брань.
Детской будет для него забавою
Латный пот и оружный труд;
Процветет в нем воительный цвет
Из завязи раннего усердия.

43 Каждый умысел тех мятежников[67]
Выведет он на свет, обернет во вред,
Каждая битвенная хитрость
Безобманно будет ему ясна.
Поздно в том уверится Терцо Оттобон,
Злой тиран Регия и Пармы,
Разом от героя
Лишась в разгроме и власти, и жизни.

44 Так владычествуя шире и шире,
Ни на шаг он не сойдет с прямого пути;
Никому необидевшему
Не станет от него вреда;
И на том Вышний Движитель Мира
Не положит ему границ,
Но продлит его власть во благо,
Пока звезды ходят в своих кругах.

45 Вот Леонелл и вот славный Боре,[68]
Первый меж князей, герой меж сверстных, —
На мирном престоле громче его триумф,
Чем иные ищут в дальних землях;
Марсу не даст он взвидеть света,
Ужасу скрутит руки за спиной;
И одна у него будет властная забота —
Чтобы жил в довольстве его народ.

46 И вот — Геркулес,[69]
Его неровный шаг опаленной ноги —
Как укор соседу, чей дрогнувший полк
Лбом и грудью удержит он при Будрии,
Хоть награда ему за это — война
И набег до самых Баркских порослей.
Как молвить о нем,
Державней ли он в войне или в мире?

47 Долгой памятью вспомнят его дела[70]
Апулия, Калабрия, Лукания,
Где за небывалый бой он примет лавр
От монарха каталанского;
Меж непобедимых воевод
Многими одоленьями стяжает он имя,
И за доблесть возымеет он власть,
Тридцать лет, как ему должную.

48 Сколько в свете есть благодарствований,[71]
Столько будет их князю от земли его:
Не за то, что топи
Обратит он в плодоносные нивы,
Не за то, что валом и рвом
Он упрочит своих сограждан,
И украсит храмы, и украсит дворцы,
И площади, и театры, и здания,

49 Не за то, что убережется он от хитрой[72]
Дерзости окрыленного Льва,
Не за то, что в час, когда галльским огнем
Полыхнет вся прекрасная Италия,
Лишь его удел выстоит в мире,
Вне страха и побора, —
Не за это и не за иное
Будет люд благодарен Геркулесу, —

50 А за то, что подарит он миру двух отпрысков,[73]
Правого Альфонса и доброго Ипполита,
Подобных славным в древней молве
Близнецам Тиндарейского лебедя,
Чередой сходящим из-под солнца
В черный воздух, чтобы вызволить друг друга:
Такова и в них будет воля и сила —
Друг за друга принять долгую смерть.

до Альфонса

51 Великая любовь славной четы[74]
Больше осенит народ спокойствием,
Чем если бы сам Вулкан
Оковал их стены двойным булатом.
Мудрость и доброта
Так сольются в Альфонсе, что грядущий век
Решит, что сама Астрея
С неба воротилась в наш жар и холод.

52 Благо ему, что он мудр[75]
И доблестен, как отец, —
Ибо мало тех, кто с ним, — а рядом
Справа на него — полки венецианцев,
А слева — та,
Кому зваться бы не матерью, а мачехою,
Если же матерью —
То такою, как Медея и Прокна.

53 С верным своим народом[76]
Сколько он ни выйдет на рубеж,
Столько будет врагу от него разгромов
Ночью ли, днем ли, на море и на земле.
Уверятся в этом и романцы,
Под недобрым вождем выступив на друзей,
^Согда кровь их зальет поля
Между По, Сантерно и Заньоло —

54 Там же, где вскоре[77]
Научатся его знать
Испанцы высокого Пастыря,
Урвавшие его Бастию, убившие его вождя, —
Ибо, вновь взяв взятое, он
Не оставит ни малого, ни главного
С вестью в Рим
Об утрате и о погибели.

55 Это он умом и копьем[78]
На романском поле
Даст французскому воинству честь
Одоления над Испанией и Юлием:
По стремена в крови
Кони поплывут над бранным полем,
И не станет рук хоронить
Немцев, римлян, испанцев, франков, греков.

56 А другой, в ризе иерарха[79]
Скрывший алым святые кудри, —
Это сильный и светлый духом
Высокий кардинал римской церкви
Ипполит, на веки веков
Всем наречьям герой слов, стихов и песен,
Которому правосудное небо
Даст Марона, как дало Марона Августу.

57 Он блеснет в блистательном пламени,[80]
Как солнце в мировом колесе,
Ярче луны и звезд,
Ни одно светило пред ним не первое.
Вот с немногими пешими, с еще меньшими конными
Выступает он грустный, возвращается радостный,
И ведет к берегам своим в плен
Пятнадцать галер и без счета челнов.

58 Взгляни дальше: вот Сигисмонд и Сигисмонд,[81]
Вот Альфонсовы пять любезных отпрысков,
Чьей молве ни моря, ни горы
Не помеха наполнить мир:
Между ними — Второй Геркулес, зять Франции,
И тот Ипполит,
Чей в роду не меньше просияет луч,
Чем у славного соименника,

59 И Франциск, и еще два Альфонса;[82]
Но уже я молвила —
Чтобы каждую показать тебе ветвь,
Какою процветет твой ствол,
Много нужно раз
Вспыхнуть и стемнеть небесам, —
А ныне мне пора
Дать покой теням и умолкнуть».

60 Не перечила дева,[83]
И. волхвующая затворила книгу.
Призраки чередою
Тотчас канули в глубь, где мощи мудрого.
С Брадаманты снят зарок молчания,
И она, разомкнув уста,
Вопрошает: «Но кто были те двое,
Скорбные, меж Альфонсом и Ипполитом?

с его братьями-заговорщиками.

61 Очи долу, вздохи на губах,-
Ни следа отваги в облике —
И поодаль от них держали шаг
Словно бы сторонящиеся братья?»
Но волшебница переменилась лицом,
Залилась слезами
И воскликнула: «Злополучные,
Стрекалом недобрых сбитые с пути!

62 О добрая поросль доброго Геркулеса,
И в них, в несчастливцах, — твоя ведь кровь!
Да не сломит грех — доброты,
Да уступит правосудие — милосердию!»
(И притишив голос:)
«Больше тебе о них — ни слова:
Сладко будь устам твоим, и не сетуй,
Что не стану я уязвлять их горечью.

63 А как вспыхнет в небе рассвет,
Ты за мною выйдешь на ближайший путь
К тому замку, сияющему сталью,
Где томится Руджьер под чужою волей.
До опушки дремучей этой чащи
Я тебе буду спутницей и вожатою,
А как выйдем к берегу моря —
Укажу тебе след, с которого не сбиться».

64 Все ночь ночевала в подземелье
Юная воительница,
И увещевал ее Мерлин
Не медлить за любезным ее Руджьером.
А как вновь озарилось небо,
Вышла она из земных хором
В путь, надолго еще тесный и темный,
Рядом с духовидицею.

Мелисса выводит Брадаманту на дорогу

65 Они едут глухим ущельем
Меж невступных гор,
Без отдыха целый день,
Вскачь чрез расселины, вперерез ручьям;
А чтоб не скучна была дорога,
Сглаживали они свой нелегкий путь
Красными и сладкими беседами
О самом милом —

66 Пуще же всего
Толковала Брадаманте волхвовательница,
Сколько ловкости ей надобно и тонкости,
Ежели взыскует она Руджьера.
«Будь ты Марс, будь ты Паллада,
Будь с тобою больше бойцов,
Чем у Карла и чем у Аграманта, —
Ты не выстоишь против колдуна:

67 У него не только стальные стены
Вкруг скалы, неприступно-высокой,
У него не только воздушный скакун —
Мчаться и биться меж небом и землей:
У него тот смертельный щит,
Чей открытый блеск поражает очи,
Отымает взгляд, оглушает чувства,
И остаешься лежать, как труп.

68 И не льстись, что можно
Выйти к бою, замкнувши веки, —
Как тогда суметь
Охранить себя и достать врага?
Но от этого слепящего света
И других его дурманящих чар
Есть у меня средство, есть для тебя спасение,
А больше в целом мире такого нет.

и учит ее добыть волшебный перстень Брунеля.

69 У царя Аграманта есть перстень,[84]
В Индии похищенный у некой царицы,
И он дал его барону Брунелю,
И барон этот — в переходе от нас.
У кого этот перстень на пальце,
Тот спокоен от злобных чар.
А Брунель искусен в плутнях и кражах,
Как пленитель Руджьера — в чернокнижии,

70 И за это его проворство
Повелел ему его король
Гибким умом и помощным перстнем,
Испытанным в трудный час,
Вызволить Руджьера
Из каменной его темницы, —
И в том клятвенно похвалился Брунель королю,
В сердце выше всех державшему Руджьера.

71 Но как суждено Руджьеру быть обязану
Лишь тебе, а не королю Аграманту,
Выводом из кудесного узилища,
То скажу я тебе, как быть.
Нынче тебе откроется море,
Будет тебе три дня пути по берегу,
А на третий придет к твоему постою
Тот Брунель, у которого перстень.

72 Росту в нем (чтобы ты его узнала)
Шести пядей нет, голова курчава,
Волос черен, смуглая кожа,
Лицо бледно, борода непомерна,
Глаз навыкате, взгляд косой,
Плоский нос, косматые брови,
А наряд (чтобы все уж было сказано),
Как у скорохода, узок и кургуз.

73 С ним тебе будет случай
К разговору о тех чудных чарах,
И ты скажешь (и скажешь правду),
Что сошлась бы с колдуном в рукопашную,
Но не выдашь, что тебе небезведомо
О том перстне, который рушит чары.
Он предложится тебе в вожатые
До той самой каменной горы,

74 Ты пойдешь за ним,
А когда откроется та гора,
Ты его убей,
И да минет тебя всякая жалость.
Лишь не дай ему угадать твой умысел
И успеть схватиться за кольцо —
Чуть положит он волшебное в рот,
Как глаза твои не станут его видеть».

Брадаманта встречается с Брунелем.

75 Так беседуя, вышли они к морю
Близ Бордо, где уста Гаронны,
И здесь, проливая слезы,
Простились дама и дама.
Тронулась Амонова дочь в назначенный путь,
Эерная спасению любовника,
И приходит некоторым вечером
К тому двору, где стоял Брунель.

76 Узнала она его сразу —
Так черты его врезались ей в душу;
Спросила, откуда он и куда —
Он ответил, и ни слова правды.
К этому она была готова
И так же вольно себе сочинила
Родину, веру, имя, род и пол, —
А сама не сводит глаз с его рук.

77 А сама не сводит глаз с его рук,
Чтобы не остаться обокраденною,
И не подпускает его к себе,
Крепко зная, с кем имеет дело.
Так они и мешкают, — как вдруг
В уши их врезается странный звук,
А откуда — я скажу и об этом,
Но сейчас в моей песне — передышка.

ПЕСНЬ ЧЕТВЕРТАЯ (БРАДАМАНТА У АТЛАНТА)

Песнь IV

Брадаманта видит пролетающего Атланта (вверху) и выезжает на битву с ним (внизу)

Вступление.

1 У притворства — худая слава,
Сколько зла в нем — каждому видно;
Но часто, очень часто
И оно благотворно спасало
От хулы, от беды, от смерти, —
Потому что в ненавидящем мире,
Где больше мрака, чем света,
Не всегда вокруг нас — друзья.

2 Много нужно трудов, много испытаний,
Чтоб увериться, что друг тебе верен,
И что можно говорить без оглядки,
Раскрывая перед ним свои думы.
Каково же было Руджьеровой подруге
Не видеть в Брунеле ни прямоты, ни правды,
А только притворство и обман,
Как волшебница и молвила ей заранее?

Брадаманта видит пролетающего Атланта

3 Ложь за ложь — самый подходящий
Разговор с лукавцем из лукавцев;
А к тому же, сказал я, не спускает она глаз
С рук Брунеля, хищных и хватких.
Тут-то и раздается страшный шум.
«Царь небесный! святая Дева!
Что это такое?» —
Восклицает красавица и бежит на звук.

4 Видит: и гостиник, и все люди его —
Кто у окон, кто во дворе,
К небу глаза и лбы,
Словно там затменье или комета.
Смотрит: в вышине — диво,
Сразу и не поверишь:
Мчится по воздуху крылатый конь,
И в латах на нем — ездок.

5 Раскинуты крылья, переливаются перья,
Меж ними — всадник, прямой в седле,
Весь в железе, светлом и блестящем,
И правит путь Прямо на закат,
И вот ринулся вниз и исчез за горами.
«Это был колдун, —
Сказал гостиник (и это была правда), —
Он часто летает этою стороной:

6 То он держится выше туч,
То ведет над самою землей,
Но всякую девушку, взрачную на вид,
Он, завидев, хватает и уносит.
Поэтому бедные те,
Кто красивы, или думают, что красивы
(Всем от него беда!),
Прячутся по домам и не видят божьего света.

7 Замок у него в Пиренеях (продолжал гостиник),
И замок этот — колдовской,
Весь из стали, весь так и сияет, —
Другого такого чуда на свете нет.
Много на него ходило рыцарей,
Но никто не хвалился, что вернулся;
Думаю я, сударь, и боюсь —
Или они в плену, или убиты».

и собирается с Брунелем против него.

8 Слушает девица и радуется
В надежде (и не праздной надежде)
Так спытать чудотворное кольцо,
Что йонец придет колдуну и замку.
Говорит она гостинику: «Дай мне человека,
Чтоб получше знал здешние дороги —
Не могу терпеть, кипит мое сердце
Схватиться с таким колдуном». —

9 «Будет тебе вожатый, — отозвался Брунель, —
Мне с тобою одна дорога,
А у меня есть и путь на чертеже,
И еще, за что ты скажешь спасибо».
(Это значило: перстень; но вслух он не сказал,
Чтобы не пришлось потом расплачиваться).
«Подлинно, спасибо», — говорит Брадаманта.
(Это значило: перстень — моя добыча).

10 Что на пользу — сказано, что во вред
Делу с сарацином — о том ни слова.
У хозяина в угоду ей был скакун,
Удалой для бега и для боя.
Она за него заплатила
И на ясном рассвете пустилась в путь.
Тропа шла узким ущельем,
Брунель был то впереди, то позади.

11 С холма на холм и из рощи в рощу,[85]
Так и взъехали они на ту вершину,
Где видно с Пиренеев в бестуманный день
Францию, Испанию и оба моря,
Как у нас с Камальдолийской горы
И тосканские видно волны, и славянские.
А отсюда крутым и трудным спуском
Они сходят в глубокую долину.

Они подъезжают к замку.

12 Посреди долины была скала,
Чья вершина — в венце стальной стены:
Так вздымалась она в самое небо,
Что округа стелилась далеко внизу.
Кто без крыльев, не льстись достичь вершины —
Тщетный труд!
«Здесь, — сказал Брунель, —
Изнуряет колдун в темнице дам и рыцарей»

Брадаманта отнимает перстень у Брунеля

13 С четырех сторон обрывался обрыв,
Падающий вниз, как по отвесу;
Ниоткуда ни лестниц, ни уступов,
По которым можно взойти;
Сразу видно, — лишь крылатая тварь
Могла свить гнездо в таком пристанище.
Поняла красавица: пришел ее час
Отбить кольцо и убить Брунеля.

14 Но противно ей было запятнаться
Кровью презренного и безоружного:
Разве трудно овладеть ей богатым перстнем
Без его погибели?
И Брунель не остерегся:
Она его схватила.
Крепко вяжет к высокой сосне,
А с перста срывает свою добычу.

15 Он рыдал, он стонал, он взывал,
Но не умолил ее к пощаде,
Осторожно сходит она с горы
В ту долину, под самый замок,
И чтобы колдун предстал для битвы,
Трубит в свой рог.
Рог гремит, и она грозящим криком
Кличет злобного в поле и на бой.

бьется с колдуном,

16 Тотчас на гул и голос
Чародей является из ворот —
Крылатый конь его мчит сквозь ветер
На нее, как на оружного мужа.
И сперва воительница радуется,
Что ничем он зримо не опасен:
Ни копья с ним, ни меча, ни палицы,
Чтоб пробить или разбить ее доспех.

17 Только щит у него был на левой руке,
Весь в багряном покрове шелка,
Только книга в правой, но, читая в книге,
Он являл очам дивные чудеса,
То казалось во мгновенье века,
Что он мчится копьем наперевес,
То разит клинком или палицею, —
А меж тем он был далек и недосягаем.

18 Только конь был не мнимый, а истинный,[86]
Конь, исчадье кобылицы и грифона:
Перья и крылья — в отца,
И передние лапы, и лоб, и пасть,
Остальное же все — как у матери.
Имя ему было — гиппогриф,
Водятся такие (но редко)
На Рифее, обок льдистого моря.

19 Силой чар стяжал его колдун,
И никто другой ему стал не надобен:
Неустанным трудом
В месяц он взнуздал его под седло и повод.
На земле и в небе, на юг и север
Он ристал на нем, не зная равных.
Да, средь призрачных его чар
Только конь и был настоящим.

20 Все иное было навождением,
Где вставало черное белым.
Но в поединщице не было испуга —
Ее перстень хранил ей верный взгляд.
Она сеет удары в ветер,
Она мечет коня вправо и влево,
Она тщетно Ъилится и бьется, —
Но затем лишь, что так ей было велено.

21 А поратовав верхом,
Сходит она с седла на землю,
Чтоб вернее достигнуть своего, —
Был и это урок умной волшебницы.
И тогда последней своею чарой,
Не зная и не чая отпора,
Раскрывает колдун свой щит,
Чтоб низвергнуть врага заветным блеском.

22 Он бы мог раскрыть его сразу
Не мороча воителей игрою, —
Но ему был сладостною потехою
И разбег их копий, и размах мечей.
Так хитрый кот
Вновь и вновь заводит шутки с мышью,
А когда прискучит забава —
Вдруг прикусит и бросит насмерть.

23 Маг — как кошка, а враг — как мышка:
Так бывало в прежних его схватках,
Но не так было в этот раз,
Ибо на персте у противницы был перстень.
Зорко и твердо она следила,
Чтобы не было волхву перевеса.
А завидев раскрытый щит —
Сжала веки и упала наземь:

24 Не ослеплена,
Как другие, блеском ярого металла,
А затем, чтобы обманувшийся чародей
К ней спустился со своего коня.
И она не обманулась в умысле:
Чуть коснулась голова ее земли,
Как летун учащает взмахи
И широкими кругами идет на спуск.

и побеждает его.

25 Щит вновь под платом,
Он крепит его к седлу
И сходит к лежащей пешим,
А она ждет, как волк в кустах козленка.
Он рядом — и она на ногах,
И схватила, и ему не вырваться.
Книгу, где вся ратная его снасть,
Злополучный оставил на траве,

26 И была при нем только цепь,
Что всегда он носил на поясе, —
Потому что шел он ее связать,
Как уже и прежде стольких связывал.
А теперь он лежал перед победительницей,
Беззащитный,
И не диво, ибо не ровня —
Он, старик, и она, могучая.

27 Она вскидывает победную руку —
Отсечь сраженному голову;
Но глядит ему в лицо и отводит удар,
Гнушаясь недостойным отомщением.
Она видит пред ней в последней беде —
Чтимый старец с печальным ликом,
Лоб в морщинах, седые кудри,
И ему лет семьдесят или близ того.

28 «Возьми, юный, жизнь мою, ради неба!» —
Молвит старец, в гневе и горе.
Но как рвется он отдать жизнь,
Так она противится отнять ее.
А желает она узнать:
Кто он? и зачем он воздвиг
Здесь, в глуши, свой оплот? и зачем
В целом мире сеет он погибель?

Но Атлант любит Руджьера и хочет укрыть его от опасностей.

29 «Ах, не по недоброму умыслу[87]
Взнес я замок на высь утеса, —
Простонал к ней старый чародей, —
И не из корысти стал я хищником,
А подвигла меня любовь
Уберечь от рокового пути
Славного рыцаря, обреченного от звезд
Стать крещеным и пасть от измены.

30 Свет не видел меж севером и югом[88]
Такого удальца, такого красавца.
Имя ему Руджьер;
Я, Атлант, с пелен его вскармливал и вспаивал.
Жажда славы и жадный рок
Его бросили вслед царю Аграманту;
А мне он был, как сын, и искал я
Вызволить его из беды и из Франции.

31 Чудный замок я воздвиг лишь на то,
Чтоб замкнуть в безопасном Руджьера,
Когда взял я его,
Как хотел я нынче взять и тебя.
А рыцарей, дам и прочую знать,
Которую сам ты увидишь,
Я увел сюда затем, чтоб Руджьеру
С ними легче была долгая неволя.

32 Выхода им отсюда нет,
Но иные их радости мне в радость:
Все, что можно собрать с целого мира,
То и собрано за этими стенами —
Звоны, песни, игры, наряды, сласти —
Все, что сердце просит и губы молвят.
Славно я сеял, славно пожинал,
Но ты пришел, и всему конец.

33 Ах, если душой ты хорош, как видом, —
Не препятствуй доброму моему умыслу!
Вот тебе щит — дарю,
Вот тебе конь, летящий в ветре;
Но не посягай на мой замок!
Уведи двух, трех друзей, а больше не трогай;
Уведи хоть всех, не заспорю,
Лишь оставь мне моего Руджьера.

34 Если ж и его ты хочешь отнять —
О, тогда, унося во Францию,
Прежде вырви мое разбитое сердце
Из развалины этого тела!»
Но девица ему в ответ:
«Его-то от тебя я и вызволю!
А ты плачь, сколько хочешь, но не сули мне даров:
И конь твой и щит и без того уже не твои.

35 Да хоть будь они и в твоей власти —
Недостаточна такая мена:
Ты сказал, что заточил Руджьера
От дурного знака его созвездий?
Но что предназначено ему небом,
То или неведомо или неизбежимо!
И тебе ли, не видев собственной беды,
Прозирать судьбу твоего ближнего?

36 Не проси умереть: я не слышу просьб.
А ежели впрямь ты ищешь смерти,
То, будь целый мир наперекор,
Сильный духом всегда в ней властен.
Но пока ты жив —
Раствори темницу твоим невольникам!»
Так молвила героиня
И с пленным волхвом двинулась к скале.

Он освобождает пленников замка,

37 Собственною скованный цепью,
Шел Атлант, и она за ним,
Все еще ему не веря,
Хоть и был он подавлен и убог.
Немного прошли они шагов,
Как явилась в подножии расщелина,
А за ней — ступени винтом
Вверх до самого входа в замок.

38 Подымает Атлант с порога камень,
Весь в странных чертах и тайных знаках,
А под ним сосуды, имя им — урны,
Из них шел дым, а внутри был огонь.
Вдребезги дробит их колдун — и вмиг
Кругом пустыня, безлюдье, глушь,
Ни стен, ни башен,
Словно замка на скале и не бывало.

39 Исчез волшебник,
Как дрозд из сетки,
Замка — нет,
Узники его — на воле.
Дамы и паладины
Из хором очутились в чистом поле,
И вздохнул не один,
Что на воле уж нет того довольства.

40 Здесь Градасс, и здесь Сакрипант,[89]
Здесь Прасильд, благородный витязь,
За Ринальдом шедший из Леванта,
С ним Ирольд, верный его друг;
И вот видит прекрасная Брадаманта
Желанного своего Руджьера,
И он ее узнает,
И идет к ней с приветным ликованием, —

41 Ибо любит ее Руджьер[90]
Больше света, больше сердца, больше жизни
С того самого дня, как пред ним скинула она шлем,
И ранили ее в открытую голову.
Кто и как — об этом долго рассказывать,
Но искали они друг друга день и ночь
В том лесу, дремучем и диком,
А нашли только здесь и теперь.

но Руджьера он заманивает на гиппогрифа,

42 И вот видит он ее, и вот видит он в ней
Единую свою избавительницу,
И таким он полон ликованием,
Что никто его на свете не блаженней.
Вдвоем сходят они в тот дол,
Где красавица венчалась победою,
И глядят: перед ними — гиппогриф,
А на боку его — щит в покрове шелка.

43 Брадаманта идет к его узде;
Конь помедлил, пока она приблизилась,
А потом расширяет крылья
И опять опускается невдали.
А она за ним, а он опять
В воздух, и опять неподалеку —
Как ворона вокруг собаки
То взлетит, то сядет, то тут, то там.

44 Руджьер, Градасс, Сакрипант
И все рыцари, шедшие следом,
Рассеялись по склонам холмов,
Выше, ниже, куда держал крылатый, —
А он,
Не раз и не два погоняв их между скал
По сырым низинам и голым кручам,
Наконец, направил свой шаг к Руджьеру.

45 А и это устроил седой Атлант,
Неустанный в любящем желании
Уберечь Руджьера от грозящей беды —
Лишь об этом мысль его и боль его,
Лишь за этим подослал он гиппогрифа
Вымчать героя из Европы.
Вот Руджьер его тянет за узду,
А тот не хочет идти и упирается.

46 Тогда сходит храбрец с Фронтина[91]
(Так звали его коня)
И садится на ветробежца,
И, пришпорив, бодрит в нем дух.
Разбегается гиппогриф, отталкивается
И — ввысь,
Легче сокола, с которого снят шлычок,
И он взмоет, взвидев добычу.

47 Брадаманта, глядя на любезного[92]
В такой выси и в такой беде,
Цепенеет
И долго, долго не в силах опомниться.
Слышала она, как Ганимед
Был похищен в небо из отчего царства,
И не знает, не то же ли с Руджьером —
Он ведь краше и милей Ганимеда.

48 Другу вслед
Ведет она взглядом, пока хватает взгляда,
А когда он исчезает из виду,
Все летит за ним ее душа.
Вздохи, стоны, слезы
Изливаются без конца и без отдыха, —
Но Руджьера уже не видать,
И глядит она на коня его Фронтина,

и тот уносит его на запад.

49 И не хочет его покинуть
В добычу первому встречному,
А хочет забрать с собою,
Чтобы рано или поздно воротить хозяину...
Между тем крылатый летит без удержу,
Руджьер видит под собою горы,
Но в такой дали, что не может разглядеть,
Где там ровно, а где отвесно;

50 Так он высоко, что взглянуть с земли — [93]
И увидишь в небе лишь точку,
И скользит легко, как смоленая ладья,
Вслед которой попутный ветер,
А дорога ему — на запад солнце,
Когда Рак его держит на кругах его.
Пусть летит, далеко ему лететь;
А мы воротимся к удалому Ринальду.

Между тем Ринальд пристает к Шотландии.

51 И день Ринальд, и другой Ринальд[94]
По простору несшись бурного моря
Под полуденным ветром и полуночным
То к закату, то к полярным звездам,
Наконец, доспешил до Шотландии,
И открылся ему тот Каледонский лес,
Где под сенью древних дубов
Столько слышано битвенного звона.

52 Странствующие рыцари, прославленные в боях,[95]
Сходились сюда со всей Британии,
И из ближних мест, и из дальних,
Из Норвегии, Швабии, Франции,
А кто робок, тот сюда не смел:
Где ищешь честь, там встречаешь смерть.
Это здесь гремели подвигами
Тристан, Ланселот, Галасс, Артур и Гальван

53 И другие лучшие рыцари[96]
Старшего и Младшего Круглого Стола,
Чьих поныне многие высятся
Памятники славных побед.
Наш Ринальд, на коне и при оружии,
Сходит с борта на тенистый берег
И приказывает кормчему
Поспешить и ждать его в Бервикской гавани.

54 Без спутника, без оруженосца
Едет рыцарь по бескрайнему лесу
То одною тропой, то другою,
Где маячат ему чудные нечаянности,
И к исходу дня приспевает в монастырь,
Из честного своего именья
Оказывавший приют и почет
Рыцарям и дамам, попавшим в тот край.

55 Игумен и чернецы
Приняли Ринальда на славу,
И насытив утробу щедрым ужином,
Он спросил:
Как в этих краях найти
Доброму рыцарю побольше сручных случаев,
И на чем себя показать,
Стоит он хулы или хвалы?

56 А они в ответ ему: «В этих чащах
Приключений много, и самых чудных,
Но места здесь глухие и дела глухие,
Мало о них кто слышит.
Поищи лучше, — говорят, —
Где будут твои подвиги у всех на виду,
Чтоб за труд и риск
Встала слава воздать тебе должное.

Здесь нуждается в защите от клеветы королевна Гиневра,

57 А чтоб доказать твою доблесть,
Есть тебе и достойное дело,
Какое ни встарь, ни вновь
Ни единому не выпадало рыцарю.
Дочери нашего короля
Нынче надобна защита и подмога
На барона по имени Лурканий,
Рвущегося отнять у нее и честь и жизнь.

58 Этот Лурканий
Знать, по злобе, а не по правде
Донес ее отцу, что застиг, как в полночь
Вела она любовника к себе на балкон.
По закону королевства
Ей сгореть на костре, ежели за месяц
(А месяц на исходе) не объявится поборник —
Неправого обвинителя обличить во лжи.

59 Безбожно суров шотландский закон:[97]
Всякая женщина из всякой семьи,
Если сходится с тем, кто ей не муж,
И обвинена, —
То казнь ей — смерть, и ее не спасти,
Если не встанет за нее сильный боец —
Доказать,
Что она невинна и вправе жить.

60 В горести о прекрасной своей Гиневре
(Так ее зовут)
Повестил король по градам и замкам:
Кто встанет ей в оборону,
Кто сотрет клеймо клеветы, —
Будь лишь доброго рода,
Он возьмет ее в жены,
И с ней столько именья, сколько вместно от короля.

61 Если канет месяц,
И никто не придет, а придя, не победит, —
Она умрет.
Это ли не дело для тебя,
Чем рыскать наугад по нашим дебрям?
Будет тебе честь и слава, неделимая вовек,
И лучшая из красавиц
От Инда до Атлантических столпов,

62 И вволю золота, и столько именья,
Сколько хватит на весь твой век,
И королевская милость
За восставленную честь его рода.
А и рыцарское твое звание велит
Оберечь от срама
Ту, которая в общей молве —
Истинный образ целомудрий».

63 Подумал Ринальд и молвит:
«Как! должна умереть красавица
Лишь за то, что в нежных объятьях
Утолила мучения любовника?
Проклят будь, кто издал такой закон,
И проклят, кто его терпит!
Если уж казнить — то казнить немилостивую,
А не ту, что в верного вдыхает жизнь!

и Ринальд пускается ей на помощь.

64 Правда ли, нет ли, что был у Гиневры милый, —
Это мне равно;
Если правда — я сказал бы „добро!",
Кабы не было из этого столько шума.
Ничего я не хочу, а лишь спасти ее:
Дайте мне вожака
В тот конец, где ждет обвинитель,
И как бог свят, я вызволю Гиневру!

65 Не хочу сказать, что она неповинна, —
Я в том несведом и боюсь солгать;
А скажу одно: по такому делу
Не за что ее казнить;
И скажу другое: сумасброден бйл и зол,
Кто писал такие лютые законы.
Отменить бы вам их за неправедность,
А издать бы новые, получше.

66 Если общий жар, если равная жажда
Клонит и гнет и девицу и молодца
К сладкому тому концу,
Что укорен только невежеству, —
То зачем казнить и зачем хулить,
Коли дастся даме с одним и с другим,
Что дается мужчине в охоту и без счета,
И за то ему хвала, а не кара?

67 Истинно говорю: нечестив закон
И для дам очевиднейше обиден.
Так не ясно ли, как бог свят, что не дело
Томиться под ним так долго?!»
И никто не спорил с Ринальдом,
Что предки были неправы,
Заведя столь недобрые законы,
И напрасно-де король их не выправил.

68 А когда просиял небосвод
Чистым румянцем нового рассвета,
Уж Ринальд — в доспехе, и верхом на Баярде,
И при нем — щитоносец из обители
В дорогу на много верст,
Все лесом, густым и диким,
Туда, где решит королевнину участь
Новый оружный суд.

По пути он спасает от разбойников Далинду.

69 Сокращая путь,
Свернули они с дороги на тропу,
Как вдруг слышат изблизи крик и плач
На всю лесную окрестность.
Шпорит он Баярда, а спутник — клячу,
В ту лощину, откуда крик,
И видят: меж двух мерзавцев —
Девушка, издали недурна собой,

70 Но в слезах, но в муках,
Как никто никогда из женщин,
А двое при ней — с ножами,
Чтобы ею окровавить траву;
Она жалостно молит
Не милости — хотя бы отсрочки, —
Но является Ринальд, озирается Ринальд
И с грозным криком мчится на них.

71 Мигом злодей поворотили тыл,
Дальнюю завидев ей подмогу,
И пластаются в глубокой низине.
Герой погнушался погоней —
Он подходит к даме, он хочет слышать,
От какой беды ей такая мука;
А для сбереженья времени велит щитоносцу
Принять ее в седло и держать свой путь.

72 Они едут обок, и он видит, что она
И лицом хороша и повадкою учтива,
Но вся в перепуге
От миновавшей смерти.
Спрашивает он ее вновь,
Кто завлек ее в такую беду, —
И она покорно начинает сказ,
А какой, — о том в следующей песни.

ПЕСНЬ ПЯТАЯ (ГИНЕВРА)

Песнь V

Далинда рассказывает Ринальду историю Гиневры и свою

Вступление.

1 Все земные твари
Или живут в мире и покое,
Или, если уж ссорятся и враждуют,
То мужской пол с женским — никогда.
Медведица с медведем безопасна в лесу,
Львица льва не боится в логове,
И волчица спокойно бродит с волком,
И корова со своим быком.

2 Какая же напасть, какая Мегера
Так переворотила людские души,
Что мы видим и слышим: мужья и жены
Бранят друг друга злою бранью,
Синяками и кровью метят лица,
Обливают слезами брачные ложа,
И кабы только слезами! —
Кровью не раз их пятнал слепой раздор.

3 Вот и говорю я: не просто зло, а грех
Против естества и против Господа —
Бить красавицу по щекам,
Терзать красавицу за волосы;
А уж кто ей хочет вынуть душу
Удавкой, ножом или зельем, —
Не поверю, чтоб он был человек:
Это черный дух в людском обличий!

4 Верно, таковы были и те
Два разбойника, что умыкнули девушку
В темную ту лощину,
Чтоб о ней уже никто и не слышал.
Отчего случилось такое горе, —
О том будет она теперь рассказывать
Рыцарю Ринальду, спасителю своему.
Здесь я их покинул, отселе и продолжаю.

Далинда рассказывает,

5 Дама начинает: «Вот повесть[98]
Ужасов, страшнее и громче,
Чем в Микенах, Аргосе, Фивах,
Или где еще злей были злодейства.
Если светлое солнце в своем кругу
Дальше держится от нас, чем от южных стран, —
То не оттого ль, что мерзит ему глядеть
На наше безжалостное племя?

6 Люди беспощадны к врагам —
Это видано во все времена;
Но губить того, кто не жалеет сил и чувств
Для тебя же — это злейшее несчастье.
Чтобы лучше обнажить вам правду,
Почему эти люди, рассудку вопреки,
Рвались смять нерасцветшую мою жизнь, —
Расскажу я вам с самого начала.

как она любила Полинесса,

7 Ведайте, добрый сударь: с юных лет[99]
Я была в услужении королевны,
С ней росла
И была при дворе в чести и милости.
Но жестокий Амор мне позавидовал —
И велел на мою беду,
Чтоб меж всеми юношами и рыцарями
Краше всех мне стал Альбанский герцог

8 Он являл мне такую любовь,
Что ответною дрогнуло мое сердце.
Мило нам слышать речи и видеть очи,
Трудно знать, что таится на душе.
Веря и любя,
Приняла я его на ложе,
Не подумав, что я была
В тайной той светлице королевны,

9 Где хранила она самое дорогое,
Где не раз почивала сама.
Вход туда был с балкона,
Балкон нависал над стеною,
Этот путь и указала я любовнику,
А веревочную лестницу
Я сама спускала ему с балкона
Всякий раз, как желала его к себе;

10 А бывало это так почасту,
Как была мне воля от королевны —
А она охотна была менять свои спальни,
От жары укрываясь или зимней стужи.
Как взбирался мой друг, никто не видел,
Потому что с той стороны
За дворцом были разваленные хижины,
Где никто не хаживал ни днем, ни ночью.

11 Много длилась дней и много месяцев
Наша тайная любовная игра;
Все сильнее была любовь,
Все внутри у меня горело,
И была я так слепа, что не видела,
Что любил он мало, а лгал много,
Хоть могла бы угадать его обманы
По тысяче самых верных признаков.

а он — Гиневру,

12 Но вот сам он вдруг сказал мне, что влюблен
В прекрасную Гиневру. Я не знаю,
Новая ли эта была любовь,
Или ко мне пришел он уже с раненым сердцем.
Но как он ни во что меня не ставил,
Но как знал он свою власть надо мною,
Что сам открылся и сам не устыдился
Просить о помощи — в такой любви!

13 Он сказал, что любовь его к принцессе —
Совсем не то, что ко мне,
А пылает он к ней лишь притворно,
Чтобы справить с ней законную свадьбу:
Будь на это ее согласие —
И король уж верно не станет спорить,
Потому что и родом и саном
Только короля он ниже.

14 Он меня уверил, что если я
Помогу ему стать королевским зятем, —
А вестимо, что никакой тщеславец
Выше этого не взмостится к королю, —
То он вспомнит меня на добром деле,
Не сотрет мою услугу из сердца
И пуще жены и всякой женщины
Вечно будет любить меня.

15 Я была на все для него готова,
Не хотела и не знала ни слова против,
Только я и видела света,
Когда что-то могла ему в угоду;
Каждый ловила я случай
О нем говорить и его выхвалять,
Все заботы мои были о том лишь,
Чтоб любовник мой полюбился Гиневре.

а она — Ариоданта.

16 Всей силой и всей охотой,
Видит бог, я делала, что могла,
Но напрасно:
Не склонялась Гиневра к моему герцогу.
А все потому, что ее любовь
Всею думой и всею жаждой
Была в ясном милом рыцаре, который
Приплыл в наш край из заморских стран.

17 Из Италии к нашему двору
Он явился с юным своим братом,
И таким показал себя в оружии,
Что отважней никто не слыл в Британии.
А король от большой любви
Лучшие ему дарил
Замки, города и уделы,
Величая его вровень с большою знатью.

18 Таков был Ариодант,
Чудесами рыцарской доблести
Любезный королю, а пуще — королевне.
Но превыше того был он сам в нее влюблен:
Ни Везувий, ни Этна, ни Троя
Не пылали в небо стольким пламенем,
Сколько страстью радел Ариодант,
И Гиневре это было заведомо.

19 И с того, что она его любила
Искренне так и верно, —
Не желала она и слышать герцога,
Не было надежд в ее ответах.
Я ли за него не просила,
Я ли не молила ему о милости, —
Но она к нему делалась все хуже
И все круче и суровей говорила о нем.

20 Я не раз побуждала друга
Отрешиться от тщетных покушений, —
Нет надежды переломить душу,
Где крепка другая любовь.
Я показывала ему яснее дня,
Как она горит по Ариоданту,
И что всеми водами океана
Не залить ни искорки этого огня.

21 Много раз это слышав от меня,
Полинесс (так прозывался герцог)
Понял, наконец, и увидел,
Что любовь его на ложном пути.
Но в своей гордыне
Пред лицом предпочтенного соперника
Он не выветрил любви из сердца,
А оборотил ее в ненависть и месть.

22 Меж Гиневрою и ее влюбленным
Он затеял посеять
Рознь, раздор
И вражду, какой они не вынесут,
А Гиневру ввергнуть в такой позор,
Какового не избыть ни живой, ни мертвой.
Черным этим замыслом не делился он
Ни со мной и ни с кем, а таил про себя.

Оскорбленный Полинесс подговаривает Далинду

23 Так порешив, говорит он мне: «Далинда,
(Это я — Далинда), пойми меня:
Как, трижды и четырежды срубленное,
Снова дерево пускает побег,
Так злосчастное мое упорство
Хоть подрублено неуспехом,
Но не вырвано с корнем
И все тянется к цели своих желаний.

переодеться Гиневрою

24 Не столько мне наслаждение,
Сколько дорога победа:
Непосильная въяве,
Она радует и в воображенье.
И прошу я тебя: когда Гиневра
Отойдет, раздетая, ко сну,
Ты меня встреть,
Одевшись ее одеждою,

25 Разубравшись ее уборами,
Уложивши кудри, как она,
Изощрившись стать ее подобием, —
И тогда явись на балконе с лестницею.
Я увижу мысленною мечтою
В платье — ту, что носила платье,
Обману себя сам
И, быть может, угашу мое желание».

26 Так сказал он. А я,
Вне себя и сама не своя,
Не сумев угадать в его мольбе
Очевидимого обмана,
В одеянье госпожи взошла на балкон,
Сбросила ему привычную лестницу,
А коварство угадала не ранее,
Чем обрушилась беда.

и, поспорив с Ариодантом,

27 Случилось в ту пору герцогу
Собеседовать с Ариодантом
(А они были добрые друзья,
Пока их не развела Гиневра),
И сказал ему мой любовник: «Не странно ли —
Я тебя и чту и люблю
Предо всеми моими сверстными,
А в тебе не обретаю ответа?

28 Я ведь знаю, что тебе небезведома
Меж Гиневрою и мною долгая любовь,
И что я ее добиваюсь в жены
От господина моего, короля.
Отчего же ты мутишь нас? отчего
Тщетно на нее полагаешь сердце?
Видит бог, я не так бы тебя уважил,
Будь я в твоей доле, а ты в моей».

29 «А мне, — отвечал Ариодант, —
От тебя еще и более странно,
Ибо я ее любил много прежде,
Чем ты только ее увидел,
И я знаю, что тебе небезведомо,
Какова между нами горит любовь,
И как жаждет она мне стать женою,
Небезведомо и что тебя она не любит.

30 Отчего же ты мне сам не окажешь
Ради нашей дружбы
То, чего ты ждешь, и что я сделал бы,
Если б ты ей больше был, чем я?
Я ведь тоже жду ее в жены,
Хоть и нет у меня таких богатств,
И для короля я не меньше, чем ты,
А для королевны — и много больше».

31 «Ах, — сказал ему герцог, —
Как слепит тебя безумная любовь!
Ты говоришь — ты любим; и я
Говорю — я любим; посмотрим же на деле.
Открой мне все, что у тебя за душой,
И я открою тебе мои тайны;
Кто из нас увидит, что он — слабее,
Тот уступит и уйдет к другому поиску.

32 Если хочешь клятвы — поклянусь
Никому не сказать того, что скажешь;
Дай залог и ты,
Что мои слова останутся в скрытности!»
Так они согласились о присяге,
Положили ладони на Евангелие,
Поклялись молчать о том, что доверено,
И тогда заговорил Ариодант.

33 Он поведал по чести и по правде
Все, что было меж ним и Гиневрою,
Как она изустно и заручно
Поклялась не быть ни за кем другим, —
Если же король воспрекословит,
То навек остаться затворницею
И на всякое искательство
Отвечать: «нет».

34 И поведал, что он в надежде
Битвенною своею доблестью,
Явленною и явимою много крат
В славу, честь и благо царя и царства,
Так возвыситься в милости государя,
Что почтется от него достойным
Принять его дочь в супруги,
Как откроется, что он ей угоден.

35 «Вот рубеж мой, — сказал Ариодант, —
Кто иной на нем меня настигнет?
Большего мне не надобно,
Лучших знаков любви ее не ищу я,
Пока господь
Не сведет нас в законном браке.
Да иное бы желание и тщетно,
Ибо знаю: нет девиц ее целомудренней».

36 Когда молвил Ариодант по сущей правде,
Какой ждет он награды за труды,
То упорствуя Полинесс
Развести влюбленного с возлюбленною,
Начал так: «До моего рубежа
Далеко тебе: ты сам это скажешь
И, увидев, в чем завязь моего счастья,
Сам признаешь, что нет меня блаженней.

37 Лжет тебе Гиневра: не любит тебя, не ценит
И пасет лишь словами обещаний,
И сама мне говорит,
Что любовь твоя ей в потеху.
Для меня же залог ее приязни —
Не посулы и не обманы:
Под присягой я поведаю мою тайну,
Хоть и лучше бы ей быть скрытой.

38 Что ни месяц, то три или четыре
Или шесть или десять ночей
Я лежу нагой в ее объятиях,
Жар любви растворяя в сладострастье.
Суди сам, сравнить ли
Твою и мою усладу?
Уступи же и ищи себе другую,
Ибо нынче я тебя перевысил».

39 «Не желаю тебе верить, — ответил
Ариодант, — я знаю, ты лжейь,
Ты сам это измыслил
В устрашенье моему намеренью.
Но твой измысел — позорен даме,
Встань же к ответу за твои слова:
Ты — лжец,
И тебе я докажу, что вероломец».

40 Отвечает герцог: «Не пристало
Затевать нам бой:
Если хочешь —
О чем спор, я представлю тебе воочию».
Помутился Ариодант,
Хладный трепет проницает его кости,
И поверь он коварному вполне,
Жизнь по вздоху отлетела бы от тела.

41 С бледным лицом, с пронзенным сердцем,
С дрожью в горле, с горечью в устах
Он сказал: «Если дашь ты мне .увидеть
Небывалое это дело —
Я клянусь сойти с следов ее,
Столь щедрой к тебе, столь скупой ко мне.
Но не жди, чтобы я поверил
Иначе, как собственному взору!» —

выдает себя за любовника Гиневры.

42 «Час придет — и я тебя вызову», —
Отвечает и уходит Полинесс.
А ночь или две спустя
Когда был уговор ему прийти ко мне,
Порешил герцог захлестнуть тайную свою сеть,
И пришел к сопернику,
И сказал: «Спрячься
Нынче ночью в тех безлюдных хижинах», —

43 И показал напротив
Привычного своего балкона.
Затревожился Ариодант,
Не затем ли его заманивают,
Чтоб в условном месте
Засадить засаду и отнять его жизнь,
Посулив обманно
Показать невозможное от Гиневры.

44 Он решил прийти,
Но прийти не слабей врага:
Случись засада —
Чтоб суметь отбиться от смерти.
Был у него брат, горячий и хитрый,
В битвах лучший меж всех, кто при дворе,
Звали его Лурканий,
И в спутниках был надежней десятерых.

45 Ариодант его кличет, и велит ему быть
С мечом, и ведет с собою,
Но тайны своей не открывает
И ввек не открыл бы ни ему и никому.
Он ставит его от себя в перебросе камня:
«Услышишь крик — беги ко мне, —
Говорит он, — но пока не слышно крика,
Ежели ты любишь меня — ни с места». —

46 «Ступай, не тревожься», — отвечает брат;
И вот во тьме
Идет и укрывается Ариодант
В пустой хижине против тайного балкона.
А с другой стороны уже спешит злой лжец,
Радуясь опозорить Гиневру,
И условный подает меж нами знак
Мне, не чающей этого обмана.

47 В белом платье,
В золотом поясе вкруг стана,
В золотой фате,
Алыми расшитой цветами
(У одной Гиневры такой наряд) —
Заслышав знак,
Выступила я на балкон,
Видная и спереди и сбоку.

48 А Лурканий,
В тревоге ли за участь брата,
В общем ли человеческом желании
Досмотреть, что приключается с ближним,
Тихо тронулся вслед за ним,
В темной улице держась темных мест,
И прокравшись, укрылся в той же хижине,
В десяти от него шагах.

49 Всего этого я не зная,
В сказанном наряде вышла на балкон,
Как не раз и не два
В добрый час выходила навстречу другу.
Платье мое светлелось при луне,
Видом и осанкою
Я довольно сходствовала с Гиневрой,
И принять нас друг за друга было просто.

50 А еще и расстояли не на мало
Тот балкон и те глухие хижины,
Где в тени таились двое братьев, —
И легко внушил обманщик сопернику
Свою ложь.
Представьте же, добрый рыцарь,
Весь ужас Ариоданта, всю муку!
А герцог идет, и лестница ему спущена,
И он подтягивается и вскидывается на балкон.

51 Я встречаю его и обнимаю —
Ведь не знала я, что за мною следят!
Я целую его в лицо и в губы,
Как всегда, когда он со мной;
Он ласкает в ответ, и еще живей,
Чем всегда, это тоже для обмана.
А тот, другой, зритель злого зрелища,
Страждет поодаль и видит все.

Это видит Лурканий, брат Ариоданта.

52 Таково его горе,
Что он рвется тотчас умереть.
Он вонзает меч рукоятью в землю,
Чтобы сердцем броситься на острие;
Но Лурканий, глядевший с изумлением,
Как взбирался любовник на балкон,
Но не знавший, кто он, —
Замечает беду, бросается к брату

53 И своей рукою
Бешеного спасает от удара в грудь:
Мигом позже или шагом дальше
Он бы не поспел и он бы не помог.
«Брат, несчастный! брат, безумный! —
Он кричит, — до того ли ты сбрел с ума,
Что загубишь себя за женщину?
Всем бы им сгинуть, как тучам в ветре!

54 Если смерть — поделом, то ей, а не тебе;
А себе дождись случая достойнее!
Было тебе любить ее до обмана,
А теперь твое дело — ненавидеть:
Не своими ли ты видел глазами,
Какая и что она за шлюха!
Сбереги свой меч не на себя,
А на уличенье зла пред царским взором!»

55 Увидев себя застигнутым,
Оставляет попытку Ариодант,
Но воля, подвигнувшая его к смерти,
Не уходит из его души.
Он встает, с пронзенным и растерзанным
От безмерного горя сердцем,
Но притворно уверяет брата,
Будто бешеный жар уже погас.

56 Но на следующее утро,
Не сказавши слова ни брату и никому,
Он покинул двор путем отчаяния,
И никто ничего о нем не знал:
Кроме брата и герцога, никто
Не угадывал, что его встревожило,
И при короле, и по всей Шотландии
Разные о нем ходили толки.

Ариодант в тоске бросается в море,

57 А на восьмой или девятый день
Ко двору предстал пред Гиневру странник
С недоброй вестью,
Что Ариодант в морской пучине
Принял вольную смерть:
Не борей и не левант его обрушил,
А сам он с приморского утеса
Ринулся головою вниз

58 «А пред этим, — поведал странник, —
Повстречав в пути нечаянного меня,
Он велел мне: «Следуй за мной
И поведай мою участь Гиневре,
И скажи: всему, что ты увидишь,
Единая была причина —
Что сам я слишком многое видел.
Ах, век бы мне лучше быть незрячим!»

59 Были мы на нижнем мысу,
Что глядит в ирландское море;
Он стоял на гребне утеса,
И с этими самыми словами,
Видел я, как пал он в море головой, —
И на этом поспешил к тебе с вестью».
Пораженная, искаженная,
Слушала его Гиневра, едва жива.

60 Боже правый, что она молвила и делала,
Как осталась одна на верном ложе!
Била в грудь, рвала одеянье,
Терзала золотые кудри
И все твердила
Последние слова Ариоданта,
Что причина злой и горькой его гибели —
В том, что слишком многое он видел.

61 Разбегается молва:
Лучший рыцарь казнил себя от горя!
Не просыхают очи
Ни у короля, ни у рыцарей, ни у дам;
Но более всех терзается Лурканий,
И в такой он страсти,
Что готов, как брат,
На себя наложить смертную руку.

62 Вновь и вновь твердит он,
Что Гиневра была брату губительницею,
Что лишь взвидевши ее вероломство,
Тот рванулся в смерть, —
И в такой слепоте он жаждет мести,
Так гнетут его боль и гнев,
Что ему — ничто
И немилость и ненависть царя и царства.

а Лурканий обвиняет Гиневру в распутстве.

63 Он пришел к государю
В час, когда пред ним был в сборе весь двор,
И сказал: «Государь, узнайте,
Кто свел брата с ума и ввел в погибель:
Это ваша дочь — она одна,
Изъявивши свое нецеломудрие,
Такой болью пронзила его сердце,
Что ему милее стала смерть, чем жизнь.

64 Он любил ее, говорю об этом вслух,
Ибо благороден был его помысел:
Был он в надежде заслужить ее в жены
Доблестью пред вами и верностью.
Но меж тем, как лишь издали вдыхал он аромат,
Он увидел: на хранимое дерево
Взлез другой
И похитил плод, желанный и сладкий».

65 И повел он повесть,
Как увидел он Гиневру на балконе,
И спустила она лестницу, и взошел
К ней любовник, а кто — ему не ведомо,
Ибо тот, чтоб не дать себя узнать,
Сменил платье и скрыл свои волосы.
А что сказанное — не ложь,
Он готов подтвердить оружием.

66 Ах, сударь, представьте себе муки отца
При этом обвинении дочери!
Он слышит о ней такое, о чем
Никогда не думал, и не может опомниться,
И он видит, что принужден
(Ежели не явится защитник
Мечом обличить Луркания во лжи)
Осудить ее и казнить ее смертью.

67 Господин мой, вам уже не новость,
Что закон наш обрекает на казнь
Всякую девицу и даму,
Что не своему далась супругу.
Через месяц уличенную ждет смерть,
Если за нее не встанет поборник,
Сильный доказать лжеобвинителю,
Что она невинна и достойна жить.

68 Чтобы вызволить неправо обвиненную,
Велит король огласить,
Что он выдаст ее, и с большим приданым,
За того, кто с ее имени смоет позор.
Но не слышно пока о таком поборнике,
Все кивают один на другого,
Потому что так силен в оружии
Был Лурканий, что всякому страшно.

69 Не по-доброму рассудила судьба,
Чтоб Зербин, королевнин брат,
Был не здесь, а в рыцарском странствии,
Где он кажет себя славными подвигами.
Будь он ближе, юный удалец,
И доспей к нему тревожная новость,
Он не минул бы на помощь сестре.

Далинда, опасаясь за себя, бежит к Полинессу,

70 Но король, взыскуя узнать
Не единым оружным испытанием,
Правда в обвиненье или ложь,
Достойна дочь казни или нет,
Приказал схватить ее служительниц,
Должных знать, что было и чего не было.
И понятно стало: как возьмут и меня —
Худо будет и мне, и герцогу.

71 В ту же ночь я прокралась из дворца
Прямо к герцогу
И открыла, как опасно нам обоим,
Ежели возьмут и меня.
Он сказал «спасибо», он сказал «не бойся»,
И присоветовал
Мне укрыться в ближнем своем замке,
И послал со мной двух своих людей.

72 Теперь вы слышали, сударь,
Доказала ли я любовь мою к Полинессу,
Теперь видите въяве,
Заслужила я его приязнь или нет.
Послушайте ж, как отслужена услуга,
Посудите, можно ли за такую любовь
Женщине чаять быть любимой?

но он велит ее убить,

73 Вероломный, неблагодарный, подлый,
Он посмел не верить моей верности,
Испугался, что наконец
Я открою лисьи его хитрости,
Притворился, будто он хочет
Удалить и скрыть меня в своем замке,
Пока минет в короле гнев и ярость, —
А сам меня отправил на прямую смерть:

и ее спасло лишь появление Ринальда.

74 Провожатым моим тайно велел он,
Заведя меня в эту дебрь,
За всю верность мою меня зарезать, —
И так бы оно и сделалось,
Не явись сюда ты на мой крик.
О Амор, вот награда твоим искренним!»
Так Далинда рассказывала рыцарю,
Между тем как кони их шли да шли.

75 А Ринальду радостью из радостей
Было встретить такую спутницу,
От которой он услышал всю повесть
О невинности прекрасной Гиневры.
Он и прежде, он и не уверенный
В чистоте ее, шел ее спасти,
А теперь пылал еще отважней,
Видя въяве, что наговоры — клевета.

76 Ко граду святого Андрея,[100]
Где король и королевский дом,
И где было быть единоборству
За честь дочери того короля,
Поспешил Ринальд всею спешью,
И уже недолог оставался переход,
Как на крайнем привале
Он узнал от щитоносца новые новости:

Тем временем на защиту Гиневры является рыцарь под забралом

77 Объявился на защиту Гиневры
Никому не ведомый рыцарь,
Пришелец, с незнакомым гербом,
Всегда под стальным забралом —
И с самого его явленья
Никто его не видел в лицо:
Даже собственный его щитоносец
Клялся, что не знает, кто он такой.

78 Вот немного они проехали и доехали
До столичных стен и ворот;
Дальше страшно стало Далинде,
Но при ней опорою был Ринальд.
Оказались ворота на запоре;
«В чем дело?» — кричит Ринальд,
А ему отвечают: весь народ
Побежал смотреть на поединок

и вступает в поединок с Лурканием.

79 Меж Лурканием и неведомым рыцарем
На другом городском конце,
Где есть луг просторный и ровный,
Где они уже затевают бой.
Отворяют ворота монтальбанскому витязю
И тотчас запирают за его спиною.
Вот едет Ринальд по пустому городу,
А Далинду оставляет в гостинице

80 И наказывает ей сидеть и ждать,
Очень скоро он к ней вернется.
А покуда он скачет к битвенному полю,
Где разит и отражает всадник всадника,
И ратной распре не видать конца:
Всей злобою сердца стоит Лурканий
Против королевны, — и так же тверд,
За нее поборая, его соперник.

81 А на страже стоят стеной
Шесть рыцарей, пеших и в броне,
А над ними, верхом, альбанский герцог
На могучем коне первейших кровей.
Как начальный воевода,
Надзирал он над городом и станом,
И смотрел на Гиневрину беду,
Вскинув лоб и ликуя сердцем.

Ринальд прерывает их бой,

82 Ринальд на лихом Баярде
Прорезается меж людом и людом;
Слыша бурю его явленья,
Все спешат распахнуть ему дорогу:
Он воочию превосходней всех,
В нем сияет цвет рыцарственной удали.
Вот он встал перед царским местом,
И все прихлынули слышать его слова.

83 Он сказал: «Благородный государь,
Прерви бой!
Знай: кто бы из двух ни пал,
Ты его погубишь безвинно.
Один хочет правды, но не видит,
Молвит ложь и не ведает, что ложь:
Под одним и тем же обманом
Брат его погиб, а сам он встал губить.

84 А другой и не знает, правда с ним или нет, —
Из единого веледушия
Он готов на смерть,
Чтоб такой красоте спастись от смерти.
Я пришел с избавленьем для невинности
И с расправой для низкого коварства —
Но сначала во имя Господа,
Разними сраженье, а после выслушай меня!»

обличает Полинесса

85 Важность и достоинство,
Зримые в властном облике Ринальда,
Внушили королю
Подать слово и знак к пресеченью боя.
И тогда пред королем и баронами
И многим рыцарством и несчетным народом
Раскрывает Ринальд всю кознь,
На Гиневру замышленную Полинессом,

86 Вызывается доказать
Правду слов своих бранной сталью, —
Полинесс принимает вызов
И выходит с сумрачным лицом
Но вину отрицая последней наглостью.
«Поглядим!» — говорит Ринальд.
Оба в седлах, поле открыто,
Без помехи зачинается бой.

87 О, как жаждет король и с ним народ,
Чтоб Гиневра предстала невинною!
Вес надежды — что Божий суд
Обнаружит мнимость ее позора.
Слыл Полинесс злым, надменным, скаредным,
Вероломным, неправосудным,
И не в диво было никому,
Что такие им ковались ковы.

и на Божьем суде убивает его.

88 Стоит Полинесс —
Мрачен вид, бледен лик, трепет в сердце;
С третьей трубой
Вздымает он копье наперевес.
Мчит Ринальд, чтоб кончить одним ударом,
Метит в грудь, чтоб копье прошло насквозь.
По желанному был исход —
Вбилось в грудь копье до полкопья.

89 Вздетого на древко швыряет он наземь —
На шесть локтей в сторону от коня.
Соскакивает Ринальд и срывает с него шлем,
Не давая ему встать и опомниться.
Не в силах биться,
Тот покорно просит пощады
И вслух пред королем и пред всем двором
Кается в обмане, за который погиб.

90 Он не кончил: на полуслове
Оставляют его и голос и вздох.
А король, чья дочь
Вызволена из смерти и недоброй славы,
Утешается, радуется, ликует
Больше, чем если бы
Потерял и вернул себе корону, —
И за это Ринальду — особенная честь.

Неведомый рыцарь открывает лицо...

91 А когда Ринальд снял шишак,
И увидел король знакомое лицо —
Вскинув руки, он благодарит
Небеса за такого вспомогателя.
Между тем другой паладин,
В трудный час представший за Гиневру
И принявший оружный бой,
Стоит в стороне и глядит на все.

92 Просит его король
Открыть имя или хоть лицо,
Чтобы тоже принять награду
По достоинству его доброго помысла.
После долгих просьб вот и он снимает шлем,
И видят все
То, о чем скажу я в другой песне,
Если вам благоугодно послушать.

ПЕСНЬ ШЕСТАЯ (ОСТРОВ АЛЬЦИНЫ)

Песнь VI

ВнизуАриодант открывается перед королем. ВверхуРуджьер опускается на остров Альцины

(Вступление)

1 Беда злодею,[101]
Что мечтает схоронить злодеяние,
Пусть все молчат — но кричит сам воздух
И кричит земля, где оно схоронено.
А нередко бог попускает грешнику,
Чтобы, незаподозренный,
Но и неосмотрительный,
Грех раскрыл себя сам.

2 Беда была Полинессу
Полагать, что он скроет преступленье,
Удалив Далинду, которая
Знала и могла бы рассказать:
Громоздя злодейство на другое,
Он ускорил беду, что мог бы оттянуть,
Мог бы оттянуть и даже обойти, —
Но он шпорил себя и мчался к гибели,

3 И лишился жизни, и сана, и друзей,
И того, что всего дороже — чести.
Но уже я сказал, как все
Умоляли открыться неведомого рыцаря;
И вот снял он шлем
И явил знакомое милое лицо,
Ибо это был Ариодант,
Столь оплаканный уже по всей Шотландии.

...и оказывается уцелевшим Ариодантом.

4 Это был Ариодант,
О котором рыдали, как о мертвом,
И Гиневра, и брат, и король, и двор, и люд —
Так он был хорош и светел доблестью.
Тут-то и открылось,
Сколько правды и неправды поведал странник.
Подлинно он видел своими глазами,
Как низвергся рыцарь в море со скалы, —

5 Но в отчаянии так ведь бывает:
Кто издали жаждет смерти,
Тому рядом она противна,
И груба, и крута, и тяжела;
Вот и Ариодант, случившись в море,
Расхотел умирать,
А как был он ловок, силен и быстр,
То пустился вплавь и выплыл к берегу.

6 Разбранив сумасбродством
Ту охоту свою покончить с жизнью,
Весь измокший, он тронулся в путь
И набрел на хижину пустынника.
Здесь втайне решил он выждать,
Какие послышатся слухи —
Обрадуется Гиневра его гибели
Или будет печальна и верна.

7 И сперва он слышит: Гиневра
Чуть жива от великой горести
(Лишь о том по сей стране и твердили —
Так шумела о том молва).
Это было совсем не то,
О чем думал он, терзаясь отчаяньем.
А потом он слышит: Лурканий
Обличает Гиневру пред отцом.

8 Горит гневом Ариодант на брата,
Как горел любовью к королевне, —
Понимает, эта месть — за него,
Но не в меру она страшна и нещадна.
А потом он слышит: никто из храбрых
Не решается в защиту Гиневры,
Потому что Лурканий силен и смел,
И идти на него надобно подумавши;

9 А кто знал его, тот знал, что в нем —
Острый ум, здравый смысл и осторожность;
Значит, верно, в словах его — правда,
Коли он за них идет на жизнь и смерть.
Оттого-то бойцы и сомневались,
Вдруг защита обернется им бедой?
И поразмышляв, Ариодант
Сам решил предстать на вызов брата.

10 «Горе мне! — сказал он — нет сил
Видеть, как она за меня страждет!
Мне и смерть не в смерть,
Если прежде меня умрет Пгаевра.
Она — моя дама, она — моя богиня,
Она моим очам — как небесный свет;
Виновна она или не виновна,
Долг мой — спасти ее или пасть в бою.

11 Я знаю, она виновна. Пусть!
Я умру. Но и это мне не в тягость,
А лишь то, что вслед моей смерти
И она, прекрасная, должна умереть.
Только мне и утешенье в кончине,
Что хваленый ее Полинесс
У нее на глазах
И не шевельнется ей на помощь,

12 А я, столько вынесши обид,
Пред ней паду за ее спасенье.
Заодно я накажу и брата,
Запалившего такой пожар:
Ему станет больно,
Как узнает он, что жестоким своим подвигом
Он хотел отомстить за родного,
А сгубил его собственною рукой».

13 Додумав такую думу,
Добывает он новый доспех и коня,
Черное покрывало и черный щит
В узоре горчичного цвета
И счастливо приискивает оруженосца,
Никому не знакомого в тех местах;
А потом я уже рассказал,
Как, неузнанный, он вышел на брата,

Гиневру выдают за Ариоданта,

14 И что приключилось потом,
И как в нем признали Ариоданта.
И не меньше был рад ему король,
Чем освобождению дочери;
Рассудил он, что нет на свете
Любовника искреннее и вернее,
Чтобы после таких обид
Встал за обидчицу на родного брата;

15 И по собственной душевной приязни
И по просьбам всего двора,
А пуще того — Ринальда,
Выдает он дочь за Ариоданта,
Герцогство же Альбанское,
Выморочное за Полинессом,
Чтобы больше ему не пустеть,
Отдает он за королевною в приданое.

а Далинда уходит в монастырь.

16 А Ринальд упросил за Далинду,
Чтобы ей простить, в чем виновата;
И она, уставши от мира,
Обратила душу к господу богу,
По обету приняла пострижение
И черницей скрылась в Датскую землю.
Но пора нам воротиться к Руджьеру,
Мчащемуся в небе на крылатом коне.

Тем временем Руджьер на гиппогрифе

17 Духом Руджьер тверд,
Ликом не побледнел,
Но уж верно, сердце
Трепетало в нем, как лист на ветру,
Далеко позади
Осталась Европа,
Далеко позади —
Геркулесов рубеж, заветный кораблям.

18 Гиппогриф, пернатый исполин,
Мчит его стремглав
Быстрей орла,
Держателя огненных стрел;
Ни одна из птиц
Не проворнее его в выси,
И ни молния, ни гром
Не мгновенней меж небом и землей.

19 По прямой черте, не свернув,[102]
Неоглядный покрыв простор,
Начинает, наконец, летун,
Утомленный ветром,
Снижаться широкими кругами
Над островом,
Подобным тому, куда дева Аретуза
Тщетно сквозь пучину спасалась от любви.

прилетает на остров феи Альцины.

20 Во всем своем перелете
Ничего Руджьер не видел краше и милей;
Облети он весь свет,
Он нигде бы не нашел приюта сладостней,
Чем остров, куда, кружа,
Опускался его летун:
Пахотные долы, покатые холмы,
Светлые воды, прибрежные рощи, нежные луга.

21 Привольные дубравы, где дышат
Лавры, пальмы, ласковые мирты,
Кедры, померанцы, чьи цветы и плоды
Все прекрасны и все по-разному,
Лиственными ветвями сплетали сень
От полуденного летнего зноя,
А в ветвях с бестревожным пением
Перепархивали соловьи.

22 Меж белых лилий и алых роз,
Вечно свежих под лелеющим зефиром,
Безмятежные виднелись зайцы и кролики,
Горделивые высились олени
И щипали или жевали травку,
Не боясь ни стрел, ни сетей,
И с луга на луг
Быстрые и проворные скакали лани.

23 Как спустился гиппогриф до земли,
И способно стало сойти с крылатого,
Соскакивает Руджьер с седла
И оказывается на цветистой траве,
Но узду не выпускает из рук,
Чтобы вновь скакун не пустился в лет,
И на берегу его привязывает
К зеленому мирту меж сосны и лавра.

24 Здесь, где бил источник
Под сенью кедров и плодовых пальм,
Он слагает щит, он снимает шлем,
Вынимает руки из железных рукавиц,
И глядит то в море, то в горы,
Подставляя лицо живительному ветру,
Добрым шелестом
В высях колеблющему и бук и ель.

25 Он остужает в светлой свежей струе
Высохшие губы, он окунает
Руки, чтобы выстыл их жар,
Натружденный железными доспехами.
Не дивитесь, что ему тяжело:
Не было ему передышек, —
Без оглядки, не снимая брони,
Он пронесся три тысячи миль.

Здесь Астольф, обращенный в мирт,

26 А тем временем привязанный конь
Над густою травой, под густою сенью
Рвется прочь, перепуганный
Из тенистой рощи неведомо чем:
Сотрясает привязью мирт,
Осыпает зелень к его корням,
И колеблется ствол, и падают листья,
Но порвать поводья ему не в мочь.

27 Как древесный сук,[103]
Рассевшийся и дуплистый,
В очаге, где огненный жар
Выест в его порах влажный воздух,
Лопается с треском,
Выпуская на волю кипящие пары, —
Так скрипит и ворчит и корежится
Страдный мирт, а потом разевается корой,

28 И из щели раздаются стонуще и жалобно
Внятные слова:
«Если есть в тебе почтение и вежество,
Зримые в твоем облике, —
Отвяжи крылатого от моего ствола!
Довольно мне и моей беды,
Без новых, без лишних мук,
Налетающих на меня из-за моря!»

29 Как заслышал Руджьер этот стон —
Дрогнул лицом и вскочил с земли;
Как он понял, что этот стон — из дерева, —
Оцепенев, застыл,
Щеки его горят стыдом,
Торопливо он отвязывает скакуна,
«Прости меня, — говорит, — кто бы ты ни был —
Дух людской или нимфа лесная:

30 Не знал я, что под шершавою корою
Человечья живет душа,
Оттого и обидел твой дышащий мирт,
Оттого и встревожил чудные листья.
Но ответь: кто ты?
В кривом и колючем теле
Как ты жив и разумом и словом?
Да хранит тебя небо от градов и бурь!

31 Если же нынче или после
Я смогу обиду сгладить услугой, —
То клянусь тебе той прекраснейшей,
В чьем владычестве все лучшее во мне:
Словом и делом
Заслужу я твою благодарность!»
Так закончил Руджьер, — и в ответ
Дрогнул мирт от корня до вершины,

рассказывает ему,

32 А потом кора его увлажнилась,
Как потеет комель, только что из лесу,
Долго тщетно споря с огнем,
А затем поддавшись его мощи, —
И повел он повесть:
«За твою любезность расскажу тебе сразу,
Кем я был и от кого я стал миртом
На пленительном этом берегу.

33 Звали меня Астольф,[104]
Слыл я во Франции грозным паладином,
Был родней и Роланду и Ринальду,
Слава которых не знает рубежей,
А по родителе моем Оттоне
Ожидало меня владычество над Англией.
Был я строен, пригож, и пылала обо мне
Не одна красавица; а кончилось худо.

34 Держа путь домой с крайних островов[105]
На восходе в Индийском океане,
Где с Ринальдом и другими храбрыми
Я томился в темных подземельях,
Пока не распахнула нам волю
Необорная мощь паладина Бравы, —
Шли мы вдоль песчаной пустыни,
Легшей грудью под бури аквилона,

35 И тогда-то судьбина, суровая и злая,[106]
Завела нас на нашем пути
К утреннему берегу, где над морем
Взнесся замок могучей Альцины.
А владетельница, выйдя из ворот,
Стояла одна на взморье
И без невода и уды
Завлекала к суше всякую рыбу:

36 Быстрые сплывались к ней дельфины,
Толстые тунцы с открытыми ртами,
Кашалоты, тюлени,
Потревоженные из ленивого их сна,
Краснобородки, лососи, сальпы,
Толпами, быстрей, чем могли,
Плоскоглавы, пилоносы, киты
Выгибали из волн чудовищные спины.

как попал он на этот остров,

37 Видели такого мы кита,
Больше которого не ведано в целом море:
На одиннадцать с лишним шагов
Простирался над хлябью тучный его хребет.
Стоял он в воде, не движась,
И глядели мы на него, и думали,
Что не рыба это, а островок —
Таков он был от конца до конца.

38 Так стояла Альцина, закликая рыб[107]
Только словом, только заклятьем.
Была она сестрою самой Моргане —
То ли младшею, то ли старшею, то ли ровнею.
Посмотрела она, и по лицу стало видно,
Что понравился я ей с первого взгляда.
И задумала она хитро меня отбить
От товарищей, — и так оно и вышло.

39 Подошла она любезно и милостиво
И с приветливым лицом говорит:
«Добрый рыцарь, если вы соизволите
Нынче дать себе отдых у меня,
То увидите вы
Все породы рыб моего улова,
И чешуйчатых, и кожистых, и колючих, —
А их столько, сколько в небе звезд.

40 Если же почтете вы угодным
Здесь отъехать на другую отмель,
То туда всплывает сирена,
Сладкой песней утишающая море».
И указывает на того кита,
Что виделся нам за островок;
А я на беду мою всегда был горяч,
И вот — всхожу на чудовищную спину.

41 И Ринальд и Дудон[108]
Подают мне знаки: не езди!
Все напрасно. С улыбкою Альцина,
Покидая их, всходит вслед за мной,
И послушливый кит
Мчится вплавь сквозь соленую волну.
Пожалел я о своем неразумии,
Но до берега уже было далеко.

42 Ринальд вслед мне бросается вплавь
И едва не тонет,
Потому что с юга налетает буря
Черной тенью на небо и на море.
Что с ним было потом, не знаю.
«Смелей!» — говорит мне Альцина
И весь тот день и всю ту ночь
В бурном море не спускает меня с чудища,

где Альцина враждует с доброй Логистиллой,

43 Так приплыли мы на этот чудный остров,
Где почти везде царит Альцина,
Потому что она его отбила
У сестры, которую отец
По себе одну оставил наследницею,
Потому что та была законной дочерью,
А другие две (так знающие говорят)
Родились от кровосмешения.

44 И как те были неправедные и злые,
Черных мерзких полные пороков,
Так эта обреталась в чистоте
И лелеяла сердце в добродетели.
Две сестры на нее сплотились сговором,
Чтоб изгнать ее из острова,
И воздвигли за ратью рать,
И отбили сто с лишним замков;

45 Не осталось бы Логистилле ни клочка земли[109]
(Логистилла — так ее звали),
Если б не были ей оградою
Слева — море, справа — голые горы,
Как меж Англией и Шотландией,
Где лежат рубежом река и хребет.
Но и тут Альцина и Моргана
Все рвались отнять и эту малость:

и какова судьба Альцининых любовников.

46 Так ярилась чета порочной злобы
На святейшую чистоту.
Но вернусь к рассказу,
Как стал я деревом.
У Альцины я купался в усладах,
Все в ней обо мне пылало,
И не меньше пылал я сам
О ее красе и любезности.

47 Нежное тело ее было мне восторгом —
Все в нем были прелести.
Каковы смертным даны порознь,
Кому больше, кому меньше, и никому много.
Я забыл о Франции и обо всем,
Я смотрел лишь в ее лицо,
Каждый помысел мой и умысел
Был лишь к ней и кончался в ней.

48 И Альцина меня любила вровень:
Больше никто ей был не нужен, —
Она бросила всех прежних любовников,
А их было до меня предовольно,
Я при ней был ночью и днем,
Как поставленный надо всеми,
Мне она верила, у меня просила совета,
А ни с кем другим не молвила и слова.

49 Но увы! зачем я трогаю раны,
Для которых нет у меня целенья?
Зачем поминаю счастье,
Злейшую терпя за него казнь?
Пока льстился я блаженством,, пока чаял,
Что любовь Альцины будет вечною, —
Вырвала она у меня свое сердце,
Бросившись в новую страсть.

50 Поздно понял я, как она переменчива,
Как мгновенна ее любовь и нелюбовь.
Я не пробыл при дворе ее и двух месяцев,
А меня отменил уже другой.
В милости мне было отказано,
Я с гнушением выгнан вон.
А потом я узнал, что не иначе
Было с тысячью таких до меня.

51 А чтобы не разнесли они по свету
Славу о ее распутстве,
Обращает она на здешних тучных почвах
Кого сосной, а кого оливой,
Кого пальмой, кого кедром, а кого
Вот таким, каков я на этом взморье,
Кого светлым ручьем, кого диким зверем —
Как придет на ум надменной фее.

52 Добрый рыцарь, с небывалых небес
Ты предстал в роковую эту землю,
Чтоб и из-за тебя
Кто-то сделался волной или камнем.
Будет тебе царство Альцины,
Будет тебе радость превыше радости,
Но знай: и тебе невдолге стать
Скалой, зверем, ручьем или деревом.

53 Я не скрыл от тебя ничего
Не в надежде быть тебе помощью,
А чтоб встретил ты судьбу предостереженным
И знал, каков здесь обычай.
Но, быть может, как отличен ты обликом,
Так отличен и умом и наукой, —
И тогда, быть может, ты сладишь,
С чем не сладили тысячи других».

54 Слыхано было Руджьеру
Об Астольфе, двоюродном его дамы,
И досадно было, что скрыта
Его рыцарская стать в бесплодном дереве.
Ради той, кого он так любил
Лишь бы ведать, как, —
Он бы рад оказать ему услугу —
Но какую, кроме слов утешенья?

Руджьер собирается на помощь Логистилле.

55 Он утешил его, как умел,[110]
И спросил его, нет ли здесь дороги
В царство Логистиллы, —
Ровной или горной, но минуя Альцину?
Есть и такая, — ответил ему мирт, —
Крутая она и каменистая:
Как пойти вперед и направо,
Там и всход от равнины к горным гребням.

56 Но не след надеяться, что легко
Ляжет его путь по той дороге, —
Будет там поперечное племя,
Ражее, горячее, разнузданное:
Для Альцины они — как вал и ров
Тем, кто хочет прочь из ее плена.
Руджьер мирту на всем сказал спасибо
И отходит прочь умнее, чем был.

57 Он отвязывает скакуна
И ведет его в поводу,
А всходить на него не хочет,
Чтобы тот не понес, куда не надо.
Одна у него мысль — пройти
Невредимо в царство Логистиллы,
И он тверд на все,
Чтоб не даться под руку Альцине.

58 Он и рад бы в седло
И пришпорить вновь коня по воздуху,
Но колеблется попасть в худшую беду,
Ибо тот недолжно слушается повода.
«Не беда, возьму дорогу силою!» —
Так сказал он, но сказал слишком рано.
Не прошел он по берегу и двух миль,
Как завиделся чудный город Альцины.

59 Издали вставала в глаза
Длинная стена вкруг немалого простора.
Высотой она казалась до неба,
И вся снизу доверху золотая.
Иные меня оспорят
И скажут: это алхимия;
Может, им и видней, а может, нет,
Но по мне, коли блестит, значит, золото.

60 Невдали от драгоценных этих стен,[111]
Каким нет подобных в целом свете,
Свернул рыцарь со столбовой дороги,
Прямо лившейся с равнины в их ворота,
И взял вправо
По скрытой тропе меж гор,
Как вдруг вырвалось ему поперек тропы
Буйное неравное полчище.

По пути он бьется с чудовищами.

61 В мире не видано удивительней гурьбы,[112]
Лиц уродливей, туш чудовищней!
Одни — по шею совсем как люди,
А головами — то кошки, то мартышки;
Иной бьет оземь копытом козьим,
Иные — как кентавры, легки и ловки;
Там бесстыдные юнцы, тут бессмысленные старцы,
То голые, то в шкурах неведомых зверей.

62 Кто гарцует на разнузданном коне,
Кто плетется на осле или буйволе,
Кто вскочил к кентавру на круп,
Кто на страуса, орла, журавля;
У кого в губах рог, у кого чаша,
Кто самец, кто самка, кто двуполый,
Кто с крюком, кто с арканом,
Кто с кистенем, кто с тупою пилой.

63 Во главе был вождь — [113]
Тучный брюхом, жирный лицом.
Верхом на черепахе,
Медленно переставлявшей лапы,
Сам хмельной, с набыченным лбом;
А ближние его поддерживали под бока,
Утирали ему бороду и темя,
Повевали на него покрывалами.

64 Некто с песьей пастью, мордой, шеей[114]
Над людским туловом и статью,
Взлаял на Руджьера, чтобы тот
Повернул и вошел в манящий город.
Отвечает рыцарь: «Никогда,
Пока хватит сил держать вот это!»
И острием меча
Поиграл у того перед глазами.

65 Псоглавец замахнулся копьем,
Но Руджьер на него — в упор,
Клинок вонзается ему в брюхо
И выходит из спины на целую пядь.
Щит на руке, меч направо, меч налево,
А враги всею грудой со всех сторон:
Тот рвется убить, этот рвется изловить,
А Руджьер один на всех в жестокой сече.

66 Одного раскроит до зубов,
Другого рассечет по грудь,
Под мечом его не крепок ни шлем,
Ни щит, ни кольчуга, ни броня,
А враги на него — вплотную,
И чтоб злобный сброд
Отстранить хоть на взмах меча,
Надобен сторукий Бриарей.

67 Догадайся Руджьер раскрыть
Щит, оружие старого волшебника,
Тот, что был на луке седла,
Тот, перед которым слеп взор, —
Пала бы безглазая нечисть
И была бы перед ним без сил;
Но должно быть, погнушался он, привыкнув
Доблестью побеждать, а не хитростью.

Две дамы его выручают

68 Но так или нет, а скорее он умрет,
Чем дастся мерзавцам в плен, —
Как вдруг из ворот того города,
Что сиял золотою стеною,
Выезжают две юные девицы.
По виду и платью не простого рода,
Не в пастушьем вскормленные убожестве,
А в усладах королевских чертогов,

69 Обе верхом на единорогах
Белее чистейшего горностая,
Обе красавицы,
Обе разубраны так ярко и затейливо,
Что глядящему на таких
Надобны глаза, как у бога,
Чтоб решить, которая краше:
В них сама во плоти Красота и Прелесть

но сбивают с пути.

70 Обе подъезжают к поляне,
Где теснит Руджьера гнусное толпище,
И вмиг вся нечисть сторонится,
А они помавают ему рукою,
А Руджьер розовеет лицом,
Благодарствует прекрасных за услугу,
И в угоду им соглашается
Поворотить свой путь к тем золотым вратам

71 Над дивным входом
Изгибалась пышная сень,
На каждом сиявшая выступе
Самоцветными диковинами Востока,
Четырьмя углами покоясь
На столпах чистейшего алмаза, —
Мнимость это или не мнимость,
Но очам нет вида краше и радостней.

72 На пороге и вокруг столпов
Бегали, резвясь, игривые девушки —
Верно, были бы они еще милей,
Будь в них больше женственной пристойности:
Все в зеленом,
Все в венках из свежей листвы,
Нежно глядя, с приветливой речью,
Они вводят Руджьера в этот рай.

Руджьер в царстве Альцины.

73 Истинно мнилось, это рай,
Где сама рождена Любовь:
Здесь только игры, здесь только пляски,
И каждый час здесь праздничный час.
Ни надолго, ни на недолго
Здесь седая забота не живет в душе,
Здесь нет места бедности и скудости,
Здесь царит Изобилие с полным рогом.

74 Здесь, где ясно и весело,
Словно вечно смеется милый апрель,
Юные цветут кавалеры и дамы.
Иные у фонтана ласкательно и сладко
Поют; иные в тени холмов и рощ
Пляшут, играют и красиво резвятся;
А иные в стороне верному наперснику
Изливают любовную свою тоску.

75 По вершинам сосен и лавров,
Стройных буков и мохнатых елей
Весело порхали малютки-амуры:
Те — ликуя о потешных победах,
Те — готовя стрелы для новых сердец,
Эти — расставляя тенета,
Кто в ручье студил каленые острия,
Кто оттачивал на катком камне.

76 Здесь Руджьеру дали жеребца,
Каурого, лихого и крепкого,
В отменной сбруе,
С золотом и каменьями на очелке;
А крылатого гиппогрифа,
Неизменного мавританскому колдуну,
Доверяют отроку под уздцы
Не спеша вести вслед паладину.

77 И тогда-то две красавицы-заступницы
Славного рыцаря от нечистой черни,
От нечистой черни, преградившей ему путь
По правой тропе от дороги,
Говорят: «Любезный паладин,
Ваши подвиги, о которых нам ведомо,
Обнадежили и нас просить
О доблестном вашем благодеянии.

Он должен сразиться с Эрифилой.

78 Поперек равнины[115]
Скоро ляжет перед нами топь,
А мост на ней стережет,
Грабя, муча и мороча путников,
Лютая Эрифила,
Видом великанша,
Зубья длинные, укус ядовитый,
Когти острые, и рвут, как медвежьи.

79 И она не только
Сеет страх на вольной дороге,
Но и в наши налетает сады
То по ту, то по другую добычу.
Знай и то, что в убийственном племени,
На тебя насевшем у ворот,
Иные — сыны ей, и все — приспешники,
Такие же неистовцы, хищники и зловерцы».

80 Руджьер в ответ: «Не в одну, а в сотню
Битв готов я, спасая вас.
Ежели чем я хорош —
Все это в вашей воле!
Ибо вздел я кольчугу и панцирь
Не искать земель и добыч,
Но творить добро для всех страждущих,
А тем паче — для таких прекрасных дам».

81 Красавицы рассыпаются в благодарностях,
Пристойных такому рыцарю,
И в таких беседах
Вот увидели они реку и мост,
А над ним, в изумрудах и сапфирах
По золоту оружия, — великаншу.
Но отложим до следующей песни,
Как отважился на нее Руджьер.

ПЕСНЬ СЕДЬМАЯ (ИСКУШЕНИЕ)

Песнь VII

На первом планеРуджьер побивает Эрифилу. На второмАльцина принимает Руджьера перед своим дворцом

Вступление.

1 Кто странствовал далеко от дома,
Видел непривычные виды,
И рассказывает, и ему не верят, —
Тот надолго ославится именем лжеца.
Глупому народу понятно
Только то, что можно видеть и трогать:
И конечно, неискушенный,
К моей песне он будет маловерен.

2 Маловерен или многоверен — неважно,
Что мне нужды до незнающих и глупых?
Зато вам, кому ясен свет разумности,
Эта повесть не покажется ложью.
А ведь только о вас моя забота —
Чтобы плод трудов моих был вам сладок.
А бросил я вас у реки и у моста,
Где на страже — великанша Эрифила.

Руджьер побеждает Эрифилу.

3 На ней панцирь из лучшего металла,
На нем блещут пестрые самоцветы —
Ал лал, зелен изумруд,
Золот хризолит и рыжий яхонт.
А верхом она не на коне —
Ехала она на волке,
Ехала она пред самой переправой
На седле, что богаче нет.

4 А волков таких не бывало и в Апулии — [116]
Толст, как бык, и высок, как бык.
Пасть его не пенилась удилами:
Как вела его наездница — не знаю сам.
Покров песчаного цвета
У проклятой был поверх доспеха,
И такого кроя, под каким при дворах
Выступают епископы и прелаты.

5 На щите ее и на шишаке ее
Раздувалась ядовитая жаба.
Такова-то, на виду у дам и рыцаря,
Встала она перед мостом
Поиграть мечом, посрамить и бросить вспять
За несчетными единоборцами и этого.
«Прочь отсюда!» — кричит она Руджьеру;
А он грозит копьем и летит наперехват.

6 Быстро великанша в отпор
Шпорит волка, прямится в стременах,
На скаку выставляет копье,
Под ее разбегом дрожит земля, —
Но вот сшиблись, — и она во прахе:
Сильный Руджьер ударил ее под шлем
И с такой яростью сбил с седла,
Что она отлетела за шесть локтей.

7 Меч в руке, он бежит
Снять с плеч надменную голову,
И снял бы, потому что как мертвая,
Эрифила лежала меж цветов и трав.
Но крикнули ему дамы: «Полно,
Не мрачи победу жестокой местью,
Добрый рыцарь, опусти свой меч:
В путь! чрез мост и вперед по дороге».

8 Вот едут они по чаще леса
Неторным путем и неладным —
Узким он был, каменистым
И вел как будто все в гору.
Но когда поднялись до перевала,
Вдруг открылась им просторная равнина,
А на ней дворец, такой светлый и отрадный,
Что подобного не сыщется на земле.

Его принимает Альцина.

9 Из передних ворот его к Руджьеру
Выступает прекрасная Альцина
С пригожею достойною свитою
И державно привечает рыцаря.
А за нею и все остальные —
С такой честью, с таким благоговеньем,
Что ниже нельзя склониться, даже
Снизойди сам Господь с небесной сферы.

10 А дворец не тем был прекрасен,
Что над всеми сиял великолепием,
А что жил в нем люд,
Несравненный изяществом и прелестью.
Ни один ни одного был не ниже
Цветом лет и блеском красоты,
Но прекраснее меж всех была Альцина,
Как пресветлое солнце меж светил.

11 Так она была сложена,[117]
Как усерднейшему не вымыслить художнику.
Кудри длинные, золотые, завитые —
Само золото не светлей и не ярче.
По нежным ее ланитам
Слились цветом лилии и розы.
Ясный лоб как чистая слоновья кость
Встал навершьем, венчав обличье.

12 А под черными, под тонкими выгибами —
Два черных ока, два светлых солнца,
Милостивых взором, но бережных на взоры:
А вокруг витает веселый Эрот.
Этими он взорами набивает колчан,
Этими он взорами прилучает сердца.
А под ними встал меж щекою и щекою
Безупречный нос, неуязвимый зависти.

13 Еще ниже легли меж двух ложбин
Нежные уста в природной алости,
Где две нити скатного жемчуга
То являлись, то скрывались в тонких губах.
Отселе излетают речи,
Умягчающие жесточайшие души,
Родятся улыбки,
Обращающие юдоль в эдем.

14 Белоснежная шея, беломлечная грудь,
Шея круглая, грудь просторная,
Два точеные плода молодой белизной
Всходят и сходят, как волна у берега
В час, как милый ветер играет с морем.
Остального в теле не прозреть и Аргусу,
Но ясно уму,
Что и скрытое достойно явного.

15 Мерно и верно сложенье рук,
Белая ладонь
Удлиненная виднеется и узкая,
И ни складки на ней, ни жилки;
А царственная стать сходит к маленькой стопе,
Узенькой, короткой, округлой.
Ангельскую красу, детище небес,
Никаким не утаить покровам.

Руджьер возгорается любовью.

16 Говор, смех, пение, поступь, —
В каждом знаке был раскинут силок.
Мудрено ли, что не выстоял Руджьер
Перед зримою ее благосклонностью?
Что сказал ему мирт, как коварна она и зла, —
То уже ему и немило;
И не верится ему, что предательский обман
За такою кроется улыбкою.

17 Легче ему поверить,
Что Астольф на том песчаном берегу
Обращен был в мирт
За его же неблагодарную злобу,
И поделом, и еще ему мало.
Все, что он сказал, — это ложь, это месть:
Это лишь обида и ненависть
Страждущего толкнули на такую хулу.

18 Та, кого он столько любил,
Вдруг изглажена из любившего сердца —
Это чары Альцины
Стерли шрамы прежних нежных ран
И вчертили Альцину и ее любовь.
И ее лишь образ врезан в душу.
Не осудим же доброго Руджьера,
Что случился он нетверд и неверен.

19 А над знатным пиром
Цитры, лиры, арфы
Звоном зыбили воздух
В сладком согласье и звучном созвучье;
А иные пели
О любовной сласти и страсти,
А иные стихами
Изъясняли милые образы.

20 Ни победная роскошь[118]
Наследников Нина,
Ни славной той Клеопатры
Пиршества с латинским победителем
Не сравнятся с этим, которым
Рыцаря приветила влюбленная фея.
Я не верю в такой пир даже там,
Где чашником Ганимед при Юпитере.

21 А как стал конец тому застолью, — [119]
Сели в круг для милой игры:
Каждый каждому на ушко
Нашептывал любовные тайности,
Это ли не случай влюбленным
Без помехи оказать свою любовь?
И последнее меж ними было слово —
Провести эту ночь в одной постели.

22 Тут кончается игра,
Не дождавшись обычайного часа.
Входят отроки, вносят факелы,
Разгоняют светочами сумраки, —
И меж свиты сзади и спереди
Отправляется Руджьер на покой
В чисто убранную опочивальню,
Избранную ему между лучшими.

Они становятся любовниками.

23 Вновь подносят ему по обычаю[120]
И сласти и доброе вино,
И учтиво клонятся, и расходятся
Каждый в назначенный приют.
А Руджьер возлег на душистые полотна,
Тонкие, словно из Арахниных рук,
Но ухо — настороже,
Не послышится ли поступь красавицы

24 На каждый чуемый шорох
Вскидывал он голову — не она ли?
И будто бы слышал, и вновь не слышал,
И опомнясь, вздыхал о своей ошибке,
И вскакивал с ложа, и распахивал дверь,
И выглядывал, а там никого.
И по тысяче он раз проклинал
Так медлительно тянущееся время.

25 Почасту говорил он: вот она вышла;
И принимался отсчитывать шаги
От своей опочивальни до той,
Откуда ждал он выхода Альцины.
И эти, и другие, и разные
Тщетные он считывал счеты
И боялся, не взошла ли помеха
Меж рукой и не дающимся плодом?

26 Альцина же
От долгих благоуханных умащений
Вставши к часу, когда не время медлить,
Потому что все затихло во дворце, —
Вышла из своего покоя,
Молча, одна, по тайному переходу,
Туда, где за Руджьерово сердце
. Долго уже бились надежда и страх.

27 Как увидел Астольфов сменник
Вставшую ему улыбчивую звезду, —
Словно сера вспыхнула в его жилах,
Словно в собственной коже не мог он усидеть:
По самые очи
Погрузился в море он нег и услад.
Он взлетает с ложа, он хватает ее в объятья,
Он не в силах ждать, чтоб она себя раздела, —

28 А на ней и так ни платья, ни подплатья,
Только покрывало легкого шелка
Поверх сорочки
Тончайшей и белейшей.
Охватил ее Руджьер, ниспадает покрывало,
И в прозрачном полотне
Явлена она и сзади и спереди,
Как розы и лилии под ясным стеклом.

29 Не так плотно плющ[121]
Оплетается вокруг своего дерева,
Как сплелись наши двое любовников,
Друг у друга впивая с губ
Вздохи, слаще которых нет в посевах
На индийском и савском ароматном берегу.
Два языка в каждых устах
Были красноречьем их услады.

30 Обо всем об этом никто не знал,
А которые и знали, те молчали,
Потому что губы на замке
Редко нам во вред, а часто во благо.
Но догадлив двор,
И в приветной лести стелется пред
Руджьером:
От каждого честь, от каждого поклон —
Так по нраву влюбленной Альцине.

31 Ни одна отрада их не минет —
Всё сошлось в чертоге любви.
По два и по три раза на день
Переменяются платья для веселых забот:
Повседневно — пир, повсечасно — праздник,
Борьба, турнир, театр, купанье, пляска;
А подчас под навесом у фонтана
Читают они про старинную любовь;

32 Или по светлым холмам и темным долам
Гонят гоном пугливых зайцев,
Или шумом вспугивают фазанов
Чуткими псами по кустарникам и жнивью,
Или на дроздов в пахучем можжевельнике
Ставят клейкие прутья и хваткие силки,
Или сетью, или обманчивым силком
Беспокоят затишья рыбных заводей.

Между тем Брадаманта тщетно ищет. Руджьера.

33 Так-то праздновал Руджьер, так-то радовался
Между тем, как тягались Карл и Аграмант,
О которых нимало не хочу я забыть,
Ни о Брадаманте,
В великой своей тоске
Плачущей о милом и желанном,
Которого на ее глазах умчало
Небывалым путем неведомо куда

34 Вот о ней и расскажу я раньше прочих.
Много дней она бродила в тщетном поиске
По тенистым лесам и выжженным полям,
Городам и слободам, холмам и долинам,
Но нигде не знали о милом ее друге —
Слишком он был далеко.
В сарацинском стане была она не раз,
Но и там не уследила Руджьера.

35 Сто раз на день она о нем пытает,
А ответа нет.
От стана к стану
Ищет она по шатрам и по палаткам,
Без помех
Пробираясь между конными и пешими,
Ибо чудный перстень,
Взятый в рот, творил ее незримою.

36 Не верит она, что он погиб, —
Сокрушение такого героя
Разнеслось бы в мире
От индийских струй до закатных морей.
Не умея ни сказать, ни придумать,
Где искать его меж небом и землей,
Бродит бедная одна,
И лишь вздохи, слезы, пени ей попутчиками.

37 И решила она пойти к той пещере,
Где почиют мощи Мерлина,
И так всплакаться пред гробницей вещего,
Чтоб и хладный мрамор дрогнул жалостью.
Жив ли Руджьер
Или вышний рок оборвал его ясный день, —
Здесь ей станет ведомо,
И она найдет, что делать далее.

Мелисса приходит ей на помощь.

38 С тем она и пустилась в путь[122]
В тот Понтьерский лес,
Где в горном глухом урочище
Крылась вещая Мерлинова могила.
А меж тем волшебница
Та, чьи думы всегда о Брадаманте,
Та, которая в дивном подземелье
Вразумила ее о ее потомках,

39 Та кудесница мудрая и добрая,
Неослабная в попечении своем
О девице, чье племя процветет
Полубожеской необорностью,
Каждодневно следит дела ее и речи,
Каждодневно пытает ее жребий,
И она уже знает, как Руджьер
И спасен, и пропал, и откуда он в Индии,

40 И она видела, как он несся вдаль
Небывалым роковым путем
На том коне,
Что знать не хотел узды,
И видела, как он нежится в томной праздности
И в пирах, и в играх, и в плясках,
И не помнит ни о своем короле,
Ни о своей даме, ни о своей чести.

41 Так грозил увянуть
Цвет лучших рыцарских лет
Доблестного Руджьера,
Так угас бы он и телом и душой,
И дыханье славы,
Которое одно переживает нашу бренность
И за гробом продлевает нам жизнь,
Иссякло бы, не успев разнестись.

42 Добрая однако волхвовательница,
Больше о нем пекшись, чем он сам,
Положила взвести его вновь
На крутую стезю прямой добродетели,
Хочет он того или не хочет:
Так умелый врач
Смел ножом и огнем и зельем,
Зная: боль в начале — благо в конце.

43 Не попустительствовала,
Не была она близорука в любви,
Как Атлант,
Помышлявший лишь продлить его дни, —
Ибо тот ему лучше хотел
Долгой жизни без чести и без славы,
Чем за хор хвалы всего света
Потерять хоть год утешного житья,

44 Ибо тот затем и завел его к Альцине,[123]
Чтоб боец в забавах забыл о бое;
А как знатный чернокнижник,
Всеведец чаровании,
Он в такой любовный силок
Захлестнул волшебницыно сердце,
Что его уж было не распутать,
Проживи Руджьер хоть Несторовы веки.

45 Итак, повторю я,
Держит наша провидица
Прямой путь туда, где застичь
Дочь Амона, ищущую и блуждающую,
Брадаманта, завидевши ее,
Просияла сквозь скорбь свою надеждою;
А вещунья возвещает ей воистину,
Что ее Руджьер — в плену Альцины.

46 Красавица чуть жива,
Слыша, как далек ее милый,
И что быть беде над ее любовью,
Если сильная не приспеет подмога.
А добрая волшебница ее бодрит,
Проливает елей на ее боль
И клянется, что немного минет,
И опять с нею будет ее Руджьер.

Она пускается на остров Альцины,

47 «Дай мне, — говорит она, — твое кольцо,
Сильное против всякой чары, —
И едва я с ним прорвусь туда,
Где Альцина таит твое сокровище,
Как разрушу ее кознь и верну
Милого твоего подопечного.
Я пущусь туда в первом часу вечера,
А в Индии буду на рассвете зари».

48 Слово за слово,
Рассказывает она, что надобно то кольцо,
Чтоб из царства роскоши и неги
Вызволить возлюбленного во Францию.
Брадаманта снимает перстень с перста,
И не только перстень,
А готова отдать и сердце и жизнь
Ради блага милого Руджьера.

49 И вручает ей перстень, и вверяет ей себя,
А пуще того — Руджьера,
И шлет ему тысячу приветов,
А потом поворачивает к себе в Прованс.
У волшебницы же — своя дорога:
Чтоб свершить замышленное,
Вызывает она повечеру коня,
Весь он черный, одна нога красная:

50 Не иначе, это Косокрыл или Кривляка[124]
В таком теле встал к ней из Геенны.
А она на него — верхом,
Необута, неопоясана, кудри по ветру;
Лишь кольцо сняла она с пальца,
Чтоб своим же не поперечить чарам.
И в такой-то скачке
Поутру она уже на Альцинином острове.

51 И вот здесь она чудесно меняет облик:
На пядь прибавляет росту,
Каждым членом становится крупней,
Храня склад и меру,
И теперь у нее вид
Чародея, вскормившего Руджьера, —
Долгая борода одевает подбородок,
И морщинами ложится кожа на лбу;

52 И лицом, и голосом, и повадкою
Так она перенимает образец,
Что мнится, это прямой Атлант.
А потом она укрывается и ждет,
Чтоб в удачный день
Ей застичь Руджьера без Альцины.
А оно не просто — не могла фея без друга
Ни часу прожить, ни шагу ступить.

находит Руджьера

53 И нашла она его, когда один
Радостно встречал он ясное утро
У чистого ручья, который с холма
Падал в милое прозрачное озеро.
Весь наряд его, привольный и распущенный,
Негою дышал и праздностью,
Шелком и золотом
Вышитый искусной рукой Альцины.

54 Ожерелье из блещущих каменьев
С шеи ложилось на широкую грудь,
На руках, так недавно мужеских,
Светлые изгибались запястья,
Тонкое золото колечком
Правое пронзало ухо и левое,
Обвисая скатными перлами,
Каких нет ни в Аравии, ни в Индии.

55 Кудри его вились, увлажненные
Благовоньем, которому нет цены;
В каждом повороте была истома,
Как у валенсийского женолюба;
Все в нем выгнило,
Богатырским оставалось только имя.
Вот каков был Руджьер,
Сам себя потерявший в нежных чарах.

и в образе Атланта обличает его.

56 Ему-то она и предстает,
Храня принятый образ Атланта,
С тем же ликом, важным и почтенным,
Пред которым всегда склонялся Руджьер,
С тем же взором, полным грозного гнева,
Пред которым трепетал он еще юнцом, —
И гласит:
«Это ли тот плод,
Для которого проливал я пот?

57 Мозговиною медведей и львов[125]
Вскармливал я тебя с малолетства,
По пещерам и дремучим ущельям
Я учил тебя удушать драконов,
Вырывать когти тиграм и барсам,
Выворачивать клыки кабанам, —
Лишь затем ли, чтоб ты стал с такой наукой
Аттисом и Адонисом при Альцине?

58 Об этом ли
Следимые звезды, священные потроха, черты на земле,
Птичьи взлеты, вещания, сновидения, все
Голоса судьбы, над которыми жив мой труд,
Мне гласили с младых твоих ногтей,
Что в нынешние годы
Равных в славе
Бранным твоим не грянет подвигов?

59 По такому ли в тебе началу
Угадается
Скорый Цезарь, Сципион, Александр? увы!
Кто бы верил,
Что ты станешь Альцининым холопом?
А это зримо,
Ибо вот на руках твоих и шее
Цепь, на коей тебя водит ее воля.

60 Если собственный блеск,[126]
Собственные подвиги, веленные небом,
Для тебя ничто — не кради
Хоть у внуков многообещанное им благо!
Ах, зачем ты хочешь замкнуть навеки
Чрево, осененное судьбами
Для посева твоего, что взойдет
В полубожеской славе, ярчайшей солнца!

61 Не препятствуй же доблестнейшим душам,[127]
Выкованным меж вечных идей,
От поры до поры обременяться плотью
От стебля, чей корень — в тебе!
Не препятствуй же тысячам триумфов, чьими
Лаврами твои наследники и внуки
После тяжких ущербов и злых обид
Поворотят Италию к верховной славе!

62 Но пусть дух твой подвигнется примером[128]
Даже не всех благородных душ,
В силе, славе, чести, блеске и святости
Процветущих от плодного твоего ствола,
А единой лишь четы —
Ипполита с братом,
Ибо мало таких доселе видано
На крутых ступенях добродетели.

63 Я недаром больше тебе сказывал
Об этих двух, чем о всех других, —
Потому что пред иными твоими
Больше доля их в верховном достоинстве,
Потому что и ты на мои о них слова
Чутче был, чем об ином твоем семени,
Зримо радуясь, что столь светлые герои
Меж твоими явятся правнуками.

64 А твоя царица — что она сделала
Больше, чем любая из блудниц?
Со столькими делила она ложе,
А были ль они счастливы — знаешь сам.
Но чтобы уведал ты ее вполне,
Свеяв ее чары и козни,
Вот тебе перстень, надень и оберни,
И увидишь, хороша ли твоя Альцина!»

С Руджьера спадают чары,

65 Посрамленный, онемелый,
Глядя в землю, стоял Руджьер,
А волшебница на мизинный его палец
Надела кольцо и огнула его вмиг.
И обрел богатырь себя,
И такое встало в нем гнушение,
Что хоть в землю бы провалиться
И не видеть никого из-под тысячи локтей.

66 А кудесница меж этих слов
Предстает ему в истинном обличий —
Достигши цели,
Не надобны ей Атлантовы черты.
Такова явилась названная Мелисса
(В первый раз мне пришлось ее назвать!)
И открыла себя Руджьеру,
И сказала, зачем она здесь:

67 Она — от той, чья любовь не знает меры,[129]
И томится о нем, и не может без него;
Она — затем, чтобы сбросить эти ковы,
Кованные ему насильным колдовством.
С тем одним, чтобы встретить в нем доверие,
Приняла она вид Каренского Атланта,
Но теперь, когда вновь он здрав,
И себя и все она ему откроет.

68 «Благородная дама, которая тебя любит
И сама достойна твоей любви,
Та, которой, ты помнишь,
Сколь обязан ты своею волею,
Шлет тебе перстень, сильный против чар,
А послала бы и сердце,
Если бы то сердце, чем тот перстень,
Стало бы тебе во спасение».

69 И потом повела рассказ,
Как любила его и любит Брадаманта,
Возносила ей высочайшие хвалы
Со всей страстью и со всею правдою,
Говорила все лучшие слова,
Что к лицу заботливой вестнице, —
И вздымает в Руджьере ненависть к Альцине
Такую, что подстать гнуснейшему из зол,

он видит Альцину в ее настоящем виде.

70 Такую ненависть, какова была любовь, —
И не диво,
Ибо та любовь была чародейная
И пред перстнем его развеялась в ничто.
Открывается перстнем,
Что и вся краса Альцины — заемная,
Не своя, а заемная, от косы до пят, —
И вот сладкое схлынуло, а в осадке — дрянь,

71 Как малыш припрячет спелый плод,
А потом забудет, куда,
А потом через много дней
Набредет случайно на припрятанный,
И дивится, что он не такой, как был,
А насквозь гнилой и вонючий,
И гнушается прежним милым лакомством,
Брезгует, кривится и швыряет прочь, —

72 Так Руджьер,
Когда велела ему Мелисса обратиться к своей фее
С тем перстнем на персте,
Над которым немощны все заклятия, —
Вдруг видит перед собой
Вместо давешней своей красавицы
Урода из уродов,
Такую старуху, что мерзей не выдумать:

73 Лицо бледное, кривое, в морщинах,[130]
Волос сед и редок,
Росту пядей шесть, а то и меньше,
Во рту ни единого зуба, —
Ибо старше была Альцина,
Чем Ккуба и Кумекая Сивилла,
Но неведомые были у ней средства
Видеться юной и красивой.

74 Юной и красивой она коварно
Многим являлась, как Руджьеру,
Но вот перстень разоблачил покров,
Столько лет облекавший правду, —
Так не диво,
Что с души Руджьеровой свеялись вмиг
Помыслы об Альцининой любви,
Как застиг он ее в необманном ее облике.

Руджьер пускается прочь из Альцининого царства.

75 Но по умному совету Мелиссы
Он не выказал своей перемены.
Пока с ног до головы
Не оделся в давнее свое оружие.
А чтоб не было у Альцины подозрений,
Он сказал, будто хочет испытать себя,
Попрежнему ли он ловок, не слишком ли ожирел,
Столько дней не взмеривая доспеха?

76 Вот уже при бедре его — Бализарда[131]
(Это имя его меча),
Вот уже в руках его — чудный щит,
Тот, перед которым слепли очи,
Обмирала душа
И едва не испарялась из тела, —
Весь под шелком, как был:
Рыцарь взял его и вешает на шею.

77 Он идет в конюшню, уздает и седлает[132]
Жеребца, вороного, как смоль,
И на этого навела его Мелисса,
Зная, как он легок на скаку.
Сведущие кликали его Рабиканом —
Это он
Был под витязем, ныне клонимым по ветру,
В час, как тот примчал их к тому взморью.

78 Мог бы наш герой отвязать и гиппогрифа —
Он стоял в стойле с Рабиканом;
Но сказала волшебница: «Ты ведь знаешь сам —
Он не свычен твоей узде»,
И обещала: завтра
Сама уведет его отсюда
В такое место, где не в труд его выездить,
Чтоб слушался поводьев на всех путях.

79 А к тому же, не тронув крылатого,
Легче скрыть от подозрений побег.
Что сказала Мелисса, то и сделал Руджьер,
Чуткий слухом к словам невидимой.
С тем покинул он
Сладострастный двор старой распутницы
И пустил коня к тем воротам,
От которых — дорога к Логистилле.

80 Грянув врасплох,
Он мечом пробивается сквозь стражу,
Кого ранил, кого убил,
И вперед, через мост;
А когда о том дошло до Альцины,
Был Руджьер уже далеко.
В следующей песне расскажу я,
Как он ехал и как достиг Логистиллы.

ПЕСНЬ ВОСЬМАЯ (ОТШЕЛЬНИК)

Песнь VIII

Слеватревога во дворце Альцины; на первом планеРуджьер поражает Альцининого ловчего. ВдалекеАнджелика и отшельник на пустынном берегу; в небеМелисса уносит Астольфа к Логистилле

Вступление.

1 Ах, сколько колдуний, ах, сколько колдунов
Ходят между нами неузнанные,
И ловко меняют лица,
И влюбляют в них те мужчин, а эти дам!
Чары они деют
Не следя светил, не заклиная духов —
Притворство, лесть и обман
Вяжут им путы для сердец.

2 Лишь тот, у кого на пальце
Перстень Анджелики, перстень разума,
Может видеть в людях лицо —
Под личиной лукавства и притворства.
Иной хорош и пригож,
А сотри румяна — зол и мерзок.
Хорошо Руджьеру, что при нем —
Умный перстень, раскрыватель истины!

3 Вот и говорю я: Руджьер,
В латах, верхом на Рабикане,
Словно невзначай, у тех ворот
Вторгся в стражу, меч из ножон,
Позади него кто мертв, а кто при смерти,
Он уже за мостом, крушит решетку,
Мчится к лесу, но тут
Вдруг навстречу ему Альцинин ловчий.

Руджьер побеждает Альцининого ловчего

4 У него на рукавице — хваткий сокол,[133]
Каждый день которому ученье
То в лугу, то над ближним озером,
Где всегда довольно добычи;
Обок — верный пес,
Под незнатным седлом — незнатный конь;
Он и понял по Руджьеровой скачке,
Что затеял рыцарь побег.

5 Он берет ему наперерез,
Вопрошает свысока: «Куда так спешно?»
Наш Руджьер на это ни слова.
Тот, еще уверенный в победе,
Замышляет его перехватить,
И вытягивает левую, и спрашивает:
«А далече ли ты наметился?
От такого сокола нет спасенья!»

6 Сокол спущен, сокол плещет крыльями,
Рабикану его не опередить;
Ловчий спрыгивает с коня,
Срывает с него узду,
Конь мчит стрелой,
Страшный зубом, страшный копытом,
А ловец — вслед,
Словно ветр и огонь за ним погоня.

7 Не отстает и пес —
Он несется вслед Рабикану
Поворотливей,, чем барс за зайцем.
Непристойно Руджьеру их не встретить:
Повернул он к лихому бегуну,
Видит: тот без оружья, только палка,
Чтобы свору держать в острастке;
И стыдно Руджьеру обнажить клинок.

8 Подбежавший — к нему, удары сыплются,
Пес вгрызается в левую ступню,
Жеребец, взметнувшись крупом,
Вновь и вновь бьет витязя справа,
Сокол ходит над ним кругами,
Острым когтем метя в лицо;
И страшимый шумом Рабикан
Уж не слышит ни повода, ни шпоры.

9 От такой напасти
Привелось Руджьеру выхватить меч;
То холопу, то тварям
Он грозит лезвием и острием;
А негодные напирают
Справа, слева, шагу не ступить;
Видит Руджьер: промедлить доле —
И великий будет срам и ущерб.

10 Знает: минет малая малость —
И Альцина доспеет по пятам:
Уж по долам катятся гулы —
Трубы, барабаны, набат.
Не дело стоять с Бализардою
На холопа с палкою и на пса:
Лучше и быстрее —
Раскрыть щит, дело чар Атланта.

11 И он вскинул красную ткань,
Столько дней отенявшую щит,
И как прежде тысячу раз,
Ударил по глазам свет,
Ловчий пал без чувств,
С ним пес, с ним конь,
Пали крылья сокола на лету,
А Руджьер бессильных бросил и скачет дальше.

Альцина гонится за Руджьером,

12 Альцина впрямь,
Сведав, что Руджьер разбил ворота,
И побил немалую стражу,
Стала от горя ни жива ни мертва,
Рвала платье, полосовала лицо
И кляла свою неопасливую глупость;
И вот кличет она: «К оружию!»
И сзывает всех своих людей;

13 Разделяет их на две ватаги,
Одну — по суху вслед Руджьеру,
А другую — скорее к пристани,
На суда и в море —
Так, что волн не видать за парусами;
И с ними, в отчаянии, она сама —
В такой тоске по любовнику,
Что оставила свой город без охраны:

а Мелисса оживляет Астольфа и других ее пленников.

14 Некому сторожить дворец.
А Мелисса была наготове —
И чтоб из-под злобного владычества
Вызволить тех, кто попал в беду,
Ловит она случай и спешит
Обойти, кто где есть и что где есть,
Жжет болванов, взламывает печати,
Рубит каждый узел, виток и знак.

15 А потом — в поля,
Где томилась толпа былых любовников,
Кто ручьем, кто зверем, кто скалой, кто деревом,
И вернула каждому прежний лик.
А они, лишь почуя под собой ноги,
Тотчас — вслед за нашим добрым Руджьером
К Логистилле, в спасительный приют, а потом
Кто куда: к скифам, персам, грекам, индам.

16 Отпускает их Мелисса по родинам,
Нескончаемо ее благодарящих;
Но прежде всех
Стал меж них человеком британский Астольф —
Он родня Брадаманте, за него
Кроткими словами просил Руджьер,
И не только просил,
А и дал ему в помощь свой чудный перстень.

17 Так обрел себя вновь[134]
Славный витязь по Руджьерову слову,
Но Мелиссе и того было мало,
Пока не было у рыцаря оружия —
Золотого того копья,
Одним касаньем сбивающего с седла:
Было то копье у Аргалия и у Астольфа,
У того и у этого с превеликою славою.

18 Отыскала Мелисса золотое копье
У Альцины в недоброй палате,
Где был весь доспех,
Ею снятый с британского паладина;
Села на черного чародеева коня,
За седлом взмостила Астольфа,
И доспела с ним до Логистиллы
Часом раньше, чем сам Руджьер.

Руджьер продолжает путь к Логистилле.

19 А Руджьер держал свой путь к мудрой фее[135]
По колючим кустам и крутым камням
Из оврага в овраг, с тропы на тропу,
Трудную, безлюдную, дикую, —
И в великой истоме
К знойному девятому часу
Он пришел в пески меж гор и моря,
Обнаженные, пустынные, выжженные.

20 Солнце бьет в холм,
Отраженный жар
Накаляет воздух и песок —
Здесь бы даже и стекло заплавилось.
Стихли птицы, кроясь в тени, —
Лишь цикада докучным звоном
Из густой листвы
Полнит холм и дол, море и небо.

21 И жара, и жажда,
И усталая поступь по сыпучему —
Тяжкими Руджьеру были спутниками
Под солнцем в пустой степи...
Но опять я скажу: нельзя мне
Все рассказывать об одном да об одном
Так оставлю я Руджьера на этой жаре,
А пущусь в Шотландию навстречу
Ринальду.

Между тем Ринальд собирает войска в Шотландии и Англии.

22 Очень там Ринальд был в почете
И у короля, и у королевны, и у всех.
А когда он им открыл,
Для каких причин приплыл он в Шотландию,
И от своего государя
Просил помощи английской и шотландской,
И все Карловы просьбы
Основательнейше обосновал и сам, —

23 Не колеблясь, отозвался король,
Что сколько ни есть у него силы,
Всю он отдает
В часть и пользу Карла и империи,
И что в несколько дней
Выступят для Карла все его рыцари;
И не будь он нынче стар,
Встал бы сам водителем воинства;

24 Да и старцем
Не коснел бы в неподобной праздности,
Не будь у него сына, достойнейшего в вождях
Силою, а пуще умом.
Нынче он на чужой стороне.
Но надежда есть, что воротится,
Пока рать собирается в поход,
И в главе собравшихся станет сам.

25 С тем и повестил он по всему краю
Блюстителям своим скликать пеших и конных,
Снаряжать суда, готовить добро,
Припасать припасы и не жалеть денег.
А Ринальду меж тем дорога в Англию;
И король любовно
Сопроводил его в Бервик
И прощаясь, проливал слезы.

26 Ветер бьет в корму.
Ринальд всходит, говорит «С богом!»,
Кормчий велит отчаливать,
И вот вплыли они в соленое море,
Где прекрасная растворяется Темза,
И с высокою водою
Веслом и парусом
Достигают города Лондона.

27 У Ринальда от Карла и Оттона,[136]
Вместе с Карлом сидевшего в осаде,
Были своеручные их грамоты
К князю Валлийскому.
Чтобы сколько было в том краю
Конных и пеших,
Всех созвать к приморскому Кале
На подмогу Франции и Карлу.

28 Названный тот князь,
Местоблюститель державного Оттона,
Принял сына Амона с такою почестью,
Что подобных не воздавалось и царю.
Все вершится по его прошению,
Весь ратный род
Из Британии и окрестных островов
Созван к морю на урочную пору.

29 Но, государь мой,
Я, как знатный игрец на ладных струнах,
Должен нового искать вновь и вновь
То высокого, то низкого звона, —
И пока я говорил о Ринальде,
Мне припомнилась милая Анджелика:
Как она от него пустилась в бегство
И в том бегстве повстречала отшельника.

30 Вот о ней я теперь и продолжу.
Спрашивала она тогда и расспрашивала
Лишь о том, где дорога к морю, —
Ибо так она боялась Ринальда,
Что по сю сторону пучины
Все ей было смерти подобно.
Но отшельник с нею медлил и медлил,
Потому что ему было приятно:

31 Редкая ее красота
Разогрела в нем охладелую кровь.
Хоть и видит он, что мало ей до него дела,
И быть ей с ним не в охоту,
Но шпорит он осла в сто шпор,
А тот кой-как в шаг или еле-еле в рысь,
И куда уж там вскачь —
Так упрям он в природной непоспешности.

В коня Анджелики сердце, вселяется бес,

32 Ускакала дама далеко и еще дальше,
Потерялся ее след.
И тогда глядит отшельник в черную дыру,
Вызывает демонов целый легион,
Выбирает одного,
Говорит ему, какая в нем надоба,
И велит ему залезть в нутро скакуну,
Вместе с дамой унесшему отшельниково

33 И как чуткий пес,
Гончий по холмам за лисами и зайцами,
Видя зверя справа, заходит слева
И как будто теряет след,
А потом в теснине
Хвать, и жертву в пасть, и клыками в бок, —
Так отшельник окольными дорогами
Обстигает красавицу со всех сторон.

34 А зачем это он, мне небезведомо,
И скажу это вам, но не теперь.
Анджелика же, ничего не ведая,
Долго ли, коротко ли, скачет день за днем,
А в коне ее бес,
Как огонь под пеплом,
Ждущий вспыхнуть пожаром,
И его не унять, и от него не уйти.

35 Отыскала она свой путь
К гасконскому берегу, к большому морю;
Держит коня вдоль самой кромки,
Где от влаги тверже песок копытам,
И вот тут-то бес
Гонит его в воду, пускает вплавь,
А она в перепуге
Не знает, что делать, и чуть держится в седле.

36 Тянет повод, а конь не сворачивает,
Дальше и дальше забирает в глубь.
Девушка поджимает ноги,
Подбирает юбку над мокрой пеной,
По плечам распустились кудри,
Резвый ветер заигрывает с ними;
Затихают вихри и волны,
Очарованы такою красотою.

который уносит ее на необитаемый берег.

37 Озирается она прекрасными очами,
Плачем орошая лик и перси,
Видит: берег уходит и уходит,
Он все меньше, меньше;
А конь на плаву забирает вправо
И, выкружив, выносит ее на сушу
Меж грозных гротов и черных скал,
И уже нависает ночь.

38 Как увидела она себя в пустоте,
Где и оглянуться — страх,
А солнце окунается, в море,
А на земле и над землею темно, —
Так и оцепенела:
Посмотреть — и не скажешь,
Женщина ли это, живая и во плоти,
Или камень, крашеный под женщину.

39 Застывши, недвижная, на неведомом берегу,
Волосы разметаны и спутаны,
Руки сцеплены, губы сжаты,
Истомленный взгляд вперен в небеса,
Словно к Вышнему Движителю с укором,
Что все судьбы двинуты ей во зло, —
Так она стояла, обеспамятев,
А потом — речи в взрыд и очи в плач.

40 «Ах, судьбина, тебе ли меня домучивать,
Мною уж насытясь вдоволь и вдосталь?
Что еще отнимешь ты? только жалкую
Мою жизнь? Но ты сама ее не хочешь:
Я могла бы кончить дни в этом море,
А ты вытащила меня из погребальных волн.
Видно, я еще не все отстрадала,
Чтобы встретить смерть?

41 Но есть ли
Еще злее зло, чем я знала от тебя?
Ты гнала меня из царского дома,
И нет мне пути назад;
Ты взяла мою честь, и это горше:
Нет на мне греха,
Но каждый недобрый скажет:
Я бездомна, а стало быть, бесстыдна.

42 А дороже чистого имени[137]
Есть ли что у женщин на свете?
Молода я? тем хуже. Красива я?
(Так ведь люди говорят) — тем хуже.
Мне и этот дар не на радость,
От него пошла моя погибель:
За него пал брат мой Аргалий —
Не спасли его волшебные доспехи;

43 За него Агрикан Татарский[138]
Обездолил отца моего Галафрона,
Катайского великого хана;
И мой удел —
Засыпать, не зная, где проснусь.
Отняв дом, отняв честь, отняв ближних —
Для каких еще мук
Бережешь ты меня в живых?

44 Ежели несытая твоя жестокость
Не дала мне захлебнуться морем —
Вышли дикого зверя
Растерзать меня, и я не побоюсь:
Нет таких мучений (лишь бы насмерть!),
Чтобы я не сказала: «благодарствуй!»
Так, рыдая, говорила красавица,
Когда вдруг явился пред ней отшельник.

Здесь на нее покушается отшельник, но тщетно.

45 С верхнего гребня[139]
Каменной кручи
Видел отшельник Анджелику внизу,
Страждущую, истерзанную.
Шесть дней здесь он ждал,
Примчав на демоне по неторному пути,
И вот предстал ей, по виду
Набожней Илариона и фивейского Павла.

46 Лишь завидев и еще не узнав,
Ожила красавица духом,
Оттек понемногу страх, .
Но лицо еще было, как мертвое.
Подошел он, а она ему: «Сжалуйся,
Добрый отче, ибо я в беде!» —
И прерывистым от рыданий голосом
Все рассказывает, что он знал и так.

47 Говорит ей старец утешные слова,
Благолепные и добрые,
А повадливой рукой
То ей тронет грудь, то влажные щеки,
А потом забирает смелей,
А она осторожно негодует,
Кулачком колотит ему в грудь, отбивается,
И в лице ее — честный румянец.

48 У него на поясе — сума,
Достает он из нее сосудец зелья,
И красавице в властительные очи,
Где лучится жгучий факел любви,
Брызжет самую малую каплю,
Но и в той — усыпляющая сила.
И она уже навзничь на песке
Перед хищным вожделением старца.

49 Он ее обнимает, гладит всласть,
Она спит и не в силах противиться;
Он целует ее в рот, целует в грудь —
Их в укромном месте никто не видит.
Но споткнулся его конек,
Был он телом слабей желания,
Неспособно много было ему лет,
И чем больше он храпел, тем хуже.

50 Седок пробует и так и сяк —
Все не вскинуть ему ленивца:
Тщетно он затягивает узду —
Тот не вздымет понурую голову.
Наконец, без сил
Рядом с сонною он падает в сон —
Как вдруг встало на них новое бедствие.
Ах, судьба! ты, начав играть, не выпустишь!

С острова Эбуды, где казнят девиц,

51 Но чтобы сказать вам, что случилось,[140]
Надобно мне сперва свернуть с пути.
В северном море, в западной стороне
По ту сторону Ирландии
Лежит остров, называется Эбуда,
Малолюдный,
Ибо разорил его морской зверь со своим стадом,
А привел их, мстя, морской Протей.

52 Правда ли, неправда ли,
Но рассказывают старинные повести,
Будто был на том острове могучий царь,
А у него дочь, такая красивая и милая,
Что лишь выйдя на соленый песок,
Так она разожгла в воде Протея,
Что однажды он ее застиг,
И схватил, и оставил брюхатою.

53 Тяжким это было горем и обидой
Для сурово безжалостного отца.
Ни любовью, ни оправданьями
Не склонился к прощенью ярый его гнев.
На нее, беременную,
Скор свершеньем крутой его приказ,
И царский внук,
Хоть невинен, обречен до рождения.

54 Но морской Протей,
Пастырь буйных стад всеводного Нептуна,
Сведав злую казнь своей дамы,
В ярости крушит закон и устав
И из вод на сушу
Кличет стаи чуд морских и гад морских
На погибель не только быкам и овцам,
А и градам, и селам, и насельникам.

55 И не раз подступали они к столице,
И вставали осадою со всех сторон;
Днем и ночью стража
Не слагала оружия, в страхе и тоске;
В полях — ни души;
И вот, чтоб сыскать какое средство,
Посылают послов к прорицалищу,
А ответ прорицалища был таков:

56 Найти девицу,
Красотой подобную погибшей,
И взамен ей на морском берегу
Предложить ее гневному Протею:
Если будет она ему хороша,
Он возьмет ее, и кончится смута;
Если нет — то пусть ему дадут
И другую, и третью, пока не вдоволь.

57 Вот с того-то и пошла напасть
На девиц, пригожих собою;
Каждый день по одной ведут Протею,
Чтобы выбрал себе в угоду,
И одна за другою гибнут —
Всех глотает тот зверь морской,
Что один остался на страже,
Кргда прочие гады расплылись.

58 Правда это о Протее или выдумка,
Я знаю лишь то, что слышал;
Но с тех самых пор в той земле —
Злой закон против женского пола:
Чтоб кормить им то морское чудище,
Что всплывает к берегу всякий день.
Всюду несладко быть женщиною,
А здесь — подавно.

приплывают пираты

59 Ах, бедные, бедные девицы,
Злой судьбой привеянные к злым местам,
Где чуткий дозор над морем
Чужеземкам ладит жертвенный костер!
Ведь чем больше погибнет пришлых —
Тем меньше убыль в своих.
Но не с каждым ветром идет добыча,
И народ на розыск пускается сам:

60 Шлет во все моря
И челны, и струги, и парусники,
Чтобы с дальних и ближних берегов
Раздобыть облегченье своей казни.
Берут женщин силой, берут захватом,
А иных золотом, а иных лестью,
Но всегда из всех мест
Полны пленниц башни и подземелья.

61 Вот одна такая ладья
От берега к берегу доплыла и туда,
Где на мягкой траве меж жестких кустов
Злополучная спала Анджелика.
Сходят пловцы на сушу
За дровами и сладкой водой,
И прекрасную из прекрасных, прелестную из прелестных
Они видят в объятиях святого отца.

62 Ах, слишком дорога, слишком хороша
Такая добыча для таких злодеев!
Ах, жестокая судьбина, поверить ли,
Что по тяжкой над нами воле твоей
Будет брошена гаду в снедь
Та краса, для которой сам Агрикан
С половиной Скифии из кавказских ворот
Хлынул на Индию и нашел нам смерть?

и увозят Анджелику в жертву морскому чудовищу.

63 Та краса, что была для Сакрипанта
Больше чести и больше царства;
Та краса, что и Роланду легла пятном
На громкое имя и светлый ум;
Та краса, на чье мановение
Встал бы и пал бы целый Левант, —
Ныне брошена от всех,
И никто не поможет ей даже словом?

64 Красавица, одурманенная сном,
Вмиг в цепях, не успев проснуться;
Следом лег монах-чародей
В полный челн удрученного полона;
Парус взвит,
Мчит ладью к погребальному острову,
Где замкнули даму в крепкий замок,
Пока жребий не скажет ее час.

65 Но и здешний жестокий люд
Так был тронут такою красотою,
Что на много дней отлагали ее смерть,
Сберегая ее до крайней крайности.
И пока другие были чужеземки,
Ангельской Анджелике не делалось беды.
А как вывели ее наконец,
Весь народ за нею шел и плакал.

66 Кто опишет
Слезы, стоны, крики, вопль до небес?
Как не вышли моря из берегов,
Когда дева простерлась на хладном камне
Беспомощная, в цепях,
Перед страшною черною погибелью?
Я смолкаю: таково мое горе,
Что к иному обращается лира

67 И утешнейших ищет песен,[141]
Чтобы ожил мой изнемогший дух.
Ибо ни черная ехидна,
Ни тигрица в яри, лишась тигрят,
Ни кищащие змеи по смертным пескам
От Атласа до Красного берега
Не сдержали бы дрожи сердца,
Взвидев скованную Анджелику на голой скале.

68 Знал бы о том Роланд,[142]
За красавицей мчавшийся в Париж,
Или двое, которых хитрый старец
Обманул изветом адского вестника!
Они в тысячу бы смертей
Ринулись на помощь по ангельским стопам —
Но что пользы?
Даже зная, это слишком далеко.

Между тем в осажденном Париже

69 А меж тем Париж осажден[143]
Славным сыном ливийского Трояна,
И был крайний день,
Что едва он не подпал под неприятеля;
И когда бы небо, вняв моленьям,
Не разверзлось долу темными хлябями —
Сверглись бы от черного копья
Слава Франции и святость Империи.

70 Но склонился вышний Творец
Правым сетованьем седого Карла,
И внезапный ливень
Смял огонь, непосильный человеку.
Каждый знай: спасение — в Господе,
А ничто иное не подмога,
Спасши себя божеским споспешеством.

тоскующий Роланд

71 Ночью Роланд[144]
Мечется умом на докучном ложе,
Бродит мыслями вблизь и вдаль,
Собирает их и удержать не может.
Так от светлой влаги трепетный луч
Отраженного солнца или месяца
Рыщет дальним броском по крутым кровлям
Вправо и влево, вверх и вниз.

72 Возлюбленная дама приходит ему на ум,
Откуда никогда и не выходила,
Жжет ему сердце, и все яростнее горит
Белым днем приутихшее пламя.
Из дальнего Катая
Он примчал ее на запад, а здесь
Потерял ее след
С той поры, как Карл разбит у Гаронны.

73 Это ему и горько, и вот[145]
Он страдает о своем неразумии.
«Сердце мое! — он тоскует, — на беду
Ты похитилась! это ли не досада,
Что по добру твоему я мог
Быть и день и ночь с тобою рядом,
Ах, и отдал тебя в Наимовы руки,
Не нашедшись воспротивиться обиде!

74 Я ли не был вправе сказать: «Нет!»?
Государь бы мне не поперечил.
А и поперечь он, кто меня принудил бы?
Кто бы взял тебя, не сведавшись со мной?
Прежде бы дошло до мечей,
Прежде душу бы мне вырвали из тела,
Но ни Карл, ни все его племя
Не сумели бы отбить тебя силой!

75 Добро б ей под верною охраною
Быть в Париже иль в ином крепком месте!
Но что дали ее Наиму, это
Лишь затем, чтобы я ее лишился!
Кто ее уберег бы надежнее,
Чем я? Не по гроб ли я хранитель ей?
Пуще сердца, пуще зеницы
Мог и должен я был, а не устерег!

76 Ах, жизнь моя, ах, любезная моя,
Где ты нынче, так юна и так прекрасна?
Как в лесу на закате
Заблудившаяся овечка,
Чтоб услышал ее пасущий,
Бродит, блея, взад и вперед,
Пока волк, далекий и чуткий,
Не оставит пастуха тщетно плакаться, —

77 Так и ты — где же нынче, где
Бродишь, одинокая, блуждая?
Иль без верного твоего Роланда
Злые волки уже тебя настигли,
И цветок твой, залог небесного счастья,
Цветок, невредимо мною хранимый
Из тревоги помутить чистоту твою,
Горе мне! кем-то смят и сорван?

78 Если сорван — беда моя! страда моя! что мне
Остается? только умереть!
Господи в небеси, да будет
Мне любая рана в сердце, но не эта!
Если ж эта — оборву своею рукою
Жизнь, отпущу на покаяние душу!»
Так плача, так рыдая,
Говорил себе страждущий Роланд.

видит вещий сон об Анджелике

79 Все живое в ночном покое[146]
Усталые лелеяло души:
Кто на ложе, кто на жестких каменьях,
Кто спал в травах, кто под миртом и буком;
Но едва лишь рыцарь смежил ресницы,
Колючей думой тревожимый в дреме,
То и этот сон, мгновенный и летучий,
Не порадовал перемирием с горем.

80 Видит Роланд зеленый берег,
Пестрый душистыми цветами,
Видит белизну слоновой кости,
Розово расписанную Любовью,
Видит светлые звезды, из которых
Любовь сети закидывает в души:
Это очи на милом лике,
У него похитившие сердце.

81 Он пирует высочайшим блаженством,
Каким награждается любовник, —
Вдруг злой вихрь
Гнет стволы, сметает цветы,
Словно сшиблись в ветровом бою
Север, юг и восток.
Ища крова,
Тщетно рыщет рыцарь по пустыне,

82 И сам не понимает, несчастный,
Где красавица потерялась в тумане.
Вправо, влево сладким ее именем
Оглашает он лес и луг,
А потом бессильно молвит: «Горе!»
Кто мне сладость обернул ядом?»
Он слышит, она плачет о помощи
И вверяет ему себя;

83 Бежит на крик,
Изнемогает в поиске, —
О, мука из мук:
Больше не видеть родного света! —
И вот издали звучит чужой голос:
«Нет тебе отныне сей радости на земле!»
И на этот грозный крик он проснулся,
И лицо его было в слезах.

и бросается на поиски ее.

84 Он не думает, что во сне[147]
Страх и страсть рождают ложные образы, —
Примнилось ему в жару,
Что красавица его в беде иль стыде,
И он молниею взлетает с одра,
Кольчугу на плечи, сталь на грудь,
Отвязал коня Златоузда, —
Все сам, щитоносец ему не надобен.

85 А чтобы ни на каком пути[148]
Не легло пятно на славное имя,
Отлагает он щит в четыре четверти,
Красный с белым, знак доброго рода,
А берет черный,
Во всю меру своей тоски,
С своеручно убитого эмира
Снятый несколько лет тому назад.

86 Выезжает он в полночь, неслышимый,[149]
Без привета державному своему дяде,
Ни верному и любимому
Не сказав «прости» Брандимарту.
Лишь когда златокудрое вышло
Солнце из сияющих кущ Тифона,
Разгоняя влажный сумрак ночи, —
Государь хватился богатыря.

87 В великом Карл недовольстве,
Что в ночи отъехал его племянник,
Должный быть при нем на подмоге, —
Не умея осилить гнев,
Он сетует, он укоряет,
В голосе его хула, он грозит,
Что ежели Роланд не воротится, —
По заслуге будет ему кара.

88 Между тем, любя Роланда, как себя,[150]
Брандимарт не медлил —
И в надежде ли скоро воротить его,
В обиде ли на ропот и брань, в
Он не выждал и дня,
А засветло выехал на поиск,
Не сказавши ни слова Флорделизе,
Чтоб она ему не помешала.

89 Это была дама, которую
Он любил и с ней не расставался —
Красотою одаренная, прелестью,
Добрым нравом, зорким умом,
И что друг уехал, не сказавшись ей, —
Это лишь в надежде к ней вернуться
В тот же день; но случилось так,
Что промедлил он куда как дольше.

90 А она, прождав понапрасну
Целый месяц, и его не видя,
Так о нем встосковалась,
Что пустилась одна, без провожатого,
Искать его по чужим краям,
Как о том будет вовремя поведано;
А сейчас я о них двоих — ни слова:
Рассказ мой — о паладине Англантском,

91 Который, сняв с себя славные
Родовые знаки Альмона,
Подъехал к воротам, шепотом
Сказал сотнику: «Я — Роланд», —
И перед ним опускается мост,
И он едет прямою дорогою
В вражий стан, —
А что дальше, о том скажу я дальше.

ПЕСНЬ ДЕВЯТАЯ (ОЛИМПИЯ)

Песнь IX

Роланд проезжает по спящему лагерю Аграманта. На дальнем планевстреча Роланда с Олимпией

Вступление

1 Кто же убережется от власти
Жестокого предателя Амора,
Если даже в Роланде заглушил он
Великую верность государю?
Разумнейший, почтительный к высшим,
Поборатель за Христову церковь,
Он забыл за сердечною тщетою
И себя, и Карла, а пуще — Господа!

Роланд ищет Анджелику во вражьем стане,

2 Но его я легко прощаю: рад
Я делить с таким собственные слабости —
Я ведь тоже на благое ленив,
А к дурному пылок и прыток.
Вот Роланд, весь в черном,
О покинутых друзьях не жалея,
Едет в стан, где готова к бою
Стоит Африка и стоит Испания.

3 И готова к бою и не готова —
Дождь попрятал под кронами и кровами
Кого ближе, кого дальше, по пять
Человек, и по двадцать, и по десять.
Все спят, изможденные, усталые,
Лоб на локте, тело врастяжку,
Спят; Роланд легко бы перебил их,
Но ни разу не обнажил меча.

4 У графа благородное сердце —
Он гнушается нападать на спящих.
Не затем он здесь,
А затем, чтобы найти следы красавицы.
Встретит кого неспящего — и со вздохом
Скажет, какое у ней лицо и платье,
И попросит во имя неба
Показать, куда такая скрылась.

5 День настал, солнечный и светлый,
А он все обыскивал вражий стан —
Без опаски,
Потому что одет был по-арабски,
И без труда,
Потому что не только свой
Знал он язык, но знал и африканский,
Словно родился и вырос в самом Триполи.

а потом по всей Франции.

6 За три дня
Все он здесь обыскал,
А потом пошел по городам и слободам;
И окрестную Францию,
И даже Овернь, и даже Гасконь
Перевидел он до малейшего посада,
От Прованса рыскав до Бретани,
От Пикардии до испанских границ.

7 Между октябрем и ноябрем,
Когда лиственный наряд
Облетает, и дрожащие рощи
Открываются взору в наготе,
И в отлете стайные птицы, —
Начал Роланд любовный поиск,
И не оставлял его всю зиму,
И не оставил по весне.

8 Странствуя своим обычаем
Из края в край, дошел он однажды
До реки, что меж Бретанью и Нормандией
Мирно падала в ближнее море,
Но теперь вся вздулась и вспенилась
От талых снегов и горных дождей,
Сбила и унесла напором
Мост, и не было переправы.

Он узнает про казнь девушек на Эбуде

9 Рыцарь не рыба, рыцарь не птица —
Ищет он глазами
Вправо и влево по отмели,
Где б ему занесть ногу на ту сторону?
И вдруг видит: плывет кораблик,
На корме его сидит девица,
Подает ему знак приблизиться,
Но сама не причаливает к берегу,

10 Не врезается челноком в песок — боится,
Чтоб герой не взошел к ней насильно.
Роланд просит взять его с собою
Через реку, а она в ответ:
«Не взойдет сюда никакой рыцарь,
Не поклявшись честью
Встать на бой, на какой я укажу,
Самый честный и самый правый.

11 Ежели, рыцарь, вам угодна[151]
Моя помощь для вашей переправы —
Обещайте:
Прежде, чем иссякнет ближний месяц,
Выступить к королю Ивернии,
Где сбирается доспешная дружина
К усмирению острова Эбуды,
Самого злодейского в целом море.

12 По ту сторону большой Ирландии
В океане есть много островов,
И меж них Эбуда, где закон,
Чтобы люд промышлял разбоем,
И сколько ни похитит женщин,
Вел их в снедь подводному гаду,
Каждый день всплывающему к берегу
Каждый раз за новой девой или дамой,

13 Которых, самых красивых,
Туда свозят торговцы и пираты:
По единой на день —
Сочтите же, сколько их погибло!
Если есть в вашем сердце жалость,
Если вы не мятежник на Амора, —
Будьте рады, что избраны и вы
В подвижники благодетельного подвига».

и бросается туда,

14 Роланд, не успев дослушать,
Клянется быть первым в деле, —
Неправедная жестокость
Не по сердцу ему и не по слуху,
И страшно подумать —
Вдруг и Анджелика у них в полону,
Если, столько искав,
До сих пор он ее не выследил?

15 Смущенный такой картиной,[152]
Забывает он все, к чему стремился;
Вмиг
Он хватается плыть в то злое царство.
Не успело дважды погаснуть солнце,
Как сыскал он челн при Святом Мало,
Велит вскинуть парус,
За ночь гору Михаила минует,

16 Правит обок бретонских круч,[153]
Оставляет влево Бреак и Ладрильер,
Держит путь к тем белым пескам,
Давшим Англии имя Альбиона;
Но полуденный ветер сник,
Встал другой, меж севером и западом,
И ударил с такою силой,
Что без паруса гнал в корму.

но его относит во Фландрию.

17 Сколько проплыли туда за четыре дня,[154]
Столько вспять — за один.
Умный кормчий тянет в большое море,
Чтоб не разбиться о берег в хрупкие дребезги.
Четыре дня отсвирепствовав,
На пятый — ветер утих,
И ладья без помехи входит
В пасть реки у города Антверпена.

18 И едва в том устье бросил причал
Битого корабля измученный кормщик,
Как из города на правом берегу
Сходит старец,
Весь седой от преклонных лет,
И с учтивым вещественным приветом
Держит речь к Роланду,
В нем признав военачального человека.

19 От имени некоторой девицы
Попросил он не почесть за труд
Навестить ее, убедившись,
Как она прекрасна, любезна и мила,
Или же помедлить,
Чтоб она сама была на корабль;
Но едва ли граф ленивей, чем все
Прежние здесь странствующие рыцари:

20 Ни один, представ в этот край,
По суху ли, по морю ли,
Не отказывал даме в собеседованье,
Утешительном в тяжкой ее доле.
На такие слова Роланд,
Не ждав мига, взбежал по берегу —
В рыцарственной готовности
Идти, куда вел старик.

Здесь Олимпия рассказывает ему,

21 А привелся паладин во дворец,
Где над всходом лестниц
Ждала дама,
Лик которой был знак глубокой скорби,
И черный покров
Выстилал вокруг покои, палаты и горницы.
Усадивши гостя с честью и любезностью,
Повела она печальную повесть:

22 «Пусть вам будет ведомо,
Что я дочь правителя Голландии,
Меж двух моих братьев
Не единственная ему, но любимая,
И о чем бы я ни просила,
Не было от него поперечного слова.
Так жила я на радость,
И вот приехал к нам некоторый герцог.

как любила она Бирена,

23 Был он герцог Зеландии,[155]
А ехал в Бискайю биться с маврами,
И пред цветом его красы и юности
Пало мое сердце без большой борьбы
В плен любви, дотоле мне неведомой,
Тем вернее, что по виду его
Верила я, верю, и верю, что верю верному —
Что и он любил меня и любит.

24 Остановленный противными ветрами —
Противными присным, попутными мне, —
Все те дни, а дней было сорок,
Но они промчались, быстрокрылые, как миг, —
Он со мною вновь и вновь беседуя,
Поклялся мне, и я поклялась,
Что когда он воротится —
Быть меж нами святому чину брака.

25 Но едва покинул нас Бирен[156]
(Бирен — звали моего верного),
Как владыка Фризии,
Что лежит от нас через морской рукав,
Порешив мне в мужья своего сына
Единственного, по имени Арбант,
Шлет по мою руку знатнейших вельмож
К родителю моему в Голландию.

26 А как я не могла преступить клятвы
Милому моему возлюбленному,
А и могла бы — Любовь
Не дала бы мне вероломной воли, —
То чтобы порушить
Сговор, быстрым шагом шедший к цели,
Я сказала отцу: чем быть за фризом,
Пусть он лучше сам меня убьет.

как фризский Кимосх, владетель пищали,

27 Добрый мой отец, не имея
Иных желаний, кроме моих,
В утешенье мне и в унятье плачу
Порвал сговор, —
А прегордый фризский король
За такую это почел себе обиду,
Что, вскипев, вступил войной в Голландию
И сгубил всех моих единокровных.

28 Он не только могуч и владычествен,[157]
Как немногие в наши дни,
И в злодействах столь искушен,
Что ничто ему — отвага, сила, хитрость, —
Но еще у него есть и оружие,
Небывалое встарь, неведомое днесь:
Сверленое железо с огненным боем,
Два локтя длины; а в нем порох и свинец.

29 В том конце, где оно закрыто, —
Маленькая скважинка, ее трогают огнем,
Осторожно,
Как врач открытую жилу;
И оттуда с громом и блеском
Вылетает пуля
И, как молния, на своем пути
Жжет, бьет, ломит и крушит, чего коснется.

30 Два раза
Этой пагубой он рассеял наше войско
И убил моих обоих братьев —
Одного на приступе, сквозь панцирь в сердце,
А другого в рассыпном бегу,
Издали уметив между плеч,
Чтобы пуля вышла насквозь
И вынесла душу из тела.

31 И отец мой,
Потерявший все, что имел,
Отбиваясь в последнем своем замке,
От такого же пал удара:
Он шагал по стене вперед и обратно,
Те и эти отдавая приказы,
И в лоб меж глаз
Был сражен злодейским прицелом.

хотел выдать Олимпию за своего сына,

32 Погибли отец и братья, осталась
Я одна наследницею Голландии,
И тогда-то фризский король,
Крепко встать желая в нашем острове,
Вновь гласит и мне и моим людям,
Что объявит мир,
Если я приму, что отвергла, —
Руку сына его, Арбанта.

33 А я,
Не из ненависти даже к нему и его своре,
Мне убившим отца и братьев,
Выжегшим и разграбившим край, —
А из того, чтобы не обидеть
Друга, которому поклялась
Ни за кем не быть,
Пока не воротится из Испании, —

34 Отвечаю: «Впятеро и всотеро
Пусть помножится беда на беду,
Пусть меня убьют, сожгут, развеют по ветру,
Но чего хотите, того не будет».
Мой народ меня отговаривает,
Кто просит, а кто кричит,
Чтобы выдать и меня и Голландию
Прежде, чем мой норов погубит всех;

35 А увидев, что ни просьбы, ни крики
Против воли моей — ничто,
Они впрямь столковываются с фризом
И меня в моем замке выдают ему головой.
Он не делает мне дурного,
Обещает жизнь, обещает власть,
Лишь бы я смягчилась в своем упорстве
И пошла за его Арбанта.

36 Я, увидевшись в таком утесйении,
Чтоб спастись, готова умереть,
Но мне горше всех обид,
Что тогда умру я неотмщенною.
Много я передумав, вижу:
Без притворства горю не помочь.
И тогда я мнимо жажду и рвусь,
Чтоб простили меня и взяли замуж.

как она убила жениха,

37 Между многими присными отца своего
Избираю я двух братьев
Славного ума, славного сердца,
А пуще того, славной преданности,
Ибо выросли они при нашем дворе,
Воспитывались при нас от младых ногтей,
И столь были мои,
Что жизнь бы положили за меня.

38 Я им рассказала мой умысел,
Они мне обещали помочь.
Первый едет снастить корабль во Фландрию,
Второй остается при мне.
Вот уж званы на свадьбу и свои и чужие, —
Вдруг приходит весть,
Что Бирен в Бискайе собрал дружину
И идет походом на Голландию.

39 Еще после первого ратоборства,
Где побит и погиб мой брат,
Я послала в Бискайю скорохода
Отнести Бирену злую весть;
Но пока Бирен сбирался и снаряжался,
Все подпало под фризского короля,
А он не знал
И вел корабли мне на помощь.

40, Проведав такую весть,
Фриз позабывает свадьбу сына,
Спускает в море армаду,
Встречает герцога, бьет, жжет, крушит
И по воле судьбы уводит пленником.
Весть об этом медлит,
А меж тем королевич правит свадьбу
И хочет меня, как хочет супруг.

41 Но укрыла я в ложнице за занавесью
Того верного слугу. Он стоял, не движась,
До явленья моего новобрачного,
И еще тот не успел возлечь,
Как обрушенный мощною десницею
Поражает топор его в затылок,
И он падает без слова и вздоха,
А тут я с ножом, и по горлу навзрез.

42 Как перед мясником — бык,
Так злосчастный пал
Вероломному на горе Кимосху —
Это имя фризского короля,
Что убил мне и брата, и другого брата,
И убил отца, и хотел владенья,
И меня приданницею к нему —
Не затем ли, чтобы так же зарезать?

43 Но пока иное что на пути не встало,
Я хватаю, что дороже и легче,
Мой пособник меня спускает к морю
По канату из нависшего окна,
А уж там настороже его брат
На ладье, снаряженной во Фландрии;
Парус в ветер, весла в воду,
Бог помог, и все мы спасены.

и должна погибнуть, чтобы спасти Бирена.

44 Горестью ли о сыне,
Яростью ли на меня
Жарче вспыхнул фризский король,
Поутру представ к раззору, — не знаю!
Шел он и вел свой полк,
Горд победой и взятым Биреном,
Ждал прийти на свадьбу и пир,
А пришел йа черное погребение.

45 Любовь к сыну, ненависть ко мне
Вровень рвут его днем и ночью;
Но как плачем мертвых не поднять,
А отмщеньем утоляется ненависть,
То и та доля души,
Где любовь исходит стонами и вздохами,
В нем свивается с ненавистью в одно —
В мысль, как взять меня и как казнить меня.

46 Кого знал он за ближних моих друзей,
Кто мне были помощны в делах, —
Всех
Он убил, он пожег, он засудил;
Он хотел зарезать и Бирена,
Зная, что нет мне большей боли,
Но решил: живым
Будет он ловцу как силок на меня.

47 Он такое ему назначил
Грозное условие: через год
Ждет его кромешная казнь,
Ежели он силою или хитростью
С друзьями и родичами
Всем их знанием и умением
Не заманит меня в плен:
Спасет ему жизнь одна моя смерть.

48 Ничего я не жалела,
Чтобы вызволить его, не губя себя:
Шесть осталось мне замков во Фландрии, —
Я их продала подорогу и подешеву,
А из их цены через дошлых гонцов
То Биреновых подкупала стражников,
То вздымала на безбожного короля
С моря англов, а с суши саксов.

49 Но наемные мои, хоть и вызвались, —
То ли не взялись, то ли не сладили,
Много было посулов, мало проку,
Взяли деньги и забыли обо всем.
А уже подходит тот срок,
За которым ни золото, ни сталь
Ни на миг не отринет
От милого моего терзание и смерть.

Она просит рыцаря о помощи.

50 Что ж! для него погиб отец, для него
Пали братья, для него я лишилась
Княжества, последнее для него
Именье, убогая опора,
Расточилась на вызволенье из беды, —
Что ж осталось,
Как не даться самой в руки злобному врагу,
А его — на волю?

51 Если больше нечего делать,
Если нет другого пути,
Как жизнь положить, —
В радость мне и жизнь положить!
Лишь один мутит меня страх:
Что не тверд уговор,
Так, чтоб залучивший меня злодей
Уж не мог потешиться обманом.

52 Когда буду я за железными прутьями
И встанут на меня все пытки и муки,
То отпустит ли он Бирена,
Чтобы спасшийся помянул меня добром?
Вероломный, яростный,
Мало ему будет убить меня:
Сколько мне,
Столько выметит он и бедному Бирену.

53 Для того я о себе и рассказываю
Вам и стольким другим заезжим рыцарям,
Чтоб за этими разговорами
Хоть один меня научил:
Есть ли какой залог,
Чтоб злодей, пред которым я предстану,
Уж не мог удержать Бирена
И умножить мою казнь его казнью?

54 Я просила воителя за воителем
Встать при мне,
Когда дамся я в фризский плен,
И поклясться мне честью,
Что обмен будет — голову за голову,
Я в темницу, Бирен на волю,
И тогда умру я, светла,
Что мне смерть, а милому жить.

55 Но до нынешнего дня
Ни единый не поклялся мне честью,
Что когда я выйду, и король
Меня схватит, а Бирена не выдаст, —
Клятвенник не даст
Увести меня в вероломный плен:
Всех страшит то убоище, которому
Не помеха сталь никакой толщины.

56 Если в вас мне, рыцарь, не обманчивы
Гордый вид и геркулесова стать,
Если в силе вы дать меня и отбить меня,
Коли силою сломится уговор, —
Будьте рады быть со мной и выдать
Меня недругу: если я при вас —
Мне не в страх,
Что за мной умрет мой повелитель».

Роланд тотчас спешит в Голландию и бросает вызов Кимосху,

57 Кончила девица свою речь,
Вздохами перебитую и слезами.
Лишь замкнула она уста, — Роланд,
Никогда не медленный на доброе дело,
Не тратя слов —
На это он был не мастер, —
Честью клянется
Быть ей в помощь превыше просьб.

58 Он не выдаст ее врагу,
Чтобы ею спасти Бирена,
Он спасет обоих,
Если прежние при нем мощь и меч.
В тот же день они оба в путь,
Ветер дует свежий и попутный,
Граф спешит —
Ведь ему еще плыть к морскому гаду.

59 К одному, другому, третьему острову[158]
Умный кормщик правит через хлябь,
Чередой проходит мимо вся Зеландия,
Берег спереди, берег сзади,
И на третий день
Сходит Роланд на голландском взморье,
Но не сходит с ним гонимая фризом:
Пусть дождется погибели гонителя.

60 Едет паладин по твердой земле,
Под ним конь, вороной с серою помесью,
.Датской крови, фландрского вскорма,
Что дороже мощью, чем прытью, —
Потому что, всходя в ладью,
Граф оставил в Бретани своего скакуна
Златоузда, лихого красавца,
Меж коней сравнимого лишь с Баярдом.

61 Приезжает Роланд в город Дордрехт,
Глядь, в воротах латники, целый полк, —
Потому что где тиранство, там и страх,
А когда оно внове — тем более;
И как раз в тот город приспела весть,
Что идет из Зеландии
С многим флотом и доспешным людом
Пленного герцога двоюродный брат.

62 Посылает одного Роланд к королю
Объявить: хочет странствующий рыцарь
Переведаться с ним копьем и мечом,
Но с таким уговором:
Ежели король побьет зачинщика,
Будет ему дама, убийца его Арбанта, —
В недальнем она месте,
И выдать ее не в труд;

63 А король пусть даст обещание:
Ежели он будет побит,
То отпустит на все четыре стороны
Невольного своего Бирена.
Пеший поспешает с вестью
К королю, но король, несвычный
Ни с честью, ни с благородством,
Ум вперяет в обман, коварство, ложь.

сокрушает его засаду,

64 Он раскидывает: взяв паладина,
Он возьмет и даму,
Если пеший вестник не ошибся,
И обидчица подлинно вблизи.
И он шлет из других ворот
Тридцать латных,
Чтоб окольною дальнею тропою
Они вышли у витязя за спиной;

65 А пока они, пешие и конные,[159]
Не приспели к назначенному месту,
Он лукаво затягивает беседу,
А потом — навстречу, с другими тридцатью.
Как ловкий ловчий
Оцепляет с круга чашу и зверя,
Или как в Волане
Длинный невод заводит на рыбу рыболов, —

66 Так фризский король
Перенял нашему витязю все выходы:
Он затеял взять его живым,
И настолько без труда,
Что и ту свою рукодельную молнию,
От которой нет счета мертвецам,
Он с собой не взял: она не надобна,
Если травля — на улов, а не на убой.

67 Умный птицелов
Сохранит свою первую добычу,
Чтоб на пленный плеск и клик
Пуще слеталась пернатая стая, —
Так хотелось и королю Кимосху.
Но Роланд не из тех,
Кто дается в первую же петлю, — :
Вмиг прорвал он стиснутый круг.

68 Где больше мужей и больше мечей,
Туда ударяет англантское копье
И пронзает одного, другого, третьего,
И четвертого, и пятого, как тесто, —
Шестеро их нанизано, седьмому
Нет уже места на древке,
И ему лишь гремит удар по панцирю,
Но такой, что дух вон.

69 Точно так на песчаной кромке
Канала или канавы
Меткий самострельщик
В бок и в спину бьет лягушку за лягушкой,
Не давая себе покоя,
Пока вся не унизана стрела.
Бросает Роланд отяжелелое копье
И с нагим мечом устремляется в бой.

70 Копье пополам, блещет клинок,
Никогда не знавший оплошки;
На каждый взмах острия и лезвия
Испускает дух то пеший, то конный;
Где коснется он, там окрасится в багрец
Белизна, и синь, и чернь, и желть, и зелень.
Жаль Кимосху, что в самый нужный миг
Нет при нем огневого боя,

71 Грозным криком он велит его подать,
Но никто не слушает:
Кто уж скроется за спасительные стены,
Тот обратно в поле ни ногой.
Видя, кто как ищет спасения,
Помышляет фризский царь и о своем —
Мчит в ворота, велит вскинуть мост, —
Но уж витязь у него за плечами.

врывается в город

72 Тот прочь от ворот,
Бросив их и мост во власть Роланда;
За конем его никто не угонится,
Он летит, бойцы отстают,
Но Роланду не до всякого сброда,
Лишь злодею несет он смерть.
Только конь его не для этой скачки:
Он как вкопан, а вражий — как крылат.

73 С улицы в улицу кроется король
Из взгляда рыцаря, но чуть промедлив,
Является вновь, по-новому оружный:
С ним полое железо и с ним огонь.
Он встал за углом,
Он ждет, как ловец в засаде
С копьем и псами в шипастых ошейниках
Ждет, чтоб грянул рьяный кабан,

74 Чей издали крутой напор[160]
Крушит сучья, рушит каменья
С таким шумом,
Словно ломится лес и дробится гора.
Так встал Кимосх
Взять расплату с ретивого Роланда,
И едва тот показался, — вмиг
Пламя к скважине, и грянул взрыв.

75 От затравки пыхнула молния,
Из раструба в воздух грохнул гром,
Дрогнули стены, затряслась земля,
Отгрянуло небо на грозный звук.
Огненная стрела,
Нещадная на пути,
Свищет, скрежещет, бьет, — но бьет
Не туда, куда желал злой губитель.

76 Спешка ли, смертная ли злоба
На Роланда сбила его с пути,
Или сердце дрогнуло, как лист,
А за ним — рука,
Или божие милосердие
Охранило верного поборника, —
Но пришелся удар под грудь скакуну,
И он рухнул наземь и не встал,

77 Рухнули наземь и конь и конник,[161]
Один всею тяжестью, другой — слегка,
Так вскочив проворно и быстро,
Словно в нем прибавилось прыти и сил.
Как ливийский Антей
Лишь грозней воздвигался с сотрясенной земли
Так земным касаньем прирастает
Мощь Роланда.

78 Кто видел, как небесный перун,[162]
С грозным грохотом рушимый Юпитером,
Бьет в затвор,
Где селитра, сера и уголь,
И едва их тронет —
Полыхнет прах, полыхнет твердь,
Стены взвержены, глыбы всколоты,
И каменья взлетают выше звезд, —

и сражает Кимосха.

79 Тот представь, каков,
Павши и вставши, наш воитель:
Он возносится, яр и крут,
В страх и Марсу на небесных кругах;
Помутился фризский король,
Вспять уздой бросает коня,
Но Роланд — за ним,
Быстролетней, чем стрела из лука,

80 Не мог вскачь — настигает впешь,
Молниеносный, —
Кто не видел, тот не поверит.
В несколько шагов он достал врага,
Вскинул меч над железным гребнем,
И ударил,
Раздвоив ему голову до шеи
И швырнув его в прах в последней корче.

Бирен спасен,

81 А меж тем по городу летит
Новый шум, новый шпажный звон —
Это двоюродный Бирена,
Подступив своим доспешным людом,
Увидел растворенные ворота,
И вошел в город,
В город, столь смятенный Роландом,
Что вошедшему не было препоны.

82 Народ, врассыпную,
Не умеет понять, кто это и зачем;
Но сперва один, потом другой
По платью и говору узнают зеландцев,
Просят мира, выносят белый знак,
И спешат под начало к их начальнику,
И рвутся за ним на фризов,
Мстить за князя, томимого в темнице.

83 Издавна здешний люд
Не любил короля с его фризами —
И не только за смерть старого графа,
А и за нечестье, неправду и разор.
Наш Роланд, встав меж здешними и пришлыми,
Друг обоим, учиняет мир,
И они заодно в целом городе
Не оставили ни фриза живым и вольным.

84 Сорваны двери тюрем —
Некогда искать ключей.
Бирен бросается к графу,
Изливаясь словами благодарности;
И вдвоем, а за ними — толпы,
Поспешают к кораблю, где ждет Олимпия —
Та дама,
Чья по праву власть над этим островом,

85 Та, что привела с собой Роланда
Не в надежде таких побед,
Но лишь с тем, чтобы пасть самой,
Вызволяя из муки нареченного своего.
А теперь ей плещет народ
А теперь нет места мне рассказывать,
Как ласкает ее Бирен, она — Бирена,
И как оба благодарствуют графа.

86 Народ взводит ее на отчий трон,
Присягает присягою на верность,
А она вверяет и себя и землю
Бирену,
Неразрывному с ней в цепи Амора.
Но влекомый новою заботою,
И твердыни свои и власть
Поручает он своему двоюродному,

87 Сам затеяв с верной женой
Воротиться в Зеландию
И пытать судьбу на царство фризов,
А к успеху
Был немалый при нем залог,
Дорого им ценимый, —
Королевская дочь,
Взятая меж несчитанными пленными,

Пищаль Роланд топит в море

88 И которую он назначил[163]
В жены младшему своему брату.
А Роланд, а римский сенатор
В тот же день, как спасся Бирен,
Отплывает от голландского берега,
Ничего не взявши из больших добыч,
Кроме той смертной пагубы, которая,
Как сказал я, небесной подобна молнии.

89 Не с тем он ее взял,
Чтоб была она ему обороной —
Лишь малым душам
Он вменял борьбу не- на равных.
Нет: хотел он ее похоронить,
Чтобы впредь от нее не было обиды,
А при ней
Вез он порох, пули и все причастное.

90 И когда миновалось мелководье
И открылась бездонная пучина,
Где ни справа берега, ни слева, —
Он взметнул ее над собой
И сказал: «Вовек
Пусть тобой не растлится доблесть рыцарства,
Пусть тобой не станет злой больше доброго, —
Где легло, там лежи.

и продолжает путь к Эбуде.

91 Ты, проклятое, ты, зловещее,
В преисподних недрах
Кованое ковами Вельзевула
На погибель белому свету, —
Вышедши из ада, вернись во ад!»
Так сказав, он швырнул ее в пучину.
Ветер вздул паруса,
Мчит его к мучительскому острову.

92 Жжет героя жажда
Знать, не там ли его красавица,
Что дороже ему целого света,
Без которой нет ему жизни:
Он не хочет вступить в Ивернию,
Чтоб за новым отлучным приключением
После не всплакаться: «Увы!
Для чего я не был чуть поспешнее!»

93 Так плывет он, не высадясь ни в Англии,
Ни в Ирландии, ни насупротив:
Пусть же и плывет, куда гонит
Бьющий в сердце нагой стрелок!
А я вновь ворочусь в Голландию,
И с собою зову и вас —
Ведь и вам неохота упустить,
Чтоб без вас Бирен сыграл свою свадьбу.

94 Пышная была свадьба и богатая,
Но не так еще богатая и пышная,
Как готовилась в Зеландии впереди.
Но туда, прошу, не спешите,
Ибо ей в отмену
Должно сбыться новым событиям,
О которых — новая песня,
Если новая песня вам в угоду.

ПЕСНЬ ДЕСЯТАЯ (ОСТРОВ ЛОГИСТИЛЛЫ)

Песнь X

Бирен сводит Олимпию с корабля и оставляет спящей в шатре. На дальнем планеплач Олимпии на берегу моря

Вступление.

1 Меж всеми, кто любит, меж всеми, кто верен,
Меж всеми, кто тверд и неизменчив сердцем,
Меж всеми, кто в радости или в горе
Явили славнейшие примеры страсти,
Первою, а не второю
Назову я мою Олимпию:
Ежели она в любви не больше всех,
То уж и ее не больше ни древние, ни новые.

2 Таково несомнительны знаки
Любви, ею явленные Бирену,
Что никакая никоторому не явит ярче,
Хотя бы и сердце распахнула из груди.
И ежели такая преданность и верность
Достойны венца ответной любви, —
Заслужила Олимпия,
Чтоб не меньше, а пуще любил ее Бирен,

3 И чтоб никогда ее не покинул — [164]
Ни ради той, за которую Европа
И Азия вверглись в старинную беду,
Ни ради иной, если есть еще прекраснее.
Чтоб отречься от нее, — пусть сперва
Отречется он от света, слуха, вкуса, слова,
Жизни, славы
И всего, что можно вздумать драгоценнее.

4 А любил ли ее Бирен,
Как она его, был ли предан,
Как она ему, не направил ли парус
Не за нею, а по иному морю, —
Или был к ее служению глух,
К ее верности и любви безжалостен, —
Я об этом расскажу вам такое,
Что кусать вам губы и хмурить бровь.

5 И уведав, как не по-доброму[165]
Отплатил он за столькое добро,
Пусть меж вами, добрые дамы, ни единая
Не вверяется бездумно любовным речам!
Любовник, рвущийся к цели,
Забывает, что бог все видит и слышит,
Рассыпает клятвы и обеты
На волю летучего ветра,

6 И летучий ветер[166]
Разметает его клятвы и обеты
В тот же миг, как жадный
Утолит сжигавшую жажду.
Научась примером, милые мои дамы,
Скупо верьте слезам и жалобам:
Благо тому,
Кто за чужой счет набирается ума!

7 Берегитесь тех, кто в юном цвету[167]
Льстится взору нежным лицом, —
Как огонь в соломе,
Вспыхнет и сгаснет всякая их страсть.
Как ловчий летит вслед зайцу
В горах и долах, сквозь жар, сквозь стужу,
А затравит — и смотреть не хочет:
Только то, что не дается, ему любо, —

8 Так и эти юнцы: пока
Вы суровы и неприступны,
Они дышат чувством и покорством,
Словно впрямь нет вам преданнее чтителей.
Но едва такой дотщеславится
До победы — всему конец:
Вмиг богиня обернется рабыней,
И обманная любовь отворотится к другим.

9 Не хочу я сказать, избави боже,[168]
Чтоб, вы вовсе позабросили любить:
Без любовника женшцна — как забытая лоза,
У которой ни кола,,ни ствола.
Только помните: первый юношеский пух
Переменчив, увертлив, миг — и нету;
Право, слаще — плод не кислый и не жесткий,
А доспелый без переспелости.

Бирен влюблен в дочь Кимосха.

10 Стало быть, сказал я, меж пленниц
Там была дочь фризского короля,
И ее-то сулил Бирен
В жены брату,
А по правде и сам разевал на нее рот,
Потому что кусок был лакомый,
И отдать кому-то, что сам закусил,
Было бы дурацкой обходительностью.

11 Было девице едва четырнадцать лет,[169]
Красотою она была и свежестью —
Словно роза в роспуске,
Что брызжет из завязи в божий свет.
Вот и вспыхнул о ней Бирен, да так,
Как не полыхнет и пожар,
Злобными руками завистника
Зароненный в зрелые колосья:

12 Вспыхнул во мгновение ока,
Пронялся до мозга костей,
А все с того, как над телом отца
Он увидел в слезах ее нежное лицо.
И как от капли холода
Замирает вода, клокотавшая в котле,
Так огонь, его сжигавший по Олимпии,
Перед новым огнем стал мертв.

13 Уж она докучна, уж она постыла,
Уж ему на нее и глядеть не в мочь, —
А по той, другой
Так горит, что вот умрет от ожидания.
Но пока не приспел назначенный
К исполнению желания день, —
Он в узде, он живет лишь для Олимпии,
И любит ее, и обожает ее.

14 А что он приласкивает другую,
И пожалуй, чаще, чем надо бы, —
То никто не скажет о. нем худого,
Это он лишь по добру и из жалости:
Ведь утешить, кто страждет, ободрить,
Кто попал под колесо Фортуны, —
Это дело не охульное, а похвальное,
А она еще девочка, невинное дитя.

15 Господи праведный! как часто людские[170]
Сужденья окутаны слепою мглой!
Бирен творит грехи и нечестье,
А кажется благ и едва не свят!
Однако гребцы берутся за весла,
Налегают прочь от верного берега,
И весело мчат через соленые заводи
В Зеландию и герцога и всех, кто с ним;

16 Уходит вдаль, скрывается из виду
Голландский край;
Чтобы минуть Фризию, они правят,
Держа Шотландию по левой стороне, —
Как вдруг перестиг их вихрь,
И два дня кружил в открытом море,
А на третий к вечеру
Вынесло их к острову, дикому и пустому.

Он бросает Олимпию на попутном острове.

17 Как втянулись они в залив,
Соступает Олимпия на берег:
Тут ей, радостной, не чающей беды,
Вечеря с неверным Биреном,
Тут ей ложе с мужем вдвоем
Под раскинутым шатром в пригожем месте;
А попутные люди их оставили
И вернулись ночевать на корабль.

18 От морской тоски,
От страха стольких дней,
Оттого, что земля тверда,
А дубрава далека от шума,
Оттого, что ни дума , ни забота
Ей не в тягость, коли милый рядом, —
Такой сон напал на Олимпию,
Что медведи и сони не крепче спят.

19 А изменник, в недобром бденье,[171]
Чуть почуял ее сон, —
Тихо, тихо встает с одра,
Платье в узел, одеться некогда,
И вон из шатра, и словно
На крыльях, летит к своим,
Будит спавших и без лишнего крика
Велит прочь от берега и прямо в море.

20 А на берегу[172]
Бедная Олимпия лежала во сне.
Лишь когда с золотых колес Авроры
Пал на землю студеный иней,
И морская завела альциона
Долгий стон о своем старинном горе, —
Потянулась красавица, ни во сне, ни наяву,
Обнять милого своего, — и не может.

21 Его нет: рука вернулась праздно.
Снова тянется, и снова никого.
Ищет справа, слева, рукой, ногой —
Напрасно.
Страх снял сон: раскрывает очи, смотрит —
Ни души. На вдовьей перине
Ни тепла, ни неги:
Она мигом на ноги, и прочь из шатра,

22 Бегом к морю, ногтями в щеки,
Предвидя и видя свою судьбу,
И рвет волосы, и колотит в грудь,
И глядит, а луна ей светит,
Нет ли кого на берегу, —
Но ничего не берегу, кроме берега;
И зовет Бирена, и на имя Бирена
Лишь бесчувственным гулом отзывается грот.

23 Был на берегу утес,
Выклеванный волнами,
Выгнувшийся сводом над пустотой, —
Он стоял, нависая над морем,
На него крутыми шагами
(Властный дух дал ей сил)
Всходит Олимпия и видит вдали
Беглый парус безжалостного мужа.

24 Видит ли, видится ли он
В воздухе, еще не просветлевшем,
Но упала она ниц,
И белее и холоднее снега,
А как встала из крайних сил —
Закричала вслед кораблю
И кричала, пока могла кричать,
Вновь и вновь к безжалостному Бирену.

25 А когда не стало голоса —
Билась в муке и ломала руки
С плачем: «Куда торопишься, злорадный?
Не тот груз у тебя на борту:
Я — твой груз! Ты увозишь мою душу —
Увези же и тело, оно — легче!» —
И руками своими и одеждами
Помавала ему вернуться.

26 Но ветры, уносившие в море
Вздутый парус неверного повесы,
Уносили и мольбы и жалобы
Бедной Олимпии, и плач, и стон.
Трижды, не жалея себя,
Порывалась она с утеса в море, —
А потом покидает морской простор
И назад в шатер.

Стенания Олимпии.

27 Припавши лицом к постели,
Увлажняя ее рыданьем,
«Не вчера ли здесь, — молвит, — заснули вместе,
Почему не вместе мы проснулись?
Вероломный Бирен! злосчастен
День, когда родилась я жить!
Что мне делать? что могу я одна?
Кто поможет? кто утешит?

28 Не видать ни людей,
Ни следов людских рук,
Ни челна,
Чтоб взойти и пытать спасенья:
Я умру без сил, и мне никто
Не закроет очи, не зароет
Тело, — разве волки этих чащ
Мне дадут злой приют в своих утробах.

29 Мне страшно. Мне видится: из дубрав
Вот выходят львы, тигры, медведи,
Все, кому на зло дала природа
Пронзительный коготь и острый клык.
Но какой самый злобный зверь
Меня сгубит горше, чем злобный ты?
Им довольно с меня одной смерти,
А ты крутишь меня тысячью смертей.

30 Но пусть даже сюда причалит
Перевозчик, и меня пожалеет.
И медведей, тигров, львов
Мне не будет, ни голодной смерти,
Ни кровавой; но куда поплыву?
В Голландию? но там под тобой
Каждый город. В родную землю?
Ты ее оттягал коварством:

31 Все, что я имела,
Ты прибрал себе любовью и браком,
Там уже везде твои клевреты,
Чтоб ничто не ушло из-под руки.
Во Фландрию? но давно распродана
Здесь та малость, которой я жила,
Чтоб подмогой вырвать тебя из плена.
Бедная! Куда мне? не знаю.

32 Не во Фризию ли, где я могла
И из-за тебя не захотела
Королевствовать, и теперь у меня нет
Ни отца, ни братьев, никого, ничего?
Все, что я для тебя сделала, —
Не в угоду тебе, не в прок и не в укор:
Ты сам все видел —
И вот мне твоя отплата.

33 Ах, придут разбойные моряки
И возьмут меня и выставят в рабство!
Лучше б прежде волк, и лев, и тигр,
И медведь, и любой с клыкрм и когтем
Вышли бы заломать и растерзать
И мертвую меня растащить по логовам!»
Так рыдала она и ввивала
Пальцы в кудри, и рвала за прядью прядь.

34 И опять бежит по краю моря,[173]
Водит взором, волосы в ветер,
Как безумная, словно за спиною
И не дьявол, а целый легион,
Или как Гекуба,
Обуянная погибелью Полидора;
А то всходит на камень и смотрит вдаль,
И сама на нем каменней камня.

Тем временем Руджьер минует башню соблазна

35 Но оставлю я ее в ее горе
До поры, и доскажу о Руджьере,
Который в полдневном зное,
Истомленный, усталый, пробирается поберегу.
Солнце бьет в холмы, отдается жаром,
Под копытами кипит белый сыпкий песок.
Латы на его плечах
Все в огне, как только что из горнила.

36 И с докучливыми этими неразлучниками —
Жаждрй, трудным песком и одиночеством —
Держа путь по опаленному прибрежию,
Вдруг он видит:
Из воды стоит старинная башня,
А в ее тени на берегу
Узнает он по платью и повадке
Трех дам от Альцинина двора.

37 Раскинувшись на александрийских коврах,
Наслаждались они свежею тенью,
А вокруг были отборные сласти
И кувшины разного вина.
Играя с морскою зыбью,
Дожидался их у берега челнок,
Чтоб летучий ветер подул в ветрило, —
Но не веяло в воздухе ни вздоха.

38 Эти дамы, заридев Руджьера,
Как он ломит путь по сыпучему песку,
Губы в жажде и лицо в поту, —
Завели к нему уветные речи,
Что не надобно сердечною волею
Столь упорствовать в избранном пути,
Что не лучше ли склониться в тень и свежесть
Сладким отдыхом усталому телу?

39 И одна уже подходит к коню
Поддержать гостю стремя, чтобы слез,
А другая дразнит его жажду
Пенное вино вздымая в хрустале, —
Но Руджьер не дается на эти песни:
Ибо каждая его заминка
На руку настигающей Альцине,
А она за ним по пятам.

40 Ни селитра с серою
Так не вспыхнет на тронувший огонь,
Ни под черным смерчем
Не взревет свивающееся море,
Как при виде Руджьера,
Твердо по песку торящего прежний след
Без вниманья на них, таких красавиц,
Ярым гневом третья вспыхнула дама.

41 «Ты не благородный и ты не рыцарь
(Так кричала она из всех женских сил) —
Краденый у тебя доспех,
И твой конь нипочем не твой!
Истинно говорю:
Смерти тебе, злодею, мало —
Сжечь тебя, удавить тебя, четвертовать тебя,
Мужичина, подлец, наглец, мерзавец!»

42 Но на это и другие обидные
Слова гневливой красавицы
Все так же Руджьер не замедлил шаг,
В такой склоке полагая мало чести.
Тогда девица с сестрицами,
Сев в челнок, ожидающий у берега,
Поспешили веслами,
Следя с моря сухой его путь,

и переправляется в царство Логистиллы.

43 Не щадя на него хулы и брани,
Что всегда у обиды на остром языке.
Так добрел Руджьер до той воды,
По которой переправа к лучшей фее.
Здесь он видит: старый перевозчик
С того берега отчаливает к нему,
Словно он заранее здесь
Был на страже Руджьерова прихода.

44 Отчаливает перевозчик и плывет
Перевезть подошедшего на лучший берег,
Потому что, судя по лицу о душе,
Был он, старец, и добр и скромен.
Вот Руджьер заносит ногу через борт
И с благодарением Господу
По спокойному морю плывет с гребцом
Умным и умудренным долгой жизнью.

45 Похваляет гребец Руджьера,
Что он во-время вырвался от Альцины,
А не то бы, как всем былым любовникам,
И ему не минуть чародейной чаши;
И добро, что путь его — к Логистилле,
У которой обычаи святые,
Краса бесконечная, благость вечная,
Сердце пьет ее, а все не сыто.

46 Как откроет она лик (продолжал старик),
Цепенеет душа благоговением;
И чем дольше созерцаешь высокую явь,
Тем ничтожнее все иные блага.
И любовь к ней — особенная любовь:
Ни желанье, ни страх не точит сердце,
Ничего человеку не надо,
Только надо смотреть на нее и видеть.

47 Она учит тому, что милей
Плясок, песен, сласти, бань, благовония, —
Учит, чтоб стройны были мысли
И взносились выше, чем коршун в лёт,
Учит в смертном теле
Приобщаться участи блаженных.
Так рассказывая, гребец
Не достиг еще спасительного берега,

48 Как вдруг видит: по широкому морю
Целый флот кораблей, и все за ними вслед.
Это, изобидясь, Альцина
Ополчилась со всеми, кто при ней,
Погубить ли себя и свое царство,
Воротить ли дорогую потерю.
Двигала ею любовь,
Но не меньше двигала обида —

Погоня Альцины разбита.

49 Отроду
Не пылало в ней злее негодованье.
И вот весла гонят волну,
Пена плещет влево и вправо,
Клик встает, и откликается эхо,
И не молкнет ни море, ни бзморье.
«Открой щит, Руджьер: пора!
А не то тебе смерть или стыдный плен»

50 Так сказал Логистиллин кормщик
И сказавши, собственною рукою
Сорвал шелк, открыл щит,
И сверкнул он въяве и въяре,
И волшебный блеск
Так ударил по глазам гонителей,
Что и зоркий стал незряч,
И кто пал с кормы, а кто с носа.

51 Был один на дозорной скале,
Уследивший Альцинину армаду,
Он ударил в колокол билом,
И из гавани грянула подмога:
Камнеметы, стрелометы
Бурец били по врагам за Руджьером,
Помощь мчалась со всех сторон
И спасла ему и волю и жизнь.

52 Вышли на берег четыре дамы,[174]
Верные воле Логистиллы:
Доблестная Андроника, и мудрая
Фронесия, и праведная Дикилла,
И чистая Софросина, больше всех
Пылавшая о представшем деле.
А за ними рать, которой нет равных,
Излилась из ворот и растеклась по волнам.

53 В заводи перед замком
Ждали часа малые и большие
Корабли, на крик и на звон
Днем и ночью готовые к битве.
И настала битва,
. Буйная, злая, на земле и море,
Битва, ниспровергшая царство,
Что Альцина отбила у сестры.

54 Ах, как много битв
Кончаются не так, как затевались!
Не только не стяжала Альцина
Беглеца, которого искала,
Но и все суда ее, плотным строем
Только что не вмещавшиеся в море,
Все пылают пожирающим пламенем,
А она спаслась на последнем челноке.

55 Бежит Альцина, а гиблое ее войско —
Под мечом, в огне, в воде, в цепях.
Но горше ей всех напастей,
Что потерян для нее Руджьер —
Днем и ночью о нем она страждет,
Слезы о нем льются из очей,
И не знает, как избыть-злую муку,
И горюет, что нет для нее смерти.

56 Нет для неё смерти,[175]
Пока солнце ходит и небо стоит.
Будь не так — ей стало бы горя
Двигнуть Парку допрясть ее нить,
Или, как Дидона, пресечь сталью стон,
Или смертоносный сон
Вслед за нильской вкусить блистательной царицею —
Но нет: феям не дано умирать.

Руджьер — в садах Логистиллы.

57 Оставим же Альцину казниться,
А посмотрим на достославного Руджьера.
Выйдя из челна
И ступив на твердую землю,
Возблагодарил он Господа за удачу,
Повернулся к морю спиною
И поспешными стопами устремился
Вверх по склону, над которым был замок.

58 Крепче того замка и прекраснее
Не видал и не увидит смертный взор.
Стены его драгоценней,
Чем камень-диамант и камень-огнеок.
О таких самоцветах у нас не слыхано —
Кто их хочет прознать, тот сам сюда приди,
А больше такого нигде не сыщешь,
Разве что у Господа в раю.

59 Пуще же всего пред иными каменьями
Превосходно то, что, вглядевшись в такой,
Собственную усмотришь душу,
И пороки и доброты, которые в ней,
И не станешь верить о себе
Ни льстецу, ни лживому хулителю, —
Созерцаясь в светлом зерцале,
Всяк познает себя и станет мудр.

60 Ясный блеск этих; стен, как солнце,
Таким пышет сияньем вблизь и вдаль,
Что, кто хочет, тому в них всюду
Белый день наперекор тебе, Феб!
И не только в каменьях чудеса:
Вещество с искусством
Соревнуют здесь о великолепии,
И чей верх, не скажет никто.

61 А в выси над аркадами,
Словно вставшими подпереть небосвод,
В красоте простирался сад,
Какой трудно рассадить и в низине.
Сквозь зубцы сиявшей стены
Зеленели душистые деревья,
И зимой и летом
В пышном цвете и в зрелых плодах.

62 Нет на свете столь породных деревьев
Вне ограды этих садов,
Ни подобных роз и фиалок,
Амарантов, ясминов и лилей.
Наш цветок, раб изменчивого неба,
За единый солнечный пробег
И родится, и живет, и умирает,
И никнет на сиром стебельке, —

63 А здесь — несвядаемая зелень,
Вечные цветы в длящейся краре,
И не оттого, будто воздух
Благорастворен самой природою, —
Нет: заботное рвение Логистиллы
Невозможное сделало возможным:
Без опеки небесных смен
Здесь стоит незыблемая весна.

Логистилла принимает и отпускает рыцарей.

64 Немалую изъявила радость
Логистилла такому паладину
И распорядилась по споспешникам,
Чтоб от всех ему был почет и ласка.
Здесь уже задолго был Астольф,
И Руджьер его приветил чистым сердцем,
А в немного дней приспели и прочие,
Кого Мелисса вернула к бытию.

65 Отдохнувши день и другой,
Вот Руджьер приходит к умной фее,
И с ним Астольф,
Тоже в жажде вновь увидеть Запад.
Мелисса повела за них речь
И смиренно просила у владычицы
Милости, совета и помощи
Им вернуться, откуда пришли.

66 Ответила фея: «Я подумаю,
И в два дня они будут наготове», —
И раскидывает умом,
Как помочь Руджьеру и британцу,
И решает: первого
Отнесет в Аквитанию крылатый скакун,
Но сперва ему надобна узда,
Чтобы сдерживать и чтоб поворачивать.

67 И показывает витязю сама,
Как править вверх, как править вниз,
Как идти по кругу, и как
Встать на крыльях, и как мчать во весь опор.
Что на твердой земле умеет
Хороший всадник с хорошим конем,
То теперь умел и в зыбком воздухе
Обуздавший крылатого Руджьер.

68 Как дошел он в выучке до точки,
Отпустила его любезная фея,
И покинул он ее край,
Унося навек любовь к ней и преданность.
А теперь мой рассказ —
Как он ехал в добрый час,
А потом уж — как долго и как трудно
Добирался до стана Карла англичанин.

Руджьер летит вокруг света.

69 Полетел Руджьер,[176]
Но не прежним невольным путем,
Когда нес его гиппогриф
Лишь над морем и так редко над сушею.
Теперь мог герой править его крылья
Вправо, влево, куда хотелось,
И пустил его на окольный путь:
Так волхвы ускользали от Ирода.

70 Он сюда принесся из Испании[177]
Прямо, как стрела,
В край, где плещет индийское море
И раздорят фея против феи.
А теперь он хочет в иные страны,
Чем Эоловы вихревые пастбища,
Чтобы завершить, свое странствие,
Словно солнце, обежав целый свет.

71 Вот сйрава Катай, вот снизу Кинсай[178]
Видит он, пролетая Мангиану,
Миновал Исмайский Рифей,
Оставляет обок Сериканию;
От гипербореев держа к гирканам,
Правит выше Сарматии, а там —
Через шов меж Европою и Азиею,
Глядя сверху в русов, прусов и поморцев.

72 Хоть и очень ему желалось
Поскорей воротиться к Брадаманте,
Но, отведав кругосветной потехи,
Он не раньше утих,
Чем промчал и поляков, и венгров,
И немецкую сторону, и все
Северные косматые страны,
И в далекой, наконец, спустился Англии.

73 Не думайте, государь мой,
Что весь долгий путь не смыкал он крыл, —
Каждый вечер находил он пристанище,
И по мере сил — какое получше.
Так и шли его дни и месяцы
В зрячей радости над землями и морем,
Пока он не соступил однажды утром
Возле Лондона, за рекою Темзой.

В Англии он видит смотр войска, идущего к Карлу.

74 И он видит: на загородных лугах
Несметные латники и ратники
С трубами и бубнами
Строятся в полки, а пред всеми впереди
Удалой Ринальд, краса рыцарства,
О котором, помните, я сказал,
Что от Карла-повелителя
В этот край он явился за подмогою.

75 А Руджьер приспел под самый смотр
Этой силы в этом самом месте;
Чтобы все узнать,
Спешась, он подходит к одному рыцарю,
И тот любезно
Говорит ему, что все эти стяги
Сдвинулись сюда из Англии, Шотландии
И Ирландии, и окрестных островов,

76 А как кончится смотр,
Выступят они к морю,
Где уже у пристани
Ждут суда, чтоб подмять волну,
Потому что Париж в осаде,
И вся там надежда — на них.
«А чтоб знал ты все обо всем,
Я тебе перечислю все дружины.

77 Вот, смотри: высокая хоругвь,[179]
На которой лилии и парды, —
Это стяг вождя,
Все знамена веют ему следом.
Имя его, славное в полках, —
Леонет, цвет рыцарской удали,
Мудрый в думе, жаркий в бою,
Королевский племянник, князь Ланкастерский.

78 А за королевским первый прапор,
Что дрожит в ветру над холмом,
На зеленом поле три белые крыла, —
Это герб Рикарда, графа Варвика.
А вот Глостер —
Два оленьих рога и лоб по срез;
Вот Кларенс;
Вот, под знаком дерева, — Йоркский князь;

79 Трижды сломленное копье —
Знак над воинством герцога Норфолька,
Грифон — Пемброк, молния — Кент,
А у Суффолька на стяге — весы;
Где ярмо спрягло двух драконов —
Там Эссекский граф,
А цветочная цепь в лазурном поле —
Нортомберленд

80 Вскинул Арундель
Знак ладьи, стремящейся в море;
Вот маркграф Барклай, и другой
Маркский граф, и с ними граф Рикмондский,
А над ними — расколотая гора на серебре,
И сосна из волн морских, и пальма.
Вот Дорсетский, вот Антонский граф —
С колесницей в гербе и с щитом в гербе;

81 Сокол с крыльями над гнездом
Осенил Раймонда Девонского;
Черный с желтым флаг у Вигора,
Пес у Эрбия, медведь у Оксония,
Кристальный крест —
Над имущим Батским епископом,
А расколотый трон на черном поле —
Это герцог Ариман Сомерсетский.

82 Латников и конных стрелков
Здесь в строю сорок тысяч и две,
А пеших — вдвое,
Или сотней больше или меньше,
И над ними цвета: зеленый, желтый, седой,
И каймленый чернью и лазурью.
Это Готфрид, Генрих, Герман и Эдвард
Правят пеших, каждый своим знаменем:

83 Первый из них — князь Букингамский;[180]
Генрих — он владетель Салисбери;
Над Бургенией сидит старый Герман,
И над Кросбери — граф Эдвард.
Всю ту рать на восточном лугу
Исполчила Англия. А на западном
Встали тридцать тысяч шотландцев,
И в челе их — королевич Зербин.

84 Видишь: лев меж двух единорогов
Потрясает серебряным мечом?
Это — стяг короля Шотландии,
И его здесь вознес Зербин.
Нет красивей рыцаря в целом поле —
Природа отлила его и разбила льяло!
Столькой доблести, приветности, могучести
Нет ни в ком; а удел его — Росс.

85 Золотая решетка в лазурном поле —
Это знамя Отонельского графа;
Рядом вскинул знак герцог Марр —
Барса в кузнечном стояке;
Пестрым цветом чудные птицы
Веют над удальцом Алькабруном —
Он не граф, не маркграф, не герцог,
Но он первый в своем лесном краю.

86 Вот Стаффорд — [181]
Орел смотрит в упор на солнце;
Вот Лурканий Ангусский —
Над ним бык с двумя псами по бокам;
Вот Альбанские цвета —
Синий с белым;
А вот коршун рвет зеленую змею
Над Боканским графом.

87 Правит Форбсом сильный Арман,
Прапор его — черный и белый;
А направо от него — граф Эрольский,
На зеленом поле — светлый светоч.
Рядом на лугу стоит Ирландия,
Посмотри, это два полка:
Один ведет Кильдар, а другой
Привел Десмонд с высоких взгорий,

88 В одном стяге — горящая сосна,[182]
В другом — пояс, червленый по белому.
И не только
Англия, Шотландия, Ирландия
Встали в помощь Карлу, но и шведы,
И Норвегия, и Исландия, и Фула:
Дальние те страны
По природе — ненавистницы мира,

89 Шестнадцать тысяч их люда
Вышли из пущ и пещер,
В зверских космах лицо, и грудь, и руки
И спина, и ноги, и бок;
Белый стяг без знака
И копья вокруг, как лес, —
Это вскинул их вождь Морат,
Чтоб окрасить басурманскою кровью».

90 Пока смотрит Руджьер на этот блеск,
Вставший подмогою для Франции,
И дивится гербам, и вопрошает,
И британские слышит имена, —
То один изумленный, то другой
Подбегает и столбенеет
Пред невиданным зверем под рыцарским седлом,
И уже кольцом вокруг толпа.

91 Тут лихой Руджьер
Им на диво, а себе в забаву
Тронул повод своему крылатому,
Тронул шпорой бок,
Тот взвивается к самому небу,
Оставляя пораженных зевак, —
И вот, перевидев все британские полки,
Наш Руджьер направляется в Ирландию.

Над Эбудою он видит Анджелику на скале,

92 Сказочную он видит Ибернию,[183]
Где колодезь святого старца,
В чьей воде великая благодать
Омывать с грешившего нечестие.
Дальше мчится скакун над морем,
Плещущим о Малую Британию,
И вдруг видит перелетный ездок:
Внизу — скала, и в цепях — Анджелика

93 В цепях, на скале, на Плакучем острове —
На Плакучем,
Ибо я сказал уже в прежней песни:
Здешние живут
Люди не по-людски, а в лютости и злобе,
На хищных ладьях по всем берегам
Рыщучи за добычею красавиц
Чуду морскому в безбожную снедь.

94 В самое это утро
Выставили ее на урочной скале
На потребу неоглядному гаду,
Пютателю страшного живья.
А как впала она в плен,
Спавшая пред ловчими на берегу
Обок с престарелым чарователем, —
Я о том уже сказал в своем месте.

95 Крутонравные, бессердечные,
Выставили они прекраснейшую нещадному хищнику
Нагою,
Как впервые явила ее Природа,
Ни малым не скрывались покровом
Белые лилии и розовые розы,
Нежный цвет девического тела,
Не вянущий ни в декабре, ни в июле.

96 Светломраморным или алавастровым[184]
Показалась бы она Руджьеру
Изваяньем, на вершине скалы
Ставленным искусными камнеделами, —
Если бы не слезы,
Меж тех свежих роз и чистых лилий
Орошавшие два юных ее плода,
И не ветер в золотых ее прядях.

97 И вот пали его взоры в ее очи,
Вспомнил он свою Брадаманту,
Пронизали его жалость и любовь,
И едва он удержался от плача.
Смирив крылья своему скакуну,
Кротким словом он обратился к юной:
«О дама,
Лишь Аморовых достойная оков,

98 А не этих и ни каких гнетущих, — [185]
Какой злодей,
Черножелчный, назло природе метит
Оттиском оков белый снег этих рук?» —
А она на его слова
Стала, как слоновья кость в соку граната,
Видя в теле своем нагим
Все, что стыдно, хотя и так прекрасно.

99 Укрыла бы она лицо руками —
Но вкованы руки в каменный утес;
Лишь слезы ей остались,
И в слезах она кроет поникающий взор.
Источает вздохи, потом слова,
Тихо и томно начинает повесть, —
И оборвала:
По морю разнесся цепенящий шум.

бьется с морским чудовищем,

100 Это было неоглядное чудище,
Вполовину на виду, вполовину под водой.
Как протяжный корабль
Мчится к пристани, веемый бореем,
Так несся завидевший поживу
Пловчий зверь. Миг — и вот он вплоть;
Дама полумертва от страха,
И ни в ком не чает спастись.

101 У Руджьера копье не праздно,
Он разит чудовище вперевес,
А оно — как гора,
Кольцами дыбящаяся в море,
Звериная — только голова,
И в ней клычья наружу, как у вепря;
Руджьер бьет ее в лоб меж глаз, —
Тщетно! как в гранит и как в железо.

102 Как не выдалась первая удача —
Удалец заходит по вторую.
Под его широкими крыльями
Беглый отблеск льется в морской волне;
Видит ярый зверь, забывает верное
Для неверного, берег — для зыбей,
Изгибается вслед призраку,
А Руджьер бьет сверху вниз, и удары его — как град.

103 Так орел с небес,[186]
Высмотрев гадюку, как вьется она в траве
Или на каменьях под солнышком
Золотимую вылизывает чешую,
Налетает на нее не впрямь,
Где шипит и сочится смертный яд,
А когтит с хребта и плещет крыльями,
Не давая извернуться и ужалить, —

104 Так и наш Руджьер
Копьем и мечом
Бьет не в щерящиеся клыки,
А меж ухом и ухом, в хвост и в спину,
То взвиваясь, то рушась вниз, —
Зверь к нему, а он уже не там.
Но удары его — как в мрамор:
Не врубиться в непробойную шкуру.

105 Так наглая муха мучит пса[187]
В пыльном августе
Или месяцем раньше или позже,
В пору жатв или в пору виносбора, —
То куснет его в глаз, то в хваткий нос,
И кружит, и жужжит, и все время рядом, —
А у пса все зубы наголо,
И как схватит, тут все и кончено.

106 Чудище хлещет хлябь хвостом,
Волны дыбом в самое небо;
Не понять Руджьеру, воздух ли под крылом,
Или в море гребет его пернатый;
Лучше бы ему стать на берегу —
Если нет конца плеску и брызгу,
То измокнут гиппогрифовы крылья,
И нужней ему будет пузырь или бревно.

побеждает его волшебным щитом

107 Он решает по-новому, по-лучшему —
Взять крутого гада иным заходом:
Ослепить его блеском,
Что вколдован в подпокровный щит
Вот взлетел он на скалу,
А чтоб не было оплошки,
Надевает узнице на мизинный палец
То кольцо, уберегающее от чар, —

108 То кольцо,
Что отбила Брадаманта у Брунелла,
Чтобы вызволить Руджьера из
Альцининых ков,
И которым на том индийском острове
Столько доброго сделала Мелисса
(Я уже рассказывал, как),
А потом вручила его Руджьеру,
И уже он его не снимал с перста.

109 Ныне отдал он его прикованной,
Чтоб вольнее вспыхнул чудесный щит
И чтоб стали им невредимы
Анджеликины очи, берущие в полон.
А уж исполинский гад у берега,
И под брюхом его — пол-моря.
Встал Руджьер, сдернул ткань —
И как солнце грянуло под солнцем.

110 Бьет в чудовище чудный свет,
Разит взор знакомою чарою;
Как в горах глушимые известью
По реке сплывают лосось и форель,
Так во взбитой пене
Страшным чревом завиднелся гад,
Справа, слева вьется с копьем Руджьер,
Но все ему нет прокола.

111 А красавица его молит
Не толочь твердокожего понапрасну:
«Добрый господин, вызвольте меня, —
Она плачет, — пока зверь не опомнился:
Унесите, утопите хоть в море,
Но не бросьте для утробы зловредного!»
Тронулся Руджьер невинным вскриком,
Высвободил девицу и взвил со скалы.

и уносит Анджелику на гиппогрифе.

112 С четырех копыт в упор
Конь под шпорой ввысь и под облако вскачь,
В седле — Руджьер,
За седлом — красавица.
Так осталось чудище без обеда,
Не по чину отборного и сладкого.
Летит Руджьер, а сам, поворотясь,
Целует ее без счету в грудь и в очи.

113 Он уже не хочет,[188]
Как хотел было, долететь до Испании,
Он правит коня на ближайший берег,
Где Малая Британия обрывается в зыбь.
А на том берегу была дубрава,
Где под сенью дуба плачет филомела,
А в дубраве поляна, и там источник,
А справа и слева — безлюдные холмы.

114 Здесь привал для страстного рыцаря:
Скачка кончена, сходит он на травку,
Укрощает пыл жеребца,
А вот собственного пыла — не может.
Только слезши, снова хочет влезть,
Да помеха — железные латы:
Латы — железные, надобно их снять,
Препиная исполнение желаний.

115 Торопливо и вразнобой
Стаскивает он.то шлем, то поножь, —
Никогда он так не путался:
Один узел развяжет, два затянет.
Но не слишком ли затянулась моя песня,
Не в докуку ли моему господину?
Отложу-ка я свое продолжение
До лучших пор.

ПЕСНЬ ОДИННАДЦАТАЯ (ЗМЕЕБОРСТВО)

Песнь XI

На первом планеАнджелика ускользает от Руджьера и прячется в хижину пастуха. На дальнемРуджьер видит бой великана с мнимою Брадамантой

Вступление.

1 Даже легким шевельнувши поводом,
Мы удержим жеребца на скаку;
Но как редко угрызения разума
Страстную обуздывают похоть,
Когда сласть впереди!
Так медведя не оторвешь от меда,
Если он лишь почуял сладкий запах
Или каплю слизнул с горшка.

2 Так с чего бы и Руджьеру обуздываться,
Если ищет он наслаждения, а пред ним
Милая Анджелика, нагая,
В благостном уединении дубравы!
И он уже не помнит о Брадаманте,
Врезанной в его рыцарское сердце;
А хоть бы и помнил,
Он не слеп, чтобы отвергнуть вот эту,

Анджелика с перстнем-невидимкой

3 Пред которой и сам суровый[189]
Ксенократ не явился бы воздержан!
Отшвырнув Руджьер копье и щит,
Торопливо выпрастывался из доспеха,
Как вдруг красавица,
Стыдливо потупясь на свою наготу,
Видит у себя на пальце дивный
Перстень, отнятый у нее Брунелем.

4 С этим перстнем она когда-то[190]
Впервые явилась к франкам
Вместе с братом, которого копье
После стало добычею Астольфа;
Этим перстнем разбила она чары
Малагиса близ Мерлиновой пещеры;
Этим перстнем она и Роланда
Вызволила из Драгонтинина плена;

5 С этим перстнем она незримой[191]
Вышла из башни злого старца, —
Но к чему нанизывать
Все, что ведомо вам и без меня?
Брунель в Альбракке
Выкрал у ней перстень для царя Аграманта,
И с тех пор судьба на нее нахмурилась,
И она обездолилась отчим царством.

ускользает от Руджьера

6 А теперь, завидев его на пальце,
Чуть от радости не зашлась она умом,
И не знает, не сон ли это,
И еле верит глазу и ощупи.
Сорвав с пальца, единым взмахом
Кольцо — в рот, и быстрей мгновенья
Исчезает она из глаз Руджьера,
Как солнце в туче.

7 Озирается Руджьер,
Рыщет во все стороны, как безумный,
А потом, припомнив про перстень,
Застывает в стыде и бессилии,
И клянет, что он такой разиня,
И корит, что такою неучтивостью
Отнеслась неласковая
На рыцарскую послугу.

8 Восклицает: «Неблагодарная!
Такова-то от тебя мне награда?
Отчего тебе милей украсть кольцо,
Чем принять его честным подношением?
Возьми перстень, возьми щит, возьми коня
И всего меня,
Но яви мне красу твою нескрытою!
Ах, ты слышишь, но ты не отвечаешь».

9 Так он бродит над источником, ропщущий,
Ощупью, как слепой,
Простирает объятья в тщетный воздух,
Ждет в них милую, а ее нет.
А она уже далеко:
Щла и шла, и дошла до пещеры
В горном склоне, емкой и просторной,
А в пещере ей нашлось, что поесть.

10 Там жил старик-пастух,
Выпасая конный табун
Свежей травкой над свежей речкой
Под горой в подолье.
Вкруг пещеры была сень
Кобылицам от полуденного зноя,
И долго там отдыхала в этот день
Анджелика,
Никем не видимая.

и пускается на родину.

11 А когда освежил ее вечер,
И решила она: «довольно медлить!» —
Завернулась она в рогожу —
Ах, не то, что ее прежние веселые
Зелень, желть, синь, и огнь, и пурпур,
Столько красок, столько покроев! —
Но и это рубище
В ней не сгладило красоты и знатности.

12 Замолчите, хвалители бегучей[192]
Галатеи, Неэры, Филлиды, Амариллы!
Не в обиду вам, Мелибей и Титир, —
Далеко им до нашей красавицы!
Выбирает Анджелика из табуна
Самую угодную кобылицу
И сбирается с мыслями
Воротиться на свой родной Восток.

Руджьер, лишась и гиппогрифа,

13 А Руджьер,
Тщетно ждавши, не явится ли подруга,
И поняв, наконец, что нет,
Что не рядом она и не слышит, —
Отошел взнуздать
Скакуна своего земного и воздушного —
Хвать, а тот перегрыз узду
И умчал в поднебесье, куда глаза глядят.

14 Налегла беда на беду:
Без копытной птицы остался рыцарь.
Женский обман да конский угон —
Камнем ему на сердце; но еще тяжелей —
Тоска и страх,
Что пропал бесценный его перстень:
И не потому, что великая в нем сила,
А что это — дар его дамы.

15 Что ж! нерадостно вскидывает он
На плечи бронь, а за плечи щит,
И шагает со взморья через травный луг
В просторный дол,
Где дремучий лес,
А тропа в нем протоптанней и шире,
И немного он прошел, — как вдруг
Справа, в самой чаще слышит шум:

идет по лесу и видит Брадаманту жертвой великана.

16 Громкий шум, страшный лязг
Меча в меч; рыцарь ломится меж стволов
И видит: двое
В малом месте бьются большим боем,
Без прощенья и без пощады,
Словно это месть, а за что — неведомо.
Один — великан, грозен и свиреп,
Другой — пылкий и отважный витязь.

17 Щитом и клинком, прыжком и скачком
Отбивается витязь,
Чтоб не грянула на него дубина,
Двоеручно вскинутая великаном;
Павший конь его лежит на тропе.
Встал Руджьер и смотрит на битву,
И не ровен душой,
А желает одоления витязю,

18 Но держит себя в стороне,
Только смотрит, а помочь — ни на шаг, —
Как вдруг человек-гора
В две руки глушит палицею по шлему,
Меньшой рушится под ударом,
А большой, чтоб добить,
Сволакивает с простертого шлем,
И видит Руджьер знакомое лицо —

19 Видит Руджьер в открытую
Милый лик возлюбленной своей
Красавицы Брадаманты — вот кого
Гнет под гибель гнусный гигант!
Рыцарь выкликает его на бой,
Рыцарь мчится, грозя нагим клинком, —
Но злодей не хочет новой схватки —
Он хватает полумертвую,

20 Вскидывает на плечи и прочь:[193]
Как волк тащит малую овечку,
Как голубку или прочую птичку
Взносит ястреб в кривых когтях.
Видит Руджьер, без него добра не будет,
И бегом по пятам, — но тот
Мерит лес такими шагами,
Что и взгляду не угнаться вслед.

Тем временем Роланд

21 Так в побеге и так в погоне
Бегут двое по темному лесу,
А тропа все шире и шире,
И вот вывела их на просторный луг, —
А дальше ни слова: пора
Воротиться мне к Роланду, который
Только что Кимосхов перун
Свергнул в хлябь, чтоб никто уж его не видел, —

22 Но напрасно! Враг[194]
Рода человечьего, измыслитель
Этой пагубы, подражатель огня,
Сквозь тучи в землю гремящего с небес,
Как когда-то Еву пронял яблоком,
Так и эту
Вновь явил добычу некоему чернокнижнику
На свежей памяти наших дедов.

23 Адская снасть,
Скрытая в столько вод столько лет,
Выколдовалась из пучин
И явилась поначалу у немцев,
А они, пытая так и так,
Дьяволовым погибельным подсказом
До того изострили ум,
Что доискались ее употребления.

24 А после — Италия и Франция и все[195]
Страны переняли страшную науку:
Иной льет бронзу в полые льяла,
Жидко топленную в печном огне,
Иной сверлит железо, иной тачает
Легкий ствол и тяжелый ствол,
И зовут это пушкою, простою, двойною,
И бомбардою, и единорогом,

25 Мортирой, фальконетом, кулевриной,
И кому еще какое имя нравится.
А с того — и в клочья сталь, и камни в пыль,
И ничто разящему не преграда.
Бедный ратник, брось в кузнечную печь
И доспех и самый меч,
А взвали пищаль или фузею —
Ничего иначе ты не выслужишь.

26 Зверская, злодейская кознь,
Как нашла ты угол в людском сердце?
Чрез тебя ныне рыцарство без славы,
Чрез тебя ныне война без чести,
Чрез тебя храбрость и доблесть без цены,
Ибо худший с тобой сильнее лучшего.
Чрез тебя отваге и удали
Больше нет удела в ратном поле;

27 Чрез тебя[196]
Столько полегло князей и рыцарей
Нынче в недовоеванной войне,
Что весь мир в слезах, а Италия вдвойне!
Оттого-то я сказал, и не лгу,
Что нет некого и не было
Злее, коварнее, зловреднее,
Чем искусник проклятого орудия.

28 И я верю: Господь,[197]
Чтобы вечною была казнь,
Ввергнет его черную душу
В ту слепую бездну, где Иуда.
Но воротимся же к герою,
Рвущемуся к слезной Эбуде,
Где юных и прекрасных
Дам бросают на пожрание чудищу.

29 Спешит Роланд,
Но ветер ему не в помощь —
Справа ли, слева ли,
Сзади ли, но так он слаб,
Что не долго на нем управишь,
А то вовсе стихнет,
А то дунет в лоб, и тогда кружи назад
Или рыскай, перебрасывая парус.

приплывает к острову Эбуде,

30 Но Господу было угодно,[198]
Чтоб приплыл он к острову не прежде
Короля ирландского и успел
Свершить то, о чем я вам поведаю.
Говорит Роланд своему кормщику:
«Стань под берегом,
А челнок дай мне —
Я один поведу его к утесу.

31 И еще мне надобен большой якорь
И при нем его толстый канат, —
А зачем, увидишь сам,
Коли доберусь я сойтись с чудищем».
Взяв задуманное,
Без доспеха, с одним мечом
Оттолкнул он челн
И один гребет к тому утесу:

32 Грудью к веслам, спиною к цели — [199]
Как соленый краб
На песок из заводи или топи.
А уж был тот час,
Как Заря взметнула златые кудри
Перед Солнцем, вставшим
По пояс в море, от пояса в небе,
И ревниво роптал ее Тифон.

33 Как подплыл он на переброс
Камня, сильною пущенного мышцей, — вдруг
То ли слышит, то ли не слышит
Плач, едва долетающий до слуха.
Оборачивается влево,
Скользит взглядом, и над самой водою
Видит: женщина в узах
У столба, нагая, и волны у ног.

вступает в бой с драконом

34 Лица ее он не видит — [200]
Далеко, а она потупилась, —
Но налег и гребет,
Чтоб поближе узнать, чего не знает.
Тут взревела бездна,
Гром отгрянул в гротах и рощах,
Вздулись волны, и встало чудище,
И под ним не стало видно моря.

35 Как из темного дола всплывает влажная[201]
Туча, чреватая грозой и ливнем,
И ширится на мир,
И стирает день слепою ночью, —
Так встал зверь,
Подбирая под себя все море.
Волны в клокоте, Роланд тверд и горд,
Не сменясь ни лицом, ни сердцем.

36 Как решившийся в дело,
Он быстр:
Чтобы разом
Деве стать охраной, гаду пагубой,
Он бросает меж них свой челн;
Меч его в ножнах,
А канат и якорь — в руке,
И, не дрогнув, он ждет страшилища.

37 Зверь уж здесь,
Разом рушится на Роландов борт,
Разевая пасть
В рост всаднику на коне;
И тогда Роланд прядает вперед,
Прямо в глотку,
Вместе с якорем, помнится, вместе с лодкой,
И вонзает якорь в тот зев и тот язык,

38 Чтоб ни верхней упасть, ни нижней встать
Челюсти с крушительными зубьями.
Так в копях железокопы
Крепят крепь над своими лазами,
Чтоб нечаянною осыпью
Не накрыло небрежного труженика.
А от крюка до крюка того якоря
И Роланду не достать без прыжка.

39 Уверясь таким распором,
Что уж гад не сведет клыков,
Роланд вырвал меч и под темным сводом
Бьет вверх, бьет вбок, лезвием, острием —
Как крепость
Не крепка, когда враг внутри,
Так бессильно чудище
Против витязя в собственной пасти.

40 То от боли оно бьется меж волн,
Выгибая спину и чешуйные бока,
То ныряет
И взметает брюхом песок со дна.
Чует франкский паладин: его захлестывает;
Выгребает вплавь,
Бросив якорь в зверском зеве, а канат
Сжав в руке.

и побеждает его.

41 С ним в руке доспешив он до утеса,
Упирает ноги
И в два зуба рвущий зверскую пасть
Выбирает на себя якорь.
И влечется зверь-гора на пеньковой бечеве
Пред силу сил,
Пред ту силу, которая в один рывок
Движет дальше, чем ворот в десять.

42 Как дикий бык,
На рогах почуяв негаданный аркан,
Рвется вправо, влево, вкруг,
Вверх и вниз, но уж из пут не выбиться, —
Так морская тварь, из родных зыбей
Мощною влекомая мышцею,
Ста изгибами, ста извивами
Мечется с крюка, а уйти не может.

43 Льет кровь из губ,
Стало Красным синее море,
Бьет ^вост меж волн,
Разверзая его донные глуби,
Взбитая брызжет ввысь
Пена, и застит солнце,
Гулом отозвались
Горы, чащи, дальнее взморье;

44 Старый Протей, заслышав[202]
Столько шуму, показался из грота
И, завидев Роландов въезд и выезд
Меж зубов, и чудо-рыбу на канате,
Бросился вглубь пучины,
Не собрав своего,морского стада;
Нептун помчал к эфиопам,
Погоняя подъяремных дельфинов;

45 Левкотея в слезах над Меликертом,[203]
Нереиды, разметав мокрые кудри,
И Тритоны, и Главки, и прочий
Морской люд не знает, куда бежать;
А Роланд чудо-рыбу тащит к берегу,
И тут заботам его конец:
От натуг и мук
У ней дух вон, едва легла на отмели.

Островитяне нападают на Роланда.

46 Толпою островитяне
Сбежавшись на дивную битву,
Суеверным терзались страхом,
Не кощунство ли святой этот подвиг?
Толковали: вновь
Обозлится Протей, ополчится Протей
Всей морскою тварью им на остров,
И опять не избыть старинной распри.

47 Не лучше ль, пока не худо,
Просить мира у горького бога, ,
А удальца
Свергнуть в море, ему в угоду?
Как огонь от факела к факелу
Озаряет целую окрестность,
Так от сердца к сердцу
Рвется страсть, чтоб Роланда бросить в море.

48 Кто с пращом, кто с луком,
Кто с мечом, кто с пикой бежит на взморье,
Сзади, спереди, со всех сторон,
Издали, изблизи, все на приступ.
В диве герой
На такую зверонравную встречу —
Что за сверженного гада
Обида ему, а не наградная честь.

49 Но как бурый медведь
У Литвы или Руси на людном торге
Идет себе прямо
И не слушает шавочьей брехни,
И ни глазом на них не поведет, —
Таков паладин пред сбродом,
Зная: стоит ему подуть —
И не станет низменного толпища.

50 Повернулся он, взялся за меч — [204]
И впрямь мигом стало просторно.
Думали шальные,
Что он им не соперник
Без панциря на груди,
Без щита на руке, без доспеха,
А не знали, что от темени до пят
Он и кожею крепче камня.

Отбив их, он освобождает Олимпию.

51 Но чего Роланд не даст другим,
То Роланду дадут другие:
В десять взмахов положил он тридцать,
А не в десять, так в немногим больше!
Вмиг берег пуст;
Повернулся Роланд высвободить даму,
Как. вдруг
Новый шум, новый крик несется издали.

52 Пока нашего рыцаря
Всей толпою спирали дикари,
Без помехи со всех сторон на остров
Всходят ирландцы,
И ударили с разных берегов,
И рубили, не зная жалости, —
За правду ли, по злобе ли,
Но ни возраста не щадя, ни пола.

53 Здешние беззащитны:
И застигли их врасплох,
И остров мал, и народу мало,
А еще того меньше ума-разума.
Все добро — на поток, все дома —
На поджог, все головы — под меч,
Стены стерты
В прах, нигде ни единого живого.

54 Но до воплей, шума и грохота
Нет Роланду дела:
Он подходит к той,
Что ждала на скале стать снедью чудищу,
Он глядит, и она ему знакома,
И чем ближе он, тем знакомее:
И он видит Олимпию, и это
Впрямь Олимпия, верная неверному.

55 Бедная! поруганная в любви,
Новый приняла она удар —
В тот же день
Взяли ее разбойные моряки
На Эбуду. Признала она Роланда, —
Но, нагая,
Лишь молчала, тупила лицо
И не смела вскинуть к нему очи.

56 «Какою судьбою, — спросил ее Роланд, —
Принесло ее к этому острову
Оттуда, где при супруге
Он оставил ее в счастье и в радости?
«Не знаю, — она в ответ, —
Спасибо ли вам за вызволение из смерти,
Или горе мне, что из-за вас
Не пресеклись нынче мои муки.

57 Благодарствовать бы мне,
Что от страшной избавлена я гибели —
Страшной, ибо зверь
Гробом мне готовил утробу, —
Но нет во мне благодарства,
Ибо смерть лишь спасенье мне из бед,
А была бы я радостнее
От ваших рук концу моих бед».

58 И с великим она плачем[205]
Молвила, как покинул ее супруг
Спящую на том острове,
Где и взял ее в полон морской разбой.
Говорила, а телом поворачивалась,
Как у живописца или ваятеля
Та Диана над теми струями,
Где плеснет она в очи Актеону, —

59 Прикрывая грудь и живот,
А бедро и бок являя взору.
Ждет Роланд, чтоб подплыл его корабль,
Приодеть любою одеждою
Высвобожденную даму из оков, —
Но тут
Предстает Оберт, ирландский король,
Прослышав о поверженном чудовище —

Является Оберт с ирландцами,

60 Что приплыл из-за моря паладин
И вогнал ему в глотку тяжкий якорь
И взволок на сушу,
Как ладью волокут в упор течению.
Чтоб узнать глазами,
Правду ли сказал сказавший, —
И явился Оберт, а его люд
С четырех концов громил Эбуду.

61 Хоть и был Роланд
Весь в крови, в поту, и мокр, и грязен, —
Оттого в крови,
Что вошел он и вышел в пасть чудовища, —
Но узнал его ирландский король,
С первой вестью о том подвиге
Положив в душе,
Что ничья, как Роландова, эта доблесть.

62 А Роланда он знал,
Бывши рыцарским отроком во Франции
И лишь год как воротясь принять венец
По кончине родителя.
Видел он его не раз, говорил не два,
А без счету и сметы,
И вот бросился обнять его и приветить,
Скинув шлем со лба.

63 Как король Роланда, так Роланд короля
Радуется, увидев;
Вновь и вновь сменясь они объятьями,
Завели беседу,
И сказал Роланд Оберту о красавице,
Как была она предана
Вероломным Биреном,
Последним из всех, кому такое подстать;

64 И сказал, сколько раз она являла
Великую ему свою любовь,
Как лишилась дома и рода,
Как готова была на смерть,
И это все — лишь малое из многого,
А тому многому и счета не счесть.
Так он сказывал, а красавицыны ясные
Очи изливались потоком слез.

65 Было ее прекрасное лицо,
Как вешнее небо,
Когда брызжет дождь, и вдруг из туч
Светлое показывается солнце.
И как нежною песнею соловей
Оглашает зелень дубравной сени,
Так любовь купает крыло
В токе ясных слез, и смеется свету.

вспыхивает любовью к Олимпии

66 Золотые стрелы любви
Зажжены очами, закалены ручьями
Льющихся слез меж лилий и роз,
И такая в закаленных сила,
Что юноше не ограда
Ни щит, ни кольчуга, ни железная скорлупа:
Он стоит, он глядит в лицо и кудри,
Чует рану в сердце, а отколе — невесть.

67 Несравненны прелести Олимпии:
И не только
Лоб прекрасен, очи, ланиты, кудри,
И уста, и нос, и плечи, и шея, —
Но и перси,
И что скрыто бывает под покровами, —
Таково, что выше
Ничего не сыщется в целом божьем мире.

68 Белей взору, чем нетроганый снег,
Глаже пальцам, чем слоновая кость,
Округлые груди
Были, как тростниковое молоко,
А меж ними крылась
Складка, как тенистое разложье
Меж крутых холмов,
Наметенных снежною зимою.

69 Гибкий бок, дивное бедро,[206]
Белые голени,
Гладкий, словно зеркало, живот, —
Были, как из-под Фидиева резца,
Говорить ли и о том в ее теле,
Что она так тщетно пыталась скрыть?
Нет, скажу одно:
С темени до пят в ней всё — прекраснейшее.

70 Явись она фригийскому Парису[207]
На Идейском пастбище, — и ей.
Уступила бы Венера и две другие:
Лишь ее бы красоте стала честь.
И не плыл бы он тогда в Амиклы
Попрать святость гостеприимства,
А сказал бы: будь Елена Менелаю,
А себе я желаю только эту.

71 Явись она в Кротоне,[208]
Когда Зевксис, затеяв образ
В Юнонин храм,
Вкруг себя собрал нагих красавиц,
Чтоб сложить в совершенство
Лучшее от одной и лучшее от другой, —
Вмиг никто не стал бы ему надобен,
Все красоты он обрел бы в ней одной.

72 Поклянусь я, что никогда Бирен
Не видал своей красавицы нагою —
У него бы не стало злобных сил
Бросить ее на безлюдную погибель.
Диво ли, что вспылал о ней Оберт?
Пламени не скрыть:
Говорит он утешные слова
И надежит, что обернется горе радостью,

73 И сулит, что пойдет с нею на Голландию,
Что пока не отобьет ее земли,
Пока праведная и памятная месть
Не казнит ее изменника, —
Он не сложит ирландского оружия,
И не станет медлить ни дня.
А меж.тем велит
Искать по всем домам одежд ей и платий.

74 Недалек был поиск:
Все сыскалось, не сходя с острова:
Каждый день здесь оставлялись платья
От нещадных драконьих жертв.
В недолгом явилась сборе
Пред Обертом груда всех покроев,
И велел он одеть Олимпию,
И жалел, что не может так, как надо.

75 Но ни лучший шелк, ни золото,[209]
Флорентийским тканое искусством,
Ни шитье, в котором столько
И ума, и сил, и терпения,
Не смогли бы сделать ее красивей:
Ни лемносский, ни Минервин труд
Не достоин лечь покровом на те прелести,
Что не выйдут из ума у ирландца.

и увозит ее в Ирландию, а Бирену мстит.

76 Этою любовью
Много доволен наш паладин,
Оставляя страстного короля
Мстить войною Биреновой измене —
Не то стала бы такая докука
Отвлечением ему самому,
А он шел на выручу
Не Олимпии, а собственной даме.

77 Видно было: здесь ее нет,
Но не видно было: была ли,
И некого спросить: ни души
Не осталось живой на целом острове.
Потому на другое утро,
Как отчалил от острова флот,
Вместе с ним отчалил Роланд в Ирландию,
Чтоб оттуда — во франкские края.

78 Как его ни молили,
Не промедлил он в Ирландии ни двух дней —
Любовь гнала вслед красавице,
Не давая ему привала.
Он уходит, вверив Олимпию
Королю под клятвенным обетом, —
Да и то было лишним:
Король сделал больше, чем брался.

79 В немного дней он собрал людей,
Он вошел в союз с английским государем
И в другой с шотландским, и отбил
Голландию, и ни фризского вершка
Не оставил Бирену, и взбунтовал
На него Зеландию, и не прежде
Кончил брань, чем бросив его на казнь, —
Но и то ему, предателю, было мало.

Роланд продолжает поиски Анджелики.

80 А Олимпию берет он женою — [210]
Из графини она стала королевою.
Но воротимся же к рыцарю, который
День и ночь по волнам под парусом
Правит вновь к тем самым причалам,
От которых когда-то вышел в плаванье,
Вновь он в латах, седлает Златоузда
И показывает спину морям и бурям.

81 До конца той зимней поры,
Верно, было ему время к добрым подвигам,
Но они доселе скрыты от слуха —
Не моя вина, что и я промолчу:
Потому что всегда Роланд
Был удал не на слово, а на дело,
И чему не случалось соглядатаев,
То осталось неведомо и молве.

82 Так и дотянулась зима: в тиши,[211]
Не подавши о нем статочной вести.
А как солнце сверкнуло в небосводе
От кроткого Фриксова овна,
И Зефир, сладостный и радостный,
Вновь привеял любезную весну,
То в рассеве цветов и юных трав
Новые разнеслись Роландовы подвиги.

83 По горам и долам, полям и взморьям
Ехал он, печальный и скорбный,
И въезжает в новый лес, — и вдруг
Долгий зов, громкий стон бьет в слух,
Рыцарь шпорит коня, хватает меч,
Мчит на крик, —
Но что из этого вышло, —
С вашего позволения, в следующий раз.

ПЕСНЬ ДВЕНАДЦАТАЯ (РОЛАНД У АТЛАНТА)

Песнь XII

На первом планеРоланд видит Анджелику в плену у всадника; на второмон въезжает за нею в волшебный дворец

Вступление.

1 Когда Церера[212]
От идейской Матери богов
Скорой поступью воротясь в пустой дол,
Где павшего под перуном
Энцелада гнетет Этнейский кряж,
Не нашла в тех невступных местах оставленной дочери, —
То встерзав себе щеки, очи, кудри, грудь,
Вырвала она две сосны,

2 Запалила их
Вулкановым неиссякающим огнем,
И с ними в руках
На колеснице о двух драконах
По лесам, полям, горам, долинам,
По холмам, ручьям, прудам, потокам,
По суше искала ее и морю,
По подсолнечному миру и Тартару;

3 Будь Роланд подобен[213]
Элевсинской богине не только волею,
Но и силою, — он для Анджелики
Обыскал бы все леса, поля, ручьи,
Холмы, горы, долы, сушу, море,
Высь небес и бездну забвения, —
Но нет у него ни драконов, ни колес,
И он делает, что может и как может.

Роланд видит Анджелику в плену у всадника

4 Обошел он Францию, и готов[214]
Обойти Италию, Тевтонию,
Новую Кастилию и Старую,
А потом и за море в африканский край, —
Так он думал, но тут он слышит
Крик, а в крике внятную жалобу,
И пришпорил, и видит: впереди
Рыцарь рысью на большом коне,

5 А меж рук его на выгибе седла
Исстрадавшаяся девица
Плачет, бьется, на лице ее мука,
И зовет на помощь,
Выкликая его — графа Англантского.
Смотрит он на юную пленницу
И в ней узнает
Ту, за кем он столько рыщет по всей Франции.

6 Анджелика то была или нет,
Но он видит в ней свою драгоценную,
Свою даму, свою богиню,
И в такой страде, в такой горести,
Что в яром гневе
Страшным зовом вызывает он похитчика
Вызывает похитчика, грозится
И погоняет Златоузда златой уздой.

7 А лукавый в ответ ни отклика,
Крепко держит знатную добычу
И летит меж зеленых зарослей,
И ни ветру за ним не поспеть.
Тот в утек, тот в нагон, дубрава
Вся звенит немолчным рыданием,
И вот вымчались они на широкий луг,
А на лугу стоит золотой дворец.

и за ними попадает в замок Атланта.

8 Тонко точеными мраморами
Гордые вознеслись палаты;
В золотые створы
Скачет всадник с красавицею в объятьях,
А за ним — Златоузд
И на нем Роланд, кипящий яростью,
И влетает, и водит диким взором,
Но вокруг — ни красавицы, ни рыцаря.

9 Прочь с седла, и разящей молнией
Он стремится под высокий кров,
Вправо, влево, вперед, назад,
Ни единого не минует угла,
Тщетно нижние
Обыскав покои, бежит по лестнице,
Но и вверху, как внизу,
Только зря теряет время и силы.

10 На постелях — шелка и золото,
На стенах — ни бревна, ни камня,
Всё в обивках, всё под коврами,
Не задеть подошвою голый пол.
Мечется Роланд вверх и вниз,
Но нигде не потешат ему взор
Ни милая Анджелика,
Ни злодей, унесший прекрасную.

Там — и другие рыцари;

11 В трудных думах
Понапрасну бродит он туда и сюда,
А ему навстречу — Феррагус,
И Градасс, и Брандимарт, и Сакрипант
Так же мечутся вверх и вниз по лестницам,
Так же попусту,
И клянут коварство незримого
Властника тех мест.

12 Все его ищут, все впустую —
У всякого есть на что пенять:
Кто в обиде, что тот увел коня,
Кто в неистовстве, что похитил даму,
Кто за что, — но никому не вмочь
Выбраться из этой заперти.
Много их здесь, обманутых,
В долгие томятся дни и годы.

13 Трижды и четырежды Роланд
Обыскав таинственный чертог,
Говорит себе: «Я здесь мешкаю,
Трачу время и силы, а злодей
Вдруг да тайным выходом
Далеко уже умкнул мою милую!»
И сбегает на зеленый луг,
Что со всех сторон вокруг дворца.

14 Вот обходит он лесные хоромы,
Глаза в землю,
Нет ли где справа или слева
Свежего следа на траве, —
И вдруг слышит оклик из окна,
Вскинул очи, а в окне несбыточный
Мнится ему голос и лик
Той, из-за которой он сам не сам.

15 Слышится ему: Анджелика
Плачет, молит: «Ко мне! ко мне!
Защити девичий
Цвет, дороже души и жизни!
При тебе ли, при моем Роланде,
Взять меня насильному? Пусть
От твоей умру я руки,
Чем подвергнусь под мое злополучие!»

16 На такие слова Роланд —
Вновь и вновь из горницы в горницу,
Не жалея труда и страсти,
Окрылясь великою надеждою,
То бежит, то застынет, и вновь
Словно голос, словно Анджеликин,
Кличет его в помощь, но куда?
Где ни вслушаться, голос далеко.

туда вслед за великаном попадают и Руджьер,

17 Что ж, воротимся к Руджьеру, который
По темной лесной тропинке
Вслед за великаном и красавицей
Выбежал из чащи на широкий луг,
Тот же, там же (чтоб не солгать)
Где невдолге проскакал и Роланд.
Великан — в ворота,
Руджьер — неотступно по пятам,

18 Вбежал за порог,
Смотрит — двор, видит — дивные палаты,
Но ни великана, ни дамы,
Сколько взор ни скользит по сторонам.
Он бежит по палатам вверх и вниз —
Ни следа желанной,
Ни приметы, куда пропал
Тот мгновенный злодей с нею в объятьях.

19 Дважды, трижды, и пять, и шесть
Раз обходит он горницы и светлицы,
И опять по тем же местам,
И на лестницах ищет, и под лестницами;
Выбегает, не в окрестной ли она
Чаще? — но тот же голос,
Кликавший Роланда, кличет и его,
И он снова в тех же хоромах.

20 Тот же голос, тот же лик,[215]
Что Роланду являлся Анджеликою,
Для Руджьера — его Дордонская
Дама, в чьем плену он сам не свой;
И Градассу, и всякому,
Кто в путях своих попал в тот дворец,
Мнится в нем
Та, кому какая всех желаннее.

21 А была это новая неведомая
Чара, деянная Каренским Атлантом,
Чтобы сладкой мукой этого труда
Оберечь Руджьера,
Стороною пустив грозящее
Смертью юноше веянье светил:
Ни булатный замок, ни Альцина
Не спасли, и это — третий ков.

22 И не только Руджьера, а и всех,
Чья славней гремела доблесть по Франции,
Залучал Атлант в свою волшбу,
Чтоб от их руки не погиб любимец.
А чтоб в долгом привале
Не томиться им голодом и жаждою,
Был его чертог
Полон всем вволю рыцарям и дамам.

и Анджелика.

23 А теперь воротимся к Анджелике,
У которой тот чудотворный перстень,
Что во рту скрывает от взоров,
А на пальце охраняет от чар.
Как нашла она в горном гроте
Лошадь, снедь и все, что было надобно,
Вспала ей в ум охота
Снова в Индию, в милые места,

24 И взять для дороги спутником
Сакрипанта или графа Роланда —
Не с того, что один милей другого,
Страсть в обоих равно не по ней,
А с того, что на пути — большой Левант,
В нем — без счету городов и замков,
Нужен спутник, надобен вожатый,
А верней двух сказанных не найти.

25 Долго она странствуя, искала
След и признак того или другого,
И по городам и слободам,
И по дебрям, и по разным дорогам;
Наконец, привела ее судьбина
В самый тот дворец, где граф Роланд,
Сакрипант, Феррагус, Руджьер, Градасс и прочие
Впутаны в Атлантову чародейную сеть.

26 Она входит, а волхв ее не видит,
Она ищет, хранимая кольцом,
И глядит, как Роланд и Сакрипант
Сами ищут ее, напрасно мыкаясь,
И как тешится над ними Атлант
Собственным, ее мнимым образом.
Которого же взять? —
Долго думает, и все не решится:

27 Все не знает, который лучше —
Граф Роланд или гордый царь Черкесии?
Роланд отважней
Защитит в опасных переходах,
Но такой ей слуга сильней хозяина,
И его потом не осадишь:
Когда станет он ей не надобен,
Как унять его или как услать во Францию?

28 А черкеса она и с поднебесья
Спустит наземь, только захотеть.
По такой-то она причине
Прочит его себе охраною,
Вынимает изо рта кольцо,
Пелена спадает с глаз Сакрипанта, —
Но она хотела предстать наедине,
А тут приключились и Роланд и Феррагус.

Анджелика ускользает с помощью перстня, за ней — три рыцаря.

29 А тут приключились Роланд и Феррагус,
Оба одинаково
Вверх и вниз, внутри и вокруг
По дворцу искавшие свою богиню.
Все втроем подбегают к даме,
Никакие им чары не помеха,
Потому что на персте ее — перстень,
Отвевающий наваждения Атланта.

30 Двое из воителей
В панцирях были и шлемах,
Не слагая их ни днем, ни ночью,
Сколько там ни минуло ночей и дней:
Такова привычка,
Это им не тяжелей любого платья.
Только третий, Феррагус, был в такой же броне,
Но без шлема:

31 Не хотел он шлема, кроме шлема,[216]
Какой снял Роланд с Троянова Альмонта,
И поклялся о том он в день,
Как искал в тщетной глуби шлем Аргалия.
Во дворце он обок был с Роландом,
Но ни разу не занес на него руку —
Так уж здесь велось,
Что нельзя было узнаться в этих стенах,

32 Так уж был чарован дворец,
Что и встретившись, не признать друг друга.
Крепкий панцирь, меч в руке, щит у локтя —
Так в нем дневали и ночевали.
Кони витязей — седло на спине,
Узда у луки — наготове
В стойле стояли у ворот
При яслях, полных овса и сена.

33 Потому и не мог Атлант
Помешать нашим трем воителям
Вмиг в седло и вскачь за черноокою,
Златовласою, розоволанитною
Их красавицею, а она во весь опор
Прочь от них, потому что нимало
Ей не в радость трое влюбленных сразу:
Иное дело — по очереди.

34 И вот, отскакав довольно,
Чтоб не стало страха
Злых коварств
От хитрого чародея —
Вновь кладет она меж розовых губ
То кольцо, выручающее из бед,
И скрывается из глаз
Изумленно онемелых витязей.

35 Хоть и было у нее в мыслях
Взять Роланда или Сакрипанта
Спутником возврата
В Галафроново восточное царство,
Но теперь они оба ей постылы,
Мигом новое у нее на уме —
Ни тот, ни другой ей не надобен,
За обоих сослужит службу перстень.

36 Рыцари, растерянные,
Тупо рыщут взглядом меж деревьями, —
Как ловчий пес,
Потеряв на травле зайца или лиса,
Что нырнул в нору,
Или в ров, или в густой кустарник. —
А задорная Анджелика смеется,
Видя вид их и невидима сама.

37 Одна была дорога в лесу,
И подумали рыцари,
Что по ней умчалась красавица вперед —
Больше ведь было некуда!
Роланд — в опор, Феррагус не медлит,
Сакрипант в обе шпоры гонит коня,
А девица подтягивает узду
И вполепеха едет за ними следом.

Роланд и Феррагус вступают в бой;

38 Доскакали они дотуда,
Где дорога расходится в тропы;
Начали оглядывать траву,
Нет ли где следов;
И тогда-то Феррагус, пред всеми
Гордецами всех времен пальмоносец первенства,
Не по-доброму обернувшись к спутникам,
Крикнул им: «Вы куда?

39 Прочь назад или ищите другой дороги,
А не то лежать вам здесь покойниками!
Не хочу попутчиков
Ни в любви, ни в погоне за моей дамой!»
А Роланд на то черкесу: «Будь мы бабы,
Самые дешевые и трусливые
Изо всех кудельных шерстопрях, —
Он и то не сыскал бы слов обиднее!»

40 А потом Феррагусу: «Звериная
Твоя морда! Не случись ты без шлема —
Мигом бы ты узнал,
Ладно ты молвил или неладно».
А испанец ему: «Какое
Тебе дело до моего дела?
И без шлема, один на вас двоих,
Докажу я, что ладно, что неладно».

41 «Слушай! — говорит Роланд черкесу, —
Ради меня — уступи ему твой шлем,
И тогда поплатится этот беленый,
Потому что бешеней не было и нет!»
Отвечает черкес: «Будь так,
То не он, а я бы вышел бешеным!
Если хочешь — дай ему свой,
А уж я не хуже расправлюсь с сумасбродом».

42 Феррагус им: «Несмысленные! Разве,
Будь мне нужен шлем,
Разве я давно бы
Не сорвал с вас ваших же шишаков?
Но я даже приоткрою вам сказ:
Я без шлема, и буду без шлема
По обету, покуда не добуду
Тот, который на паладине Роланде!»

43 Граф смеется:
«С непокрытою головою
Хочешь ты пустить того Роланда,
Который сам
Так пустил Альмонта при Аспрамонте?
Да явись он, ты дрожал бы до пят,
И не то, что шлем, —
Сам бы отдал ему все свое оружие!»

44 А нахвальщик: «И не раз и не два
Таково я припирал Роланда,
Что не только шлем,
Но и все бы взял его доспехи;
А не взял потому,
Что не всякая мысль приходит впору:
Прежде не хотел, теперь хочу,
И возьму, и это мне нипочем».

45 Тут рвется Роландово терпенье,
И кричит он: «Подлец и лжец,
Где, когда
Ты меня осиливал оружием?
Не вдали, а здесь
Я — тот рыцарь, над которым ты хвалишься!
Переведаемся же: кто возьмет,
Ты — мой шлем, или я — твои доспехи?

46 А заранее перевеса мне не надобно!»[217]
И снимает шлем,
И на ветку его вешает бука,
И выхватывает из ножен Дурандаль.
Феррагус, не дрогнувши духом,
Меч наголо, а сам в такую стать,
Чтоб клинком и вскинутым щитом
Оберечь непокрытую голову.

47 Начинают поединщики
Выкруживать коней, выгибаться в седлах;
Метят сталью в сталь,
Где складка в броне, где тоньше.
Не бывало на свете двух других,
Столь способных сразиться и померяться:
Вровень силой, вровень пылом;
Вот и бьются, а ни один не ранен.

48 Государь мой, вы, верно, помните:[218]
Феррагус заколдован по всей коже,
Кроме места, где утробная привязь
Первым соком вспаивала младенца;
С той поры и до самого гроба,
Где он лег под черною землей,
Семь каленых ему пластин
Закрывали уязвимое средоточие.

49 Заколдован был и англантский князь —
Весь, кроме малой части:
Лишь подошвы были открыты, ране,
И о них была его оборона;
Всем же телом (коли молвить правду),
Они тверже камня диаманта.
Вот какие сошлись богатыри,
Что броня им не в нужду, а в украсу.

тем временем Анджелика похищает шлем Роланда,

50 Свирепеет ярая битва,
Страшно и трепетно смотреть.
Феррагус лезвием и острием,
Что ни взмах, то в цель и без промаха;
Меч Роланда в кольчугу и броню
Рубит, бьет, рвет, дробит и рушит;
Анджелика незримою зрительницею
Любопытствует над ними одна, —

51 Потому что черкесский царь,
Полагая, что она — впереди,
Как увидел Роланда с Феррагусом
В боевой их задержке, сам не медлил,
А пустился тою тропой,
Где он чаял настичь красавицу.
Потому-то дочь Галафрона
Двум бойцам одна была очевидицею.

52 И хоть было ей и страшно и трепетно,
Но глядела она во все глаза,
Как грозила гибель
И тому от этого, и этому от того.
А была она любознательна,
И захотелось ей унести тот самый шлем:
Не надолго, а чтобы посмотреть —
Что тогда станут делать единоборцы?

53 Потом она отдаст его графу,
Но сперва потешится себе вволю.
Вот сняла она шлем, скрыла на грудь,
Посмотрела еще раз на бьющихся,
И уходит без единого слова,
И ушла уже далеко,
А ни тот, ни другой и не заметили —
Столько пламенело в них ярости.

54 Первым оглянулся Феррагус,
Отшатнулся от Роланда и молвил:
«Ну, вышли мы дураками:
Обошел нас тот, что был третий!
За что мы бьемся,
Если он уже унес наш шлем?»
Роланд замер, смотрит, шлема нет,
И вдвойне он вспыхивает гневом.

55 Граф не розно мыслит с Феррагусом,
Что похитил шлем их прежний спутник.
Отпускает он повода,
Пришпоривает бок Златоузда,
Феррагус летит вслед противнику,
И вдвоем доскакав
Дотуда, где завиделся на траве
Свежий след и черкеса и красавицы,

и его захватывает Феррагус.

56 Повернули они: граф налево,
Где долина, куда ушел черкес,
Феррагус — к горам,
Куда тропку протоптала Анджелика.
А она между тем доехала
До тенистой поляны над источником,
Такой доброй, что никто прохожий
Не минует, не став и не испив.

57 Приближается Анджелика к чистой влаге,
Не чая никого встретить,
Сокровенная священным кольцом,
Не страшась недоброго случая;
Ступает на травный берег,
Вешает шлем на крутую ветвь
И глядит, где получше мурава,
Чтоб на выпас привязать кобылицу.

58 Но тут по ее пятам
Скачет к источнику испанский богатырь;
Как увидела его Анджелика —
Мигом прочь из глаз и шпоры в бок,
Только шлема, что упал на траву,
Не успела подхватить: не дотянулась.
Басурман, ликуя,
Прямо к Анджелике во весь опор, —

59 А ее уж и нет — [219]
Вмиг незрима, как сон по пробужденье.
Рыщет он за нею по зарослям,
Но бессилен бедный взор ее высмотреть.
Вот, кляня Терваганта с Магометом
И все их вероучительство,
Возвращается Феррагус к ручью
И глядит: на траве — Роландов шлем.

60 Он узнал его с единого взгляда,
Потому что шли на нем письмена:
Где Роланд добыл такую добычу,
И когда, и от кого, и как.
Вздел язычник шлем на темя и шею, —
В утешенье своей большой тоске,
Тоске о той,
Что исчезла, как ночное видение.

61 Утвердив славный шлем над панцирем,
Он хотел бы для полноты довольства
Отыскать, наконец, и Анджелику,
Что мелькнула и исчезла, как молния;
Обыскал весь дремучий лес,
До последней надежды
Высмотреть ее малейший след,
А потом — назад, к Парижу, в стан испанцев.

62 Болью жглось его сердце,[220]
Что не утолилась большая жажда,
Но остудою ей был шлем,
По обету отнятый у Роланда.
А потом, лишь узнал об этом граф,
Долго он гонялся за Феррагусом,
Пока в сече меж мостом и мостом
Не вырвал у него шлем вместе с жизнью.

Анджелика продолжает путь в Катай.

63 Анджелика, одинешенькая,
Держит путь, незримая, но тревожная
Из-за шлема,
Что оставила она, бросившись бежать.
«К неподобному, — думает она, — делу
Унесла я у графа этот шлем:
Это ли награда
За все его мне услуги?

64 Видит бог, без дурного умысла
Обернула я дурной оборот —
Для того лишь сняла я шлем,
Чтобы миром перебить побоище,
А не с тем, чтоб от моей руки
Злой испанец стяжал себе желанное!»
Так она ехала, горюя,
Что остался без шлема граф Роланд;

65 Так тоскуя и так досадуя,
Пробиралась она в свой Восток,
От народа к народу,
Где скрываясь, где являясь, как сподручнее.
Много перевидев земель,
Вот пришла она в еще одий лес и видит:
Двое мертвых, а меж ними юноша
С страшною раною прямо в грудь…

66 Но довольно об Анджелике,
У меня есть предметы поважнее:
Не хочу я тратить моих строчек
Ни на Феррагуса, ни на Сакрипанта;
Англантский граф
Вновь зовет меня поведать прежде прочих
Тяготы свои и томления
В том желанье, которому не сбыться.

А Роланд встречает два мавританских войска

67 Чтобы ехать неузнанным,
В первом же он попутном городе
Новый себе вздел на чело
Хохлатый шлем,
Крепкий, нет ли, ему все равно:
Таково он надежно заколдован.
Им покрывшись, он длит свой поиск
Днем и ночью, в ливень и в зной

68 Был час, когда Феб вздымает из волн
Колесничных коней под брызги росы,
И Заря рассыпает по всходу небес
Алые цветы и желтые цветы,
И звезды, покидая ночной хоровод,
Кроют очи в туманящий покров, —
Когда в пути, невдали от Парижа,
Вновь Роланд проблистал своею доблестью.

69 Встретились ему два конных полчища:[221]
Пред одним — Манилард, седой сарацин,
Царь Нигриции, вдавне рьян и пылок,
Ныне — крепче не силою, а советом;
Над другим — стяг
Тремизенского царя,
А он в маврах слывет отменным витязем,
И зовут его знающие: Альзирд.

70 Зимовали они ту зиму
Обок прочих басурманских сил
Кто у города, кто подалее,
Кто по слободам, кто при замках,
Ибо царь Аграмант немало тщетных дней
Положил на парижскую осаду,
А теперь порешил быть приступу,
Потому что больше не было пути.

71 Воинство его неисчетно:
Кроме тех, которые при нем,
И которые пришли из Испании
Под Марсилиеву державную хоругвь,
Он набрал наемный люд и по Франции,
Потому что от Парижа до Роны
И по самую Гасконь вся земля,
Кроме нескольких крепостей, — вся под ним.

72 И едва прорезали дрожащие
Ручейки теплой влагой хладный лед,
И луга оделись новой травою,
И нежною листвой — дерева,
Скликнул царь Аграмант
Всех, кто шел за его удачею,
Чтобы сделать смотр своим оружным
И тем выправить ратные дела.

73 Для того-то царь Тремизена
И спешил к нему с царем Нигриции,
Чтоб доспеть к расчету
Всех полков, какой плох, какой хорош.
И тогда-то (как было вам рассказано)
Перестиг им дорогу граф Роланд
В неотступном своем поиске
Той, что держит его узами любви.

74 Как увидел Альзирд героя,
Доблестью не знающего равных,
Челом гордого, обликом такого,
Что и бог войны ему не под рост, —
Замер, глядя на знатную осанку,
Ярый лик, сверкающий взор,
Взял он в толк, какой пред ним воитель,
Но не в пору всхотел его испытать.

75 Молод был Альзирд и заносчив,
Что хвален за отвагу и силу,-? —
Шпорит он коня к поединку,
Только лучше бы остался в строю:
Сшиблись двое,
И он пал, и в сердце — англантское копье,
И скакун его в страхе мчится прочь,
Уж не чуя правящего повода.

и побивает их.

76 Крик мгновенный и страшный
Вспыхнул в воздух со всех сторон,
Как увидели: юноша во прахе,
И ключом бьет красная кровь.
С ревом рвутся к графу передние,
Вперебой, кто с копьем, кто с мечом,
А несчетные задние пернатыми дротами
Рушат бурю на рыцарственный цвет.

77 С каким шумом щетинистое стадо
Разбегается по холму или полю,
Если волк из черной пещеры
Или с гор спустившийся медведь
Схватит зубом малого кабаненка,
А тот плачется хрюканьем и визгом, —
Так крича, напирали нехристи
На Роланда: «Смерть ему! смерть!»

78 Копья, стрелы, клинки грохочут градом
И по панцирю, и по щиту,
Кто разит дубиною сзади,
Кто грозит ему в грудь, кто в бок;
Но в чьем сердце не живало страха,
Тот глядит на весь оружный сброд
Все равно, как в темной овчарне
Глядит волк, считая овец.

79 В руке — меч, как молния,
Столько сарацинов положивший на веку;
А сколько под ним падает новых —
Кто попробует счесть, тому не счесть.
Красной кровью льется дорога,
Не вмещая столько мертвецов,
Потому что ни щит, ни шлем
Не защита, когда рушится Дурандаль,

80 И ни хлопчатый халат, и ни чалма,
В сто обвивов обвивающая лбы;
Летят в воздух крики и стоны,
Летят срубленные руки, плечи, головы;
По полю гарцует грозная Смерть,
У которой много лиц, и все страшные,
И думает: «Меч в руке Роланда
Стоит больше, чем сто моих серпов».

81 Удар спешит за ударом,
Толпище рассыпается в бегство:
Как навалились враз
Множеством задавить одного,
Так теперь никто не задержится
Помочь друг другу в общей беде —
Кто несется со всех ног, кто со всех шпор,
И некогда искать, где получше.

82 Объезжает побоище Доблесть,
Держа Зеркало всех морщин души,
Но никто на себя не смотрит, —
Только старец, которому годы
Высосали силы, но не мужество,
Видит: лучше смерть, чем срам побега.
Это был король Нигриции,
Он и встал на Роланда с копьем вперевес.

83 Но разбилось копье о навершье щита,
А граф ни на шаг:
У него на лету обнаженный меч,
Он бьет Маниларда с ходу,
И благо тому, что злая сталь
У Роланда в руке нагнулась книзу —
Удар на удар не приходится, —
Но и то Манилард выбит из стремян,

84 Вышиблен из седельного выгиба.
А Роланд и не оглянется,
Рубит, режет, сечет, бьет вражью рать,
Каждый его чует за плечами:
Как по воздуху, где просторно,
Разлетаются от сокола скворцы,
Так в рассеявшемся полчище
Кто бежит, а кто лежит, а кто валится.

Продолжая путь,

85 Ни души живой в пустом поле —
Прячет рыцарь окровавленный клинок,
А куда поворотить, не удумает,
Хоть и все места кругом знакомы:
Не дается в ум,
Взять направо или взять налево,
Он устал идти не по тому пути
И ловить Анджелику там, где нет ее.

86 От расспроса к расспросу
Правя ход по лесам и по лугам,
Он сошел с пути, как сходят с ума,
И прибился к горному подножию,
Где глядит и видит: сквозь ночь
В скальных щелях плещется дальний свет.
Пробирается граф к скале
Посмотреть, не там ли Анджелика.

87 Как по низкой гуще можжевельника
Или по открытому жнивою
Ловит ловчий робкого зайца
Поперек борозд, без пути,
От тернового к терновому кусту,
Наугад, не сыщется ли спрятавшийся, —
Так Роланд в трудах
По следам надежды шел за дамою.

он приходит в пещеру Изабеллы.

88 Он спешил навстречу тому лучу,
И приспел туда, где сквозь дебрь
Пробивался он из горной расселины,
За которой скрывался емкий грот.
Как заслон и тын,
Заплелись пред входом колкие поросли,
Укрывая тех, кто в пещере,
От пытателей раззора и обид.

89 Днем пещеры не видно,
Только ночью выдает ее свет.
Угадывает Роланд,
Но хотел бы дознаться повернее.
Привязавши Златоузда у подступа,
Он неслышно движется к прибежищу
И сквозь сетку веток входит в устье,
Не ища о себе оповестителя.

90 Сходит он по долгим ступеням в склеп,
Где живые похоронены души.
Скала была просторная,
Выдолбленный резчиком, выгнулся свод,
Доставало даже белого света, —
Хоть и скуден вход,
Но светило окно,
По правую прорубленное руку.

91 А у очага, посреди подземелья,[222]
Дама сидела, прекрасная лицом,
Было ей немногим за пятнадцать лет,
Это граф увидел первым взглядом.
Такова была она красавица,
Что лесная дебрь казалась, как рай,
Хоть в очах и стояли слезы,
Верный знак страждущей души.

92 С ней была старуха, они ссорились,
Как то водится у женского пола;
Но как встал пред ними граф —
Смолкли вмиг пререканья и перекоры.
Положил Роланд привет по-ученому —
Перед дамами он всегда учтив;
А они, встав с мест,
Благосклонно ему ответствовали.

93 Видит он, помутились они в лице,
Как услышали нечаянный голос,
И увидели под своею сенью
Такого грозного и одетого в латы.
Спрашивает Роланд: кто
Тот невежа, обидчик, злодей, варвар,
Который в подземном склепе
Схоронил такую светлую красоту?

94 С трудом красавица повела ответ,
Перехватываясь жаркими рыданиями,
И прерывисты были нежные звуки,
Излетавшие из ее перлов и кораллов
Меж тем, как слезы,
Струясь, терялись между лилий и роз.
Извольте же о том послушать другую
Песню, государь мой, а этой — конец.

ПЕСНЬ ТРИНАДЦАТАЯ (ИЗАБЕЛЛА)

Песнь XIII

Роланд выслушивает рассказ Изабеллы, потом расправляется с разбойниками и (на дальнем плане) казнит их.

Вступление.

1 Удачливы
Были витязи прежних лет,
Что в раздольях, в темных пещерах, в дремучих
Дебрях, в логовах змей, медведей, львов
Сыскивали то, что нынче не во всяком
Сыщет дворце разборчивый знаток —
Дам во цвете их юности,
Достойных величаться красавицами.

2 Я уже сказал, как и Роланд
Сыскал в пещере красавицу
И спросил, кто туда ее завел;
А теперь скажу, как в ответ ему,
Прерываясь многими рыданиями,
Голосом сладостным и кротким,
Как умела, коротко
Поведала она свои невзгоды.

Изабелла рассказывает,

3 «Знаю, — сказала, — добрый рыцарь,
За речь мою будет мне расплата,
Потому что не замедлит вот эта
Обо всем донести заточившему меня.
Но я тебе раскрою всю правду —
Пусть себе на погибель! —
Ибо единая мне осталась жданная радость —
Смертный день.

4 Я — Изабелла. Была я дочерью[223]
Галисийского злосчастного короля.
Говорю: была, потому что ныне
Я — дочь горя, скорби и тоски.
А виной тому — бог Любви,
Лишь его коварством я и стражду, —
Поначалу он нежен и приветен,
Но таит измену и обман.

5 В счастливой росла я доле —
Юность, знатность, прелесть, богатство, честь, —
А теперь убога, скудна, несчастна;
Если есть удел и горше, то он — мой.
Но сперва узнай, от какого корня
Эти бедствия, вставшие на меня, —
Помощи от тебя не чаю,
Но и жалость твоя мне немалый дар.

6 Мой отец в Байонне праздновал праздник,[224]
Было это двенадцать месяцев назад.
Собирались к славному турниру
В нашу землю храбрецы из всех земель.
Но меж ними (Любовь ли мне то открыла,
Или доблесть являет себя сама)
Лишь один пришелся по моей хвале —
Князь Зербин, сын короля шотландского.

как она полюбила Зербина,

7 Как увидела я в бранной потехе
Чудо его рыцарственности, —
Обняла меня любовь, и не чаявши,
Стала я себе сама не своя. ,
На беду меня ведет та любовь^
Но сладко думать,
Что вложила я душу
В знатнейшее и лучшее, Что видывал сйет.

8 Красотою и доблестью
Был Зербин отличен меж всех ристателей.
Зрима была его любовь и вероимна,
И не меньше пламенна, как моя.
Обоюдному тому пламени
Отыскался меж нами и посредник,
Когда были мы наружно в разлуке,
Но навек неразлучимы душой.

9 По скончании празднования
Воротился мой Зербин в свою Шотландию.
Если ведома вам любовь, то ведома
И тоска моя о нем как ночью, так днем;
И не меньшее, знала я,
Опаляло пламя душу и в Зербине.
Не было преград его желанью —
Только и искал он, как быть ему со мной.

10 А как были мы разной веры,
Он — Христовой, я — Магометовой,
И не мог он просить меня у отца моего,
То и порешил меня взять увозом.
Был в моем щедром отеческом краю
Между морем и зелеными нивами
Сад на берегу,
Озиравший круг холмов и большое море.

как тот поручил Одорику ее похитить,

11 Здесь он и задумал[225]
Связать то, что возбраняла нам вера,
И довел до меня, каким порядком
Положить начало нашему счастью.
Здесь при Святой Марте укрыл он
С верными воинами тайную ладью
Под началом Одорика Бискайского,
Славного бойца на суше и на море.

12 Сам он быть не мог,
Потому что дряхлый его отец
Побудил его на помощь королю Франции,
И поставил он Одорика вместо себя,
Почитая его меж вернейших своих друзей
Самым верным и самым другом.
Так бы оно и стало,
Будь дружба всегда ответом на добро.

13 В условленный срок для похищения
Привел Одорик оружную ладью,
И настал тот желанный день,
Когда вышла я в сад, чтоб быть застигнутой.
В ночь пред тем
С храбрецами, привычными к мечу и к веслу,
Всплыл рекою Одорик до ближнего города
И прокрался тайно в мой сад.

14 Не успел народ всполошиться,
Как была уж я на смоленой ладье,
Слуги, безоружные, с голыми руками,
Иные бежали, иные пали,
Иные схвачены в тот же плен.
Так простилась я с родною землею — .
В несказанной радости
Вскоре насладиться милым моим Зербином.

15 Но едва мы миновали Монгию,[226]
Как ударил нам влево ветер с моря,
Помутивши воздух, вспенивши зыбь,
Взбив вал до небес;
А навстречу встает дыханье с суши
Все сильнее и крепче с каждым часом,
До того сильней и крепче,
Что невмочь перекидывать паруса.

16 Скручены паруса, повалены мачты,[227]
Сорваны снасти, — мало!
Видим мы: безудержно
Мчит корабль на скалы, что пред Роцеллой,
И не будь над нами божией милости,
Быть бы нам разбитым о берег:
Мы неслись в злом вихре быстрее,
Чем стрела с тетивы.

17 Видит бискаец беду,
Прибирает ненадежное средство:
Спускает челн,
Сходит сам и приказывает мне.
И еще сошли двое, — и сошли бы
Все, кабы допустили их первые;
Но те выставили мечи, обрубили канат,
И вот мы одни в открытом море.

18 Невредимыми вынесло на берег
Нас, которые были в том челне,
А прочие сгинули на проломленной ладье
В хищном море со всем, что с ними было.
И простерла я благодарящие руки
К вечной Благости, к бесконечной Любви,
Из ярости моря
Вызволившей меня увидеть Зербина.

19 Были у меня в ладье и платья
И каменья, и чего только не было,
Но в чаянье о Зербине
Мне не жалко их было в пучинной пасти.
Не было, где мы вышли,
Ни тропинки топтанной, ни приюта,
А крутая гора, и ей бичуют
Ветры — хвойный лоб, и море — взножье.

как Одорик сам покусился на нее

20 Здесь-то
Беспощадный тиран Любовь,
Вечно вероломный, вечно
Мнущий в выворот каждый добрый умысел,
Обернул коварно и безжалостно
Благо — в зло, и утеху мою — в скорбь, —
Ибо тот, кому вверил Зербин себя и меня,
Вспылал страстью, и угасла верность:

21 Меж морских ли еще трудов
Возжелал он, но не решился выказать,
На пустынном ли берегу
Взыграла его досужая охота, —
Но не медля ни часа,
Захотел он утолить свою жадность,
А сперва для того почел он надобным
Из двух плывших с нами удалить одного.

22 Это был шотландец, именем Альмоний,
Верностью Зербину отменней всех;
«Вот совершенный воин!» —
Молвил князь, вручая его Одорику.
Одорик сказал Альмонию: срам,
Если я вступлю в Роцеллу пешею;
И просил, чтобы он пошел вперед
И привел мне хоть какую лошадь.

23 Ничего не заподозрив,
Тотчас Альмоний пустился в путь
К городу, который был за лесом
И от моря милях в шести.
А второму спутнику
Одорик сам открыл свой черный умысел —
То ли думав в нем найти пособника,
То ли просто не сумев его услать.

24 Звали того Кореб,
Родом он был из Бильбао,
С детских лет
Взрос он в Одориковом доме,
И отважился изменник
Поделиться с ним злодейскою думою,
Полагая, что и тот
Чести предпочтет угоду другу.

25 Но был Кореб рыцарствен и вежествен,
Слушал и негодовал:
Крикнув он Одорику «Изменник!»,
Словом и делом встал на взмышленное зло.
Гнев вскипел великий в обоих,
Явили его нагие клинки;
А я, взвидев сталь,
В перепуге бросилась в чащу леса.

26 Одорик был воин из воинов —
В несколько он взмахов
Бросил наземь Кореба замертво
И помчался по моим пятам.
Мнится мне, сама страсть
Настигающие дала ему крылья,
И внушила ему мольбы и пени,
Чтоб смягчилась я его полюбить.

27 Тщетно!
Я решилась умереть, чем уступить.
Все пени, все мольбы, все угрозы
Испытавши понапрасну, он ринулся
Напролом силой, —
И без пользы было мне поминать
О Зербиновой на него надежде
И как я сама ему доверилась.

28 Видя, что просьбы мои впустую,
Помощи — ниоткуда,
А Одорик все жаднее и грубее,
Как изголодавшийся медведь, —
Билась я руками и ногами,
Защищалась кусом и царапаньем,
Рвала бороду, полосовала щеки
И кричала криками до небес.

и как отбили ее разбойники.

29 Случай ли,
Крики ли мои, слышные за версту,
Обычай ли был, чтоб сбегаться к берегу,
Когда ломится и тонет у берега корабль, —
Но тут вижу я на горе толпище,
И спускается оно к морю и к нам,
И бискаец, его заметя,
Бросил натиск и ударился в бег.

30 От злодея толпа была мне выручкою,
Но по слову пословицы
Из огня я попала в полымя.
Благо, сударь,
Что ни я не дошла до такой беды,
Ни они до такого злонамеренья,
Чтобы сделать надо мною насилье;
Но и то не с добра и не к лучшему,

31 Ибо если оставлено мне девичество —
То лишь с тем, чтоб дороже меня продать.
Восемь месяцев прошло, пошел девятый,
Как я заживо здесь погребена,
И уже ни мой Зербин не спасет меня,
Потому что слышала я и то,
Что нашелся на меня торговец,
Чтоб свезти меня для султана в Левант.»

32 Так рассказывала нежная девица,
Вздохами и стонами
Разрывая ангельскую свою речь,
Так что тронулись бы змеи и тигры,
Оживляла ли она угасшую боль,
Живую ли унимала муку, —
Но вдруг вваливаются в пещеру
Двадцать ратных, кто с пикою, а кто с саблею,

Роланд расправляется с разбойниками

33 Впереди — один, с беспощадным лицом,
Черный глаз смотрит зло и косо,
А другого глаза нет — его выхлестнул удар,
Пересекший ему и нос и челюсть.
Видит он, что в пещере
Сидит перед девицею рыцарь,
И оборотясь к своим, восклицает:
«Ну! силок не ставлен, а птичка в сетке!»

34 И к графу: «Редкое дело!
Подходящий ты малый и пришел в самый раз:
Сам ли догадавшись,
Узнавши ли от кого,
Что давно я хотел такие доспехи
И такой отменный черный плащ!
Впрямь ты впору
По самой той моей надобе!»

35 Быстро вскочив, мрачно усмехнувшись,[228]
Говорит негодяю граф:
«Что ж, продам я тебе оружие,
Только хватит ли у купца на расчет?»
Разом к очагу,
Вырвал головню, всю в огне и дыме,
И сотряс, и размахнулся, и мерзавца
В самое уметил переносье.

36 Вспыхнули брови справа и слева,[229]
А слева даже и хуже —
Выжглось
Последнее, чем он видел белый свет;
Но таков удар, что мало и этого,
И ослепшая душа
Летит туда, где ее с подобными
Надзирает Хирон в кипящей крови.

37 Был в пещере широкий стол,
Толщиной в две пяди, о четырех углах,
На толстом столбе, кое-как обтесанном, —
За ним сиживал злодей и весь его люд.
Не натуживаясь,
Как гибкий испанец с легким копьем,
Ухватил Роланд и швырнул громадину
Туда, где теснился оружный сброд.

38 Кому грудь, кому живот, кому голову,
Кому ноги раздавило, кому руки, —
Одни мертвые, другие калеки,
А кто легче отделался, тот в бег со всех ног.
Так тяжкий камень,
Рухнувши на змеиный выводок,
Выползший понежиться под вешнее солнышко,
Дробит вдребезги головы, давит ребра и хребты,

39 Расточает неисчетные бедствия —
Кто мертв, кто кургуз,
Кто не в силах двинуться
И беспомощным туловом клубится в узлы,
А кому повезло,
Тот скользит в траве за межу и далее.
Вот каков был удар —
И не диво, потому что Роландов.

40 Немногие уцелели — [230]
По Турпинову счету, ровно семеро;
Все стремглав врассыпную —
Но витязь уже у выхода,
Берет их заживо,
Вяжет им руки за спину
Годной веревкою,
Отыскавшейся в том лесном дому,

41 Выволакивает из грота
Под тенистую старую рябину,
Рубит клинком ей ветки
И развешивает пленных в снедь воронам —
Ни цепи ему, ни крючьев,
Чтоб избавить мир от этой скверны:
На сучья он, как на крючья,
Поддевал разбойников под челюсть.

42 А старуха, разбойничья наперсница,
Взвидевши, каков их конец,
Рвет, рыдая, серые космы
И бегом в бездорожную трущобу;
По крутым и кривым извилинам
Тяжким шагом, в долгом страхе
Выбралась к реке, — а навстречу ей рыцарь,
Но какой — об этом потом.

и едет дальше с Изабеллою.

43 А сначала скажу о той, которая
Молит паладина: «Не оставь!»,
Просится за ним куда угодно,
И учтиво утешает ее Роланд.
Вот наутро, едва явилась
Белая Аврора под алым покрывалом
В венке из роз на небесном пути, —
Выехал паладин, и с ним Изабелла.

44 Ехали они много дней,
Ничего не встретив, достойного памяти,
Как вдруг на большой дороге
Видят рыцаря, уводимого в плен,
Но какого — об этом после,
Потому что мне нужнее, а вам милее
Повесть о дочери Амона,
Мной оставленной средь любовных невзгод.

Тем временем Мелисса ведет Брадаманту

45 В тщетном красавица желанье
О возврате ее милого Руджьера
Стояла в своем Марселе,
Всякий день выходя на сарацинов,
Раскатившихся по холмам и нивам
Грабить край и до Роны и до Альпов;
Храбрый ратник она и мудрый вождь,
И отменно служит обе службы.

46 А уже немало
Времени прошло с той поры,
Как вернуться бы к ней ее Руджьеру,
А его вовсе нет.
Она в страхе о тысяче несчастий,
Она плачет одиноко, — и вдруг
Предстает ей та, чьим кольцом
Исцелилось сердце, раненное Альциной.

47 Видя Брадаманта, что волшебница,
Столько странствовав, воротилась одна, —
Побледнела, помертвела,
Подкосились задрожавшие ноги;
Но с доброй фея улыбкою
К ней подходит, отвевая страх
И вселяя бодрость
Ясным взором благого вестника.

48 «Не печалься, — говорит, — о Руджьере,
Он жив, он здрав, он верен любви,
Но он узник
В узах вечного твоего врага.
Если хочешь его добыть —
Скорей в седло и за мной,
И я открою,
Как вернуть тебе Руджьера на волю».

вызволить Руджьера у Атланта.

49 И она поведала
Атлантовы колдовские ковы,
Как прекрасный Брадамантин лик
Он явил в плену у злого великана
И завлек им Руджьера в зачарованный
Тот дворец, а потом исчез,
И как тою же уловкою
Держит дам и рыцарей в тех стенах:

50 Каждому чародей
Мечет в очи то, что всех дороже, —
Даму, друга, оруженосца, спутника:
Ведь желанье желанью рознь.
Ведь они и рыщут по дворцу,
Трудов много, а плодов мало,
Но такая в них надежда и жажда
Отыскать свое, что им не уйти.

51 «Как придешь ты, — молвила Мелисса, —
К этим заповедным покоям,
Там увидишь, ждет тебя чародей,
А всём видом он будет, как Руджьер,
И тебе он явит злым наваждением,
Будто чья-то теснит его сила,
Чтобы ты к нему бросилась на помощь
И со всеми оказалась в плену.

52 Вот затем, чтобы ты не поддалась
На обман, в который впали столь многие,
То и знай, что ежели увидишь
Лик Руджьера, взывающий о помощи,
Ты не верь, а шагни вперед
И презренную вырви жизнь из видимого!
Не Руджьер умрет,
А злодей, от которого ты бедствуешь.

53 Знаю: трудно
Умертвить того, кто как Руджьер;
Но не верь глазам: это чары
Ослепят их на то, что пред тобой.
Скрепись же,
Не меняйся умом, как вступишь в лес:
Коль оставишь волхва в живых —
Не видать тебе твоего Руджьера».

54 Доблестная красавица,
Взявшись с духом умертвить кознодея,
Вмиг к мечу и латам и вслед
За Мелиссой, которой верит.
И Мелисса по нивам и дубравам
Немеренными спешит с нею перегонами,
А докучный путь
Скрашивает доброю беседою

55 И всего охотней
Повторяет ей вновь и вновь,
Какие от нее и Руджьера
Великие взойдут князья-полубоги.
Словно все ей были открыты
Таинства небожителей,
Предрекала Мелисса
Грядущее многих поколений.

По пути она рассказывает Брадаманте о знаменитых дамах в ее потомстве

56 «Хранительница моя и водительница, —
Говорит волшебнице героиня, —
Вот уж много лет, как ты мне явила
Стольких дивных мужей от моей поросли;
Ободри меня и о дамах,
Будет ли которой от моего корня
Место в красоте и в достоинстве?»
А провидица ей учтиво в ответ:

57 «Встанут от тебя целомудрые дамы,
Матери государей и больших королей,
Опоры и возродительницы
Славных домов и сильных владычеств,
В покрывалах своих не меньше достойные
Высочайших хвал, чем в оружии мужи,
Благочестием, веледушием, разумением
И воздержностью несравценно великой.

58 Поведать о каждой,[231]
Кто снищет славу для рода твоего,
Мне невмочь, потому что ни единой
Я не вижу в нем доступной умолчанию;
Разве вырвать двух и трех из тысячи,
Чтоб у речи был конец?
Для чего промолчала ты у Мерлина?
Там бы ты их увидела воочию.

59 Выйдет из твоего рода[232]
Та подруга благородных искусств,
О которой не сказать, что в ней лучше,
Светлая ли краса, мудрая ли скромность:
Это Изабелла, благодарная душой,
Ее светом просияет дневно и нощно
Край над Минцием, которому имя
По вещей Манто, чьему сыну имя Окн.

60 Здесь в блистательном станет она споре[233]
С достославным своим супругом:
Кто выше чтит добродетель,
Кто шире раскрыл душу для вежества?
Если скажет он, как при Таро и Форново
Шел на галлов для вольности Италии,
То она отзовется: Пенелопа славою
Не уступит Улиссу, потому что чиста. —

61 Много в малом сказано мной похвал,[234]
Но гораздо более не сказано
Из того, что открыл в те дни
Мне Мерлин из полого камня;
А направь я парус в это море —
Плыть бы мне далее, чем Тифию!
Что даруют Людям бог и добродетель, —
Все в ней будет лучшее.

62 Будет ей сестрой Беатриса,[235]
Именем блаженная и блаженная сутью,
Ибо не только всею жизнью
Прикоснется к пределу счастья,
Но взведет к нему и супруга,
Единого меж имущими князьями,
А когда она покинет мир —
Рухнет вдовый в разверзнутые невзгоды:

63 Сфорца, Мор, змеиный стяг Висконти[236]
Будут при ней грозою света
От скифских снегов до Красных зыбей,
От Инда до Столпов твоего Моря,
А без нее —
Впадет в рабство инсубрийское царство
К великой беде для всей Италии, —
И что было умом, то станет случаем.

64 Будут у нее и соименницы,[237]
Но родятся раньше на много лет,
И одна осенит святые кудри
Многоплодным венцом Паннонии,
А другая, отрекшись от земного,
В авзонийском крае
Причтется к божественному лику
И почтется обетами и ладаном.

65 Умолчу о прочих,[238]
Ибо слишком долог был бы перечень,
Хоть и каждая достойна
Светлой песни геройственной трубы.
Все, о ком мой помысел, —
Будь то Бланка, Лукреция, Констанция, —
Воцарятся в лучших италийских домах
Матерями и возродительницами.

66 Истинно, пред всеми твой род
Знатен будет славными женами —
И о дочерях говорю
И о честно повенчанных супругах.
Чтобы знать тебе и о том,
Что поведал о них Мерлин
Не затем ли, чтоб тебе я переведала, —
Рада я молвить о них слово.

67 Первою назову я Рикарду,[239]
Доблести пример и добродетели,
С юности вдову —
Такова немилость судьбины к лучшим.
Сыновей своих, обездоленных царством,
Увидит она в стране изгнанья,
Юных, в недружеской власти, —
Но страданью будет щедрое возмездие.

68 И не умолчу о королеве[240]
Славного арагонского корня,
Кому равной ни в мудрости, йи в тихости
Не бывало в хвалах римлян и греков.
Пред всеми вз любил а ее судьба:
Божиею милостью
Изберется она родить прекрасных
Альфонса, Ипполита, Изабеллу;

69 Имя ей Леонора,[241]
Лучшему привою на твоем стволе.
Но найду ль слова
О второй ее невестке и преемнице?
Это Лукреция из рода Борджий,
Чья краса, добродетель, честь и счастье
День ото дня взрастут,
Словно юный побег на плодной почве.

70 Олово пред серебром, медь пред золотом,[242]
Полевой пред розою мак,
Бледная ива пред зеленым лавром,
Пред бесценным самоцветом крашеный страз —
Такова будет всякая
Перед тою, кого славлю до рождения
За великий ум, за единственную красу
И за все достохвальные превосходства.

71 А меж теми достохвальностями,[243]
Что почтутся в ней и вживе и вмертве,
Высшее —
Царский нрав, от нее дарованный
Геркулесу и иным ее сынам:
В нем исток несчетных наград,
Ниспадущих на их латы и мантии —
В свежем сосуде всякий долог аромат.

72 Не смолчу я и о ее невестке,[244]
О той французской Ренате,
Отец которой — двенадцатый Людовик,
Мать которой — краса Бретани:
Все лучшее во всех женщинах
Всех времен, пока движутся светила,
Огонь жжет, вода холодит, —
В той Ренате сведется воедино.

73 Но поведывать о саксонской Альде,[245]
О графине Челанской,
О Бланке Марии Каталонской,
О дочери сицилийского короля,
О красавице Липпе из Болоньи
Мне невмочь:
Начни я им подменную славу —
И безбрежно будет море моей ладье».

74 Перебравши в своей привольной повести
Столько порослей от грядущего ствола,
Вновь и вновь Мелисса повторила,
Как попал Руджьер в волшебный дворец,
И умолкла —
Ибо близились чародейские места,
И она не хотела далее,
Чтоб не взвидеться злобному волхву.

Но Брадаманта забывает наставления и попадает в плен к Атланту.

75 В тысячный раз
Повторивши героине свой наказ,
Исчезает волшебница, — и вот,
В малой миле по прямой тропе
Видит всадница милый облик Руджьера,
А над ним двух свирепых великанов,
И они его теснят,
И уже он на волос от погибели.

76 Как увидела воительница, что в беде
Тот, кто всеми чертами — ее милый,
Вмиг забыты благие помыслы,
Вмиг доверье обернулось тревогой:
Вдруг есть внезапная тайная причина,
Что Мелисса невзлюбила Руджьера
И в неведомом коварстве
Хочет ему смерти от возлюбленных рук?

77 Думает: «Не это ли мой Руджьер —
Вечно в сердце, а ныне пред очами?
Мне ли его не увидеть, не узнать?
А не мне, так кому же?
Отчего мне верить
Не своим глазам, а чужим словам,
Если мое сердце и без взгляда
Знает, он вдали или здесь?»

78 Думает и слышит:
Голос ее Руджьера зовет на помощь;
И видит:
Витязь шпорит коня, отпустив узду,
А великан с великаном
По пятам за ним в яростной погоне.
Дева вскачь и вслед по всем путям,
А пути — к очарованным хоромам.

79 И едва она на порог,
Как сомкнулось над ней общее наваждение:
Ищет она друга
И внутри, и вокруг, впрямь, вкривь, вверх, вниз,
Дневно, нощно, —
Таково над нею чародеянье,
Что видит Руджьера, говорит с Руджьером,
А друг друга им не узнать.

80 Но оставим ее, и не печальтесь,
Что она в колдовском плену:
Будет срок, и я их вызволю,
И ее, и ее Руджьера.
Но от смены яств живее вкус —
Так и мой рассказ,
Чем он тут и там разнообразнее,
Тем верней не наскучит слуху.

Тем временем Аграмант объявляет смотр сарацинам.

81 Тку я большую ткань,[246]
Много в ней мне надобно нитей.
Будьте же благосклонны услышать,
Как мавры,
Встав из станов, предстали всеоружно
Королю Аграманту, на страх золотым лилиям
Окликнувшему к великому смотру
Весь свой люд, чтобы его перечесть:

82 Недочет был и в конных и в пеших,
И немалый;
Недочет в вождях, и в самых лучших —
Испанских, ливийских, эфиопских;
В безначальном разброде
Были полчища и целые племена;
Вот затем и свелись полки на смотр,
Чтобы в каждом стал и вождь и порядок.

83 А на смену павшим
В сечах и жарких поединках
Новый набор учинили короли,
Один в Африке, а другой в Испании,
Поверстали пришлых по полкам
Под начало новым начальникам, —
Но и смотр и чин
Отложу я, господин мой, до новой песни.

ПЕСНЬ ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ (АРХИСТРАТИГ)

Песнь XIV

Смотр сарацинской рати

Вступление.

1 В несчетных схватках, в жестоких сечах
Франции, Африки, Испании
Без числа пало павших
В снедь стервятнику, ворону и волку.
Хуже было франкам,
Потому что не за ними осталось поле, —
Но горше горевали сарацины,
Стольких потеряв князей и баронов:

2 Таково кровавы были победы,[247]
Что и не в отраду.
И ежели, о неодолимый Альфонс,
Мне позволится равнять древнее и новое, —
То припомню я
Ту победу, тот венец твоих подвигов,
От которой навеки полон слез
Взор Равенны,

3 Где дрогнули пикардийцы и моринцы,[248]
Подались аквитанцы и нормандцы, —
Но ты ринул свои знамена
Вперехват побеждающей Кастилии,
А с тобой — ретивое юношество,
Доблестью снискавшее в этот день
Твой знатный дар —
Золотые рукояти и шпоры.

4 Жарким вашим духом[249]
На волос от великой беды
Вы стрясли Золотые Желуди,
Вы сломили Желтый и Красный Жезл:
Это ваша слава,
Что не сорвана, не попрана Лилия;
А другая слава на ваших кудрях —
Что спасли вы для Рима Фабриция.

5 Тот Фабриций, Колонна Рима,[250]
Что у вас в плену и от вас на воле,
Больше стяжал вам чести,
Чем бранная гордыня, сокрушенная в прах,
Тех, кто лег утучнять поля Равенны,
И кто рушился вспять, роняя стяги
Арагона, Кастилии, Наварры,
И не в помощь были ни колеса, ни серпы.

6 Но стала та победа[251]
В корысть, а не в радость,
Ибо тягостью легла на торжество
Гибель вождя французского похода
И сраженные бранною грозою
Столько славных,
К обороне своего и союзного
К нам нисшедших от холодных Альп.

7 Спасенье наше и жизнь — [252]
В той победе,
Отвратившей грозу и стужу
Грозного над нами Юпитера;
Но ни радости нам, ни торжества,
Ибо стоны тоски и боли
Черных вдов со слезами на ланитах
Ударяют в наш слух из целой Франции.

8 Пусть поставит король Людовик новых[253]
Воевод над воинством,
Чтобы к вящей славе франкских Лилий
Пресекли грабеж и разбой
Рук, что мучат белых, серых, черных
Братьев и сестер, не щадят ни дев, ни жен,
Топчут оземь Христа в святых дарах,
Чтобы вырвать из божьей сени золото!

9 Бедственная Равенна,[254]
Для чего было противиться победному,
Для чего не пример тебе Брешия,
А ты не пример Фаэнце и Римини?
Прикажи Людовик: пусть добрый
Тривульций
На таких твоих наложит узду
И внушит им, сколько такою кривдою
Множится по Италии смертей!

Смотр сарацинской рати.

10 Как нынче те воеводы
Французскому надобны королю, —
Так встарь
Скликнули Марсилий и Аграмант
Все полки для надобного порядка
С зимних мест на большое поле,
Чтобы, все увидев нужды,
Каждой части дать вождя и уставщика.

11 Марсилий первым, Аграмант вторым[255]
Провели полки свои строй за строем.
Впереди каталонцы,
И над ними — стяг Дорифеба;
Следом те, чей король Фольвирант
Лежал мертв от меча Ринальда,
Шли наваррцы, и владыка Испании
Приказал над ними встать Изольеру.

12 Над Леоном — Балугант,[256]
Над Альгарвою держит власть Грандоний;
Фальзирон, Марсилиев брат,
Встал оружно с Малою Кастилиею;
Стяг Мадарасса
За собой вел Севилью и Малагу
От гадесских вод до кордовских плодов
По зеленому набережью Бетиса.

13 Стордилан, Тезир, Бариконд[257]
Чередой движут каждый свое племя:
Первому Гранада, второму Лиссабон,
Третьему покорна Майорка.
А из них над Лиссабоном Тезир
Был преемник отцу своему Ларбину.
Вслед — Галисия, над которой
Марикольду в смену встал Серпентин.

14 Кто из Толедо, кто из Калатравы,[258]
Оступился под Синагонову хоругвь, — -
И со всеми, кого поит и моет
Гвадиана, —
Их ведет отважный Маталист.
А за ним Бланзадрин под астурийское
Вывел знамя Плаценцию, Саламанку,
И Авилу, и Замору, и Паленцию.

15 Сарагоса и двор царя Марсилия[259]
Повинуются Феррагусу —
Все могучи, все в крепких латах,
И меж них Балинверн,
Мальгарин, Мальзарис и Моргант,
В общей участи на общей чужбине:
Потерявших уделы,
Их собрал ко двору король Марсилий.

16 Там великий королевский бастард[260]
Фоликон Альмерийский,
Дориконт, Баварт, Ларгалиф, Аналард,
Архидант, вельможащий в Сагунте,
Удалой Лангиран и Ламирант,
Малагур, догадливый на хитрости, —
И еще, и еще, и о которых
Будет сказ, когда приспеет время.

17 Как прошли перед королем Аграмантом[261]
В блеске смотра испанские полки, —
Является в поле со своими
Царь Орана, видом исполин;
И вторая рать, скорбная о Мартасине,
Мертвом от Брадамантиных рук, —
Горько воинству,
Что король гарамантов пал от женщины;

18 И третья рать — из Мармонды,[262]
Потеряв в Гаскони своего Аргоста;
Надобен над ней новый вождь,
Как и над второю и над четвертою.
Мало у Аграманта воевод,
Но недолго он думает:
Избирает и шлет полкам
Буральда, Ормида и третьего — Аргания

19 Во главе либиканских дружин,[263]
Льющих слезы о черном Дудринассе.
Тингитанцев ведет Брунель,
Хмурый ликом, понурый взором,
Ибо с самой той поры,
Как в лесу пред скальным замком Атланта
Вырвала Брадаманта у него кольцо, —
Пала на него царская опала,

20 И не заступись
Феррагусов брат Изольер,
Сам нашедший его в путах под деревом, —
Быть бы ему повешену.
Многими молимый, смягчился Аграмант
Над уже захлестнутым удавкою,
Отпустил, но с клятвой:
По первой вине — не уйти ему от петли;

21 С тем и шел Брунель,[264]
Сумрачен и поникнув,
А за ним — Фарурант, а с Фарурантом —
Мавританские конные и пешие,
А за тем — Либаний, новый царь,
Ставший над людной Константиною,
Когда отдал ему владыка
Скипетр и венец Пинадора.

22 С гесперийцами — Соридан,[265]
Дорилон за собою вел Сеуту,
Пулиан — насамонов,
С аммонийцами поспешил Агрикальт,
При феццанцах — Малабуферс,
Финадурр — перед строем ратных
Из Канарии и Марокко,
А Баластр — от царя Тардокко.

23 Полк из Мулги, полк из Арзиллы,[266]
При одном — его прежний вождь,
При другом — уже нет, и государь
Назначает им верного Коринея;
А над альмансильцами,
Где царил Танфирион, стал Каик,
А Гетулию принял Римедонт,
А народ из Коски — Балифронт;

24 Вот племя Волги — [267]
Его царь — Кларинд, а был Мирибальд;
Вот Баливерс, который
Хочет слыть самым буйным во всей орде;
И не знаю, есть ли
Под чьим знаменем в целом стане
Лучше рать, чем у короля Собрина,
Самого умного сарацина.

25 Над приморцами, которых Гвалькотт[268]
Вел на битвы, теперь поставлен
Родомонт, король Алджира и Сарзы,
С новым полчищем конных и пеших:
Когда солнце плыло в туманах
Под Кентавром и ярым Козерогом,
Выслал за ним в Африку Аграмант,
И тому три дня, как он явился.

26 Не было в басурманском стане
Ни могучее его, ни отважнее:
Ни пред кем, как пред ним,
Не дрожали парижские ворота,
Даже пред Марсилием, даже пред
Аграмантом
С их несчетной свитой:
Между всеми на том смотру
Злее не было врага Христовой веры.

27 Идет Прусион из Альваракки,[269]
А за ним из Зумары Дардинель —
И неведомо,
Граяла ли злую им судьбу
Сова, ворон, иная ли вещунья
Из ветвей и с кровель,
Что заутра в урочный час
Пасть обоим в единой битве.

28 Не отстал никто
Кроме Тремизена и Нигриции:
Ни знака их на смотру,
Ни вести от них не было в стане.
Отчего они так медленны —
Ни слова сказать, ни ума приложить
Не умел Аграмант, как вдруг является
Тремизенский щитоносец и поведывает все,

29 И поведывает: Альзирд и Манилард
Пали в поле, и с ними их несметные.
«Государь, — говорит он, — лихой рыцарь
И нас перебил и твоих бы перебил,
Если бы они убегали медленней
Еле ускользнувшего меня.
И конные для него и пешие —
Что для волка козы и бараны».

Мандрикард выезжает мстить за побитых Роландом.

30 А был в африканском стане,[270]
Незадолго въехав, редкий паладин —
Ни в каком ни на Востоке, ни на Западе
Столько сил в плечах, столько духа в груди;
И в чести он у державного Аграманта,
Ибо это сын и наследник
Славного Агрикана из Татарии,
Имя же нещадному — Мандрикард.

31 Немало знатнейших подвигов[271]
Полнили его славою свет,
Но громче было всего
То, что в замке сирийской феи
Тысячелетний
Он стяжал доспех троянскрго Тектора,
И такое это было страшное дело,
Что и вспомнить ужас берет.

32 Бывши при щитоносцевой повести,
Тотчас вскинул он гневное лицо
И решился в путь —
По следам отыскать того воителя;
Но таит свою мысль
Оттого ль, что не верит никому,
Оттого ли, что опаслив,
Как бы кто не перебил добычу.

33 Спрашивает он вестника, каков
Был наряд на том паладине?
Тот в ответ: «Черный плащ,
Черный щит и без гребня шлем».
Так оно и было: вы ведь помните,
Был Роланд не при щите в четыре четверти,
Потому что, темный душой,
Он хотел быть темным и по виду.

34 Марсилий Мандрикарду
Дал гнедого с карим отливом,
Ноги черные, грива черная,
От фризской кобылицы и испанского жеребца.
Мандрикард в седле,
Грудь в железе, и вскачь вперед,
И клянется, что не воротится,
Пока черного не отыщет витязя.

35 А ему навстречу в перепуге
Ускользнувшие бегут от Роланда,
Кто в слезах о сыне, кто о брате,
На глазах у них погибших злою гибелью.
В бледных лицах,
Как резцом, врезан страх и стыд —
Бредут и все не опомнятся,
Без кровинки в лицах, без слов, без чувств.

36 Скачет рыцарь дальше, и невдолге
Видит страшное,
Видит: правду
О той сече рассказывали африканскому царю.
Справа мертвые, слева мертвые,
Он им мерит раны своею пядью
И странной завистью
Досадует на того, кто их так побил.

37 Как волк, как пес,
Подоспев последним к павшему волу,
Видит лишь костяк и рога с копытами,
А туша — у стервятников в клювах и когтях,
И он праздно глядит на безмясый череп, —
Так и наш злобный витязь в смертном поле
С завистью в груди, с хулой на губах,
Что не в пору он к такому пиру.

Вместо этого он у своих же отбивает Доралису

38 Рыщет он день, рыщет полтора,[272]
Всех пытая о черном рыцаре, —
Как вдруг видит: тенистый луг,
А вокруг кольцом большая река,
Узкий вход
Меж излучиною и излучиною —
Как на Тибре,
Где русло изгибается в Отриколи.

39 Как он въехал, глядит, на том лугу
Толпа рыцарей, и все при оружии.
Спрашивает басурман:
Кто, на что их собрал такою ратью?
Отвечает ему начальник, видя
По властной его повадке
И по сбруе в золоте и каменьях,
Что знатнейший перед ним паладин:

40 «От гранадского нашего короля[273]
Званы мы в свиту его дочери —
Она выдана за властителя Сарзы,
Хоть о том еще неведомо молве.
Как умолкнет под вечер
Та цикада, которую ты слышишь,
Мы с девицей выступим к испанскому стану,
А теперь она спит».

41 Мандрикарду все и всё нипочем —
Хочет испытать,
Каковы они защитники
Даме, которой ставлены служить?
Говорит: «Я слышал, она красавица,
Но угодно мне это знать заведомо:
Отведите же меня к ней или ее ко мне,
Да быстрее: мне недосуг».

42 «Чванный ты глупец», —
Говорит гранадец, но тут и смолк:
Грянул в него татарин
И пронзил копьем наперевес.
Вдребезги стальной доспех,
Мертвецу не встать из-под удара;
А Мандрикард опять за копье,
Больше при нем оружия нету —

43 Ни клинка, ни палицы,[274]
Потому что, Гекторово стяжав,
Не нашел он при уборе его меча
И поклялся, а клялся он не всуе,
Что иного клинка не возьмет в ладонь,
Нежели вырвав у Роланда
Дурандаль, которою был горд Альмонт,
А теперь Роланд, а некогда Гектор.

44 В бранной ярости
Шел татарин один на всех
С криком: «Кто мне поперек пути?» —
И вперед, с копьем наудар.
Кто хватается за пику, кто за меч,
Все вдруг, все со всех сторон,
А тот крушит,
Покуда копье не пополам.

45 Копье пополам — [275]
Он хватает в две руки обломок
И он валит направо и налево
Столько, сколько ни на какой войне.
Как Самсон
С челюстью в руке на филистимлян,
Так он бьет щиты, дробит шлемы,
Разом рушит и всадника и коня.

46 А те рвутся на собственную погибель,
Один падает, набегает другой —
Не страшно умереть,
А стыдно умереть низкой смертью,
Чтобы милую жизнь
Выбило из них ломаное древко,
Чтобы небывало их вымолотило
Скопом, как лягушек или змей.

47 Но как взяли они в толк,
Что срам ли, не срам ли, а смерть одна, —
Две уж трети лежали мертвые,
А третья треть разбежалась, кто куда.
Лютый сарацин ломит вслед,
Словно это они его ограбили,
Чтоб никто из смятенного толпища
Не ушел живым.

48 Как на высохшем шуршащие болоте
Камыши, как на сжатой ниве
Солома под ветром и огнем
Из-под рук умелого земледельца,
Когда пламя бежит по бороздам
И ширится, и шумит, и пышет, —
Так бессильны рассыпанные
Против жгучей ярости Мандрикарда.

49 А увидев, что дорога открыта,
И ни одного защитника перед ним,
Вот он едет по траве, куда протоптано
И откуда слышится плач,
Чтоб увидеть, точно ли в той принцессе
Красота равна славе о красоте?
Так, переступая между трупами,
Посуху он входит в луку реки.

50 Видит: Доралиса[276]
(Таково было имя той красавицы)
На зеленом лугу, склонясь о ясеневый ствол,
Страждет:
Слезы живым ручьем
Струятся на прекрасную грудь,
А в светлом лице —
Боль за ближних и страх за себя.

51 Взвидев витязя в крови, злого, мрачного, —
Пуще страх:
Крик ввысь
Режет воздух ужасом о себе и своих —
Потому что, кроме свитных рыцарей,
Были с нею няньки доброго детства,
Старцы, и дамы, и девицы
Самые красивые в Гранаде.

52 Видя Мандрикард
Лик, которому сравнимых нет в Испании,
Даже в плаче (а то ли в смехе?)
Завлекающий зрячих в неминучую сеть, —
Сам не чает, жив он или в раю,
И не хочет иной себе награды,
Чем даться пленнице в плен,
Лишь не знает, как оно вернее.

и увозит ее с собой.

53 Нимало он не желает
Дать ей волю плодом своих трудов,
Хоть она, рыдая, как рыдают
Женщины, являет тоску и скорбь, —
Нет: чтобы плач стал смехом,
Он ее забирает с собою,
Велит сесть на белую лошадку
И сворачивает с ее пути на свой.

54 Дамы, девицы, старцы, сколько ни было
Спутников при ней из Гранады, —
Всех он милостиво уволил,
Всем сказал: «Довольно ей и меня —
Я надзорщик, я хозяин, я служитель
На всякую потребу. С богом, и прочь!»
Нечего делать:
Слезно вздыхая, они и разошлись,

55 Толкуя меж собою: «Какое
Будет горе отцу,
Какой гнев, какая боль нареченному,
И какая встанет грозная месть!
Ах, зачем в столь тревожный час,
Пока свеж здесь след похитителя,
Некому заступиться
За блистательную кровь Стордилана!»

56 Рад татарин добыче
Доблести своей и удачи,
И за черным рыцарем
Едет уж не так тороплив,
Едет, но неспешно и вольготно,
С одною думою о привале,
Где бы стало пригожее место,
Чтобы выдохнуть любовный пожар.

57 Утешает он Доралису,
У которой в слезах и лик и взор,
Измышляет и одно и другое,
Будто слава ее взманила его давно,
Будто царство, будто отечество,
Громким именем превысившее всех,
Он покинул не для Франции с Испанией,
А для светлых только ее ланит.

58 «Ежели любят за любовь — [277]
Я влюблен и любви достоин;
Ежели за знать —
Кто знатнее Агриканова сына?
Ежели за богатства — кто богаче?
Владением уступлю я только богу.
Если же за доблесть — то не нынче ли
Оказал я доблесть во имя любви?»

59 Таковые и подобные
Подговоры шептала ему Любовь,
И текли они сладостным целением
Сердцу девы, раненному испугом:
Унимается сперва страх, потом скорбь,
Цепенящая ее дущу,
И уже терпеливее
К новому влюбленному склоняет она слух,

60 И уже учтивее и любезнее[278]
Благосклонность в ее отказах,
И уже не удерживает она
Взор от взора, вспыхнувшего приязнью;
И, бывалый под стрелами Амора,
Уж не чает, а чует Мандрикард,
Что заведомо
Не затяжен будет ропот красавицы.

61 Радостен и счастлив,
Веселясь утешным сопутствием,
Видит рыцарь, что солнце вползакате
И холодная
Клонит ночь все живое на покой;
Уторапливает конскую рысь,
И вот слышит дудки и свирели,
И глядит, дымятся избы и хижины.

62 Это были пастушьи логова,
Некрасивы, зато приютны.
Стадный пастырь
С честью принял и девицу и рыцаря,
Не обидевши ни малым неучтивством, —
Ибо вежественных душ
Сколько в замках и сколько в городах,
Столько и меж сеном и соломою.

63 А что было наставшей ночью
С Доралисою и Агрикановым сыном,
Доподлинно я не знаю, —
Пусть же каждый думает как думается.
Полагаю, что они столковались,
Потому что встали довольные,
И молвила Доралиса спасибо
Оказавшему им честь пастуху.

64 Переход к переходу,
Добрались они так до большой реки,
Тихо лившейся в широкое море:
Глядишь и не знаешь, течет или не течет, —
Так чиста и прозрачна,
Что сквозит в нее взгляд до самого дна.
А на берегу была роща, а в роще
Под свежею тенью — два рыцаря и дама.

Тем временем Аграмант готовится к приступу,

65 Но высокое мое воображение
Не велит идти по единому пути,
А велит туда, где на Францию
Воздвигает шум и крик мавританская рать
Вкруг шатра, где сын царя Трояна
Пышет вражеством на святую державу,
И тщеславится буйный Родомонт
Сжечь Париж и сместь святыни Рима.

66 Донеслось до Аграманта,
Что уж Англия переспела через пролив;
Ск л икну л он Марсилия
И старца Собрина и всех вождей,
И решились они
Снарядиться на Париж великим приступом,
Ибо если не прежде той подмоги,
То не взять им Парижа никогда.

67 Боевые лестницы без числа и счета
Сносятся и свозятся со всех концов,
Доски, бревна, брусья, прутья
Ивняка, что надобен и на это, и на то,
Мостки, лодки, —
А над всем больше всех Аграмант велит,
Чему первому быть, чему второму,
И сам меж тех, кто пойдет на удар.

а Карл Великий молится Богу.

68 Государь же Карл[279]
В предбитвенный день
Повелел по Парижу править требы и обедни
Иереям и братьям, белым, серым, черным,
И народ его, исповедавшись
И, исторгшись из стигийского вражества,
Приобщился святых даров
Словно с тем, чтоб заутра встать на гибель.

69 А он сам
Меж вельмож, послов, баронов, рыцарей,
Твердый верой, в высоком храме,
Подавая пример во святочестии,
Сложа длани, воздевши взоры,
Молвил: «Господи,
Да не всхочет благость твоя
За грехи мои казнить твой верный народ!

70 Если же на то твоя воля[280]
По нечестию нашему и неправедности, —
Попусти нам временем,
Дабы кара была не от рук твоих врагов!
Ибо выпавши от них погибель
Нам, слывущим верными господними,
Даст язычникам хулу на уста,
Что бессилен был оберечь твоих поборников!

71 И тогда на тебя по земному кругу,[281]
Где один восставал, восстанут сто,
И тогда Вавилоновы лжезаветы,
Пересилив, изгонят веру твою.
Стань же в оборону
Спасшим от поганых псов
Гроб твой, мир твой
И Церковь твою с наместником твоим!

72 Ведаю: ни малым зерном
Не убавит свершенное от должного;
Ведаю: нет прощенья
Многогрешному нашему житью;
Но придачею твоего милосердия
Всякий счет будет сверстан и покрыт,
И памятуя душа о всеблагости твоей,
Не отречется в твоем вспоможении».

Бог посылает ему в помощь архангела Михаила.

73 Набожный в сердечном смирении,
Так гласил государь
С многими мольбами и обетами
Во благо и славу свою и своих.
И не празден был молитвенный жар:
Добрый гений его, лучший из ангелов,
Принял те мольбы и расширил крылья
И вознесся поведать о том Спасителю.

74 И без счету в тот миг было ко Господу
Таких вестников с такими мольбами,
И святые райские души
С умиленьем в ликах,
Внемля им, стремили взоры к Вечной Любви,
Общее являя желанье,
Да услышится праведная мольба
Христиан, воззывающих о спасении.

75 И неизреченная Благость,
Верными вовеки не молимая вотще,
Возведя благие взоры, простерла
Мановение длани к архангелу Михаилу:
«Ступай, — молвит, — к христианскому воинству
На брегу Пикардии свернувшему паруса,
И препроводи к стенам Парижа,
Чтоб о том не ведал враждебный стан.

76 Но прежде того, нашед Безмолвие,
Объяви мою волю быть ему с тобой,
Ибо наилучше оно
Предусмотрит все предусмотримое.
После же того последуй
В те места, где житействует Распря,
И да, взяв кресало и трут,
Возожжет оно пожар во стане мавров,

77 И меж самыми в них могучими
Таковы посеет споры и ссоры,
Чтобы грянули они друг на друга,
И кто пал, а кто в плен, а кто ранен,
А кто гневен и прочь из стана,
И нимало бы в них пособства их царю».
Горнему глаголу покорен, Божий
Крылоносец, слова не молвя, прочь;

78 Где плеснет крылом —
Тучи в клочья, сияет небо;
Золотой над мчащимся
Блещет круг, как перун в ночи;
Мчит и мыслит:
Где вернее найти
Бессловесное —
То, к которому первые его слова?

Тот находит в монастырях Распрю,

79 Где свычней ему, где свойственней?
И сходится мыслями
К тем обителям,
Где бытуют иноки и каноники,
Где на речь — запрет,
Лишь псалмы, лишь еда, лишь сон,
Лишь Безмолвие,
И имя его — на каждой стене.

80 С этою он верою
Шире бьет золотыми крыльями,
Чтоб предстали его очам
И Мир, и Покой, и Благодать.
Но тщетны чаяния:
За обительными затворами
Нет Безмолвия: говорят ему, что было,
Но осталось лишь именем на бумаге.

81 И ни Благости, ни Покоя, ни Смирения,
Ни Мира пред ним, ни Любви:
Они были, но были встарь,
А их выжили Обжорство, Алчность, Гнев,
И Гордыня, и Зависть, и Леность,
И Жестокость. Архангел изумлен;
Озирает буйные толпища
И вдруг видит меж ними — Распрю.

82 К этой Распре вслед за Безмолвием[282]
Было у него слово от Вечного Отца;
Эту Распрю он чаял быть в Аверне,
Где искать ее меж погибших душ;
А она хоть и в аду, но в ином:
Меж заутренею, обеднею и вечернею.
Верить ли? Дивится архангел,
Что не долог путь, а рукой подать.

83 Платье на ней стоцветное,[283]
Все в разрезах без меры и без счету;
То они сомкнутся, то раскроются,
Как ступит стопа и как венет ветер;
Кудри у нее — золотые и серебряные,
Русые и черные, и все не в лад;
Иные в прядях, иные в косах,
Разметаны по плечам, раскинуты по груди.

84 В руках и за пазухою —
Грамоты, справки, свитки, выписки,
Предписания, решения, указы,
На всех подписи, при всех печати,
От которых страшно
Малым людям в городах за свое добро;
А кругом, слева, справа, сзади, спереди —
Ябедники, крючкотворы и писцы.

85 Подзывает ее Архистратиг,
Велит стать меж сарацинских богатырей
И зажечь в них брань
На памятную погибель.
А потом вопрошает о Безмолвии:
Не встречалось ли,
Пока Распря, сея огнь на огнь,
Шла по свету из урочища в урочище?

86 Отвечает Распря:
«Ни в каких его не помню местах,
Хоть и часто слыхивала,
Что отменно это тонкая тварь.
Но Ложь, моя соплеменница,
Важивалась с ним не единожды,
И не скажет ли она чего нового?»
И поднявши палец: «Вот она, Ложь!»

87 Ликом кроткая, платьем честная,[284]
Взором скромная, поступью степенная,
Речью благоподобно смиренная,
Как архангел, молвивший: Аве! —
Такова была Ложь, во всех уродствах
Скрытая под долгими одеждами,
А под ними
Потаен был отравленный кинжал.

а Безмолвие — среди злодеев.

88 Вопрошает Архистратиг,[285]
На каких путях искать ему Безмолвия?
Ложь в ответ: «В былое доброе время
Обреталось оно меж добродетелей
В братии Бенедикта и кармельского Илии,
Пока были те обители внове,
И немало цвело средь учительных бесед
В Пифагоровы времена и Архитовы.

89 Но как те философы и святые,
По прямому его ведшие пути,
Миновали, то из добрых обычаев
Вверглось оно в злодейства —
Повелось по ночам
То с любовниками, а то с разбойниками,
Долго видано с Предательством,
А давеча было и с Убийством;

90 С тайными оно монетчиками
Пряталось в черных ямах,
С места в место, от спутников к спутникам, —
Только случай и даст его сыскать.
Но есть для тебя надежда:
В полночь
Предстань в дом Сна:
Там ему спится, там его найдешь».

91 Лживы речи у Лжи,
Но тут они похожи на правду,
И поверил им архангел, и тотчас
Крылья вширь и вон из монастырей.
Мерит полет,
Расчисляет срок к своей цели —
К жилью Сна
(А его он знал), где спит Безмолвие.

Пещера Сна.

92 Есть в Аравии светлая долина,[286]
Вдалеке от городов и от сел,
Вся в тени двух гор,
В гущах древних сосен и мощных буков.
Там напрасен солнечный день:
Не пробить лучам
Яркий путь меж сплетшихся ветвей;
А в земле раскрывается пещера.

93 В черном подлеске
Емкий грот раздвинул скалу,
Лоб которой,
Вьясь, загородил неотвязный плющ.
Тяжкий Сон опочил под этой сенью;
Справа — Праздность, тучная и томная;
Слева — Леность
Сидит, и невмочь ей ни встать, ни в путь;

94 На пороге — Забытье,
Никого не признает, никого не впустит,
Ничего не услышит, ни о чем не скажет,
Всех обымет, никому не уйти;
А на страже бродит Безмолвие,
Черный плащ, подошвы на войлоке,
И кого ни завидит издали, —
Мановением знак: не подступись.

95 Наклонясь ей к слуху,
Тихим зовом молвит ангел: «Божья воля —
Быть тебе вождем на Париж
Ринальду с полками в подмогу государю,
И так тихо, чтоб ни один
Сарацин не услышал выкрика,
И так быстро, чтобы Молва
Не пред ними неслась, а вслед их следу».

Архангел и Безмолвие ведут Ринальда в Париж.

96 Безмолвие в ответ —
Лишь наклон чела, и ни слова,
И покорно вслед,
И в один перелет — на пикардийском взморье,
Двигнулись фаланги архангелом,
Стал им малым немалый путь,
И в единый день они в Париже:
Сбылось чудо, а никто не знал.

97 Витало Безмолвие кругами,
И что ни круг,
Сводом высило над полками тучу,
А кругом был солнечный день;
И такова была густа эта туча,
Что не внять вовне ни рогов, ни труб.
Так оно прошло сквозь язычников,
Непостижную клубя слепоту и глухоту.

Наступает день приступа.

98 А пока Ринальд шел и вел,
Въяве движим от руки архангела,
И так тихо, что ни единый шаг
Не услышался в сарацинском стане, —
Грянул Аграмант
Пешим полчищем на парижские слободы
Под грозимые стены, через рвы —
Чтоб свершить в этот день все свершимое.

99 Кто сумел бы счесть[287]
В этот день войско, вставшее на Карла,
Тот сказал бы, сколько стволов
На косматом хребте Апеннин,
Сколько волн в бушующий час
Бьет в изножье маврского Атласа,
И во сколько зраков
Смотрит полночь на тайности любовников!

100 Дрогнули колокола
Дробным боем смятенного набата,
Вскинулись в храмах
Руки к небу и губы в крике;
Будь для божьего взора золото
Так же взманчиво, как для скверных нас, —
Каждому в святом сонме
Золотая воздвиглась бы статуя на земле.

101 Плачутся праведные старцы,
Зачем дожили до такого горя;
Блаженными славят павших
Святым прахом в землю в давние годы.
А юные удальцы,
Не гадая, кому жить, кому нет,
Презирая зрелые разумы,
Отовсюду спешат к раскатам стен —

102 Бароны и паладины,
Короли, князья, графы, маркграфы, рыцари,
Здешние и пришлые,
На смерть готовые за Христа и свою честь.
Чтоб ударить на басурман,
Просят государя опустить им мост;
Радуется державный их пылу,
Но на вылазку им не дозволил.

103 Он велит им быть по должным местам,
Чтобы нехристям не было прохода —
Инда и немногих довольно,
Инда недостанет и полка.
Кому велено, готовят огонь,
А где надобно, ставят камнеметы.
Карл повсюду, и нигде не мешкает,
Всем он в помощь, всем в оборону.

104 А стоит Париж средь большого поля,[288]
В средоточье Франции, в самом сердце,
И течет по нему река,
Входит в стены и выходит из стен.
Есть на той реке остров,
Лучшая и вернейшая твердыня,
А по двум берегам — два предместья,
Каждое от берега до стены и рва.

105 Стена выгнулась на многие версты,
И немало в ней мест для приступа,
Но не хочет Аграмант расточать войска,
И становится за рекою,
Чтоб ударить разом
С запада,
Ибо там за ним до самой Испании
Все покорны и земли и города.

106 А навстречу ему великий Карл
Вкруг стены выводит крепь за крепью:
Что ни холм — окоп, за окопом — прокоп,
А в окопе — крытая кровля.
Где входит Сена в стены, где выходит из стен, —
Тяжкие протягиваются цепи.
Где опасней место,
Там и больше государю забот.

107 Зорче Аргуса сын Пипина[289]
Видит, где ударит Аграмант, —
Что ни измыслит сарацин,
На всякий замысел наготове отпор.
А в поле стоит Марсилий,
А за ним в оружии вся Испания,
С ним Феррагус, Изольер, Серпентин,
С ним Фальзирон, Балугант и Грандоний,

108 А по левую руку, по-над берегом,
С ним Сабрин, Пулиан, Дардинель,
С ним оранский король, -
Исполин в шесть локтей от темени до пят;
Ах, зачем не столь я
Быстр пером, как они — мечом!
Ибо здесь и Родомонт, горд и гневен,
Весь — нетерпенье, хула и крик.

Начинается приступ.

109 Как на дойницы пастухов,[290]
Как на сладкие остатки пира
С гулким гудом налетают жужжащие
Мухи в докучный зной;
Как скворцы на тычины,
Красные от зрелых гроздьев, —
Так, взметнув до звезд гик и крик
Понеслись на приступ ярые мавры.

110 А на них со стен Христово воинство
Клинком, пикой, топором, каменьем, пламенем
Бьет без страха, держит стены,
И ничто им вражеская спесь:
Где собьют одного, убьют другого —
Смел на смену третий и четвертый.
Рушатся сарацины в ров,
А на них градом раны и удары.

111 Бьет сталь, давят глыбы,
Цельные обваливаются зубцы,
Вывороченные каменья из стен,
Кровли башен, балки помостов;
Плещет кипящая вода,
Жар и пар ее варварам невмочь,
Ливнем она неодолимым
В щели шлемов вжигается и слепит,

112 Железо ее не злей;
А еще и тучею взвивается известь,
А еще и пышут горшки
Смолой, маслом, серою, скипидаром;
Обручи с огненными ободьями
Не ждут часа, катятся с раската
Яростными гривами вразновей,
Жгучими венцами венчая мавров.

Подвиги Родомонта.

113 А царь Сарзы
Ринул на приступ вторую рать —
С ним Буральд, с ним Ормид,
Гарамантский один, другой Мармондский,
С ним Кларинд, и с ним Соридан,
Не в отлучке и властелин Сеуты,
Король Коски, король Марокко,
Каждый зная цену своей доблести.

114 Знамя над Родомонтом червонное,
Распростерт на знамени лев,
Ярой пастью
Приемлющий от красавицы укрощающую узду.
Лев — это он,
А смиряющая его дама —
Самая та прекрасная Доралиса,
Гранадского дочь Стордилана,

115 Которую у него уже похитил
Мандрикард — я сказал, когда и где;
Любил ее Родомонт
Больше царства, больше божьего света,
Для нее блистал вежеством и доблестью,
А не знал, что она под чужой силой.
Знал бы — давно бы он
Сделал то, что невдолге он и сделает.

116 Разом вздыбилась тысяча лестниц,
По два воина на каждую ступень,
Средний кверху колет верхнего,
А его неволит снизу нижний;
Кто из пыла, а кто из страха,
Каждый ломит в бой,
А кто медлит, того алджирский
Лютый Родомонт или ранит или убьет.

117 Каждый меж огня и обвала
Рвется ввысь, на гребень стены;
Но иные высматривают, где бы
Легче путь и подступней ход,
И только Родомонт,
Гнушается безопасностью,
И когда на устах в злой час отчаянья
У других мольба, у него — хула.

118 Облегла его крепкою бронею[291]
Драконья чешуйчатая шкура;
Ею одевал грудь и плечи
Его пращур, зиждитель Вавилона,
Мнивший вырвать власть над звездной твердью,
Выгнав бога из золотого чертога;
И на тот же выковал он умысел
Шлем и щит и несравненный клинок.

119 Родомонт не меньше Немврода,
Яростен, горделив, неукротим;
Будь для смертных дорога в небо,
Он и мига бы не дрогнул перед всходом.
Он не медлит, где крепче, где не крепче
Стены, и мельчит ли брод во рву —
Он бегом, он лётом
По горло в воде прорывается через хлябь;

120 Мокрый, в иле,[292]
Мчит в огонь, под камни, стрелы, бревна —
Так кабан
В камышах болотной нашей Малеи
Грудью, лбом, клыком
Ломит путь свой, куда ни повернет.
Вскинул сарацин над собою
Щит и не боится ни стен, ни бога.

121 Только он из воды —
И уже он на том помосте,
Где за зубьями охранной стены
Во всю ширь толпятся франкские рати.
Тут-то потрещать черепам,
Тут-то быть гуменцам шире монашьих:
Летят в воздух руки и головы,
Красные потоки рушатся в ров

122 Щит — прочь, в руки — меч,[293]
Пред мечом — голландский Арнольф
Из тех мест, где Рейн
Ниспадает в соляной затон, —
И нет злополучному защиты,
Словно сере под ожогом огня:
Падает в смертной корче,
Раскроенный от темени по грудь.

123 Под одним ударом рушатся
Ансельм, Альдрад, и Спинелл, и Пранд:
Места мало, людям тесно,
Что ни взмах, то и пир клинку.
Двумя осиротела Фландрия,
Двумя — нормандское племя;
А уже и майнцский Оргетт
Разрублен по грудь и с груди по живот;

124 Летят с гребня Андропон и Москин[294]
В водный ров: один — иерей,
А другому нет бога, кроме Бахуса,
Перед ним враз пустели бочки,
А воды он боялся,
Как змеиной крови и яда;
Вот он тонет и об одном горюет,
Что пришлось умирать в воде.

125 Взрублен надвое провансский Людовик,
Пронзен в грудь Арнальд из Тулузы;
Оберт, Клавдий, Гуг и Дионисий,
Все из Тура, испускают кровь и дух;
А за ними четверо из Парижа,
Гвальтьер, Саталлон, Одон и Амбальд,
И иные многие, и для всех
Не упомню я имена и родины.

Идет бой за второй ров и вал.

126 Напирает толпа за Родомонтом
По всем всходам, во всех местах.
Больше нет им от парижан отпора —
Первая оборона не оберегла.
Но и то знают защитники,
Что врагу еще не шуточен бой,
Потому что за первою стеною
Зиял ров, а за ним второй оплот.

127 Отбегают они, отбиваются они
Снизу вверх, и все та же в них отвага,
А уж новый строй на новый бой
Нависает с внутренней кручи,
Грядой копий и градрм стрел
Так ударив в басурманское полчище,
Что врагу бы и не выстоять,
Кабы не был с ним Улианов Родомонт.

128 Иных он бодрит, иных он бранит
И всех через силу гонит наперед,
А кто поворотит к бегству,
Того бьет инда в лоб, а инда в грудь,
Теснит, толкает,
За плечо, за горло, за хохол,
И стольких швыряет с кручи,
Что уже им тесен полый ров.

129 А пока спускается,
Пока рушится полчище в опасную глубь,
А оттуда всходнями
Силятся вылезти на второй раскат, —
Король Сарзы,
Как на крыльях,
Вскинул мощное тело в тяжких латах
И одним скачком перелетел через ров.

130 Тридцать футов было в том рву —
Он над ними взмелся, как борзая,
А на том краю
И не лязгнул, как войлок тих по войлоку;
И пошел крушить влево и вправо,
Дробя железные латы,
Словно оловянные скорлупы —
Таков клинок, такова рука!

131 Но тогда-то наши витязи,
В полой пропасти затаившие подвох,
Снесши хворост, вязанка на вязанку,
Все в смоле,
Ни единым прутиком не наружу,
Хоть легли они по двум стенам рва
С темной глуби и до верхнего поровня,
А меж ними — несчетные черепья

132 С серою ли, с маслом ли, с селитрою ли,
С иною ли огненною снедью, —
Тогда-то, сказал я, наши витязи,
Чтоб не впрок сарацинам
Было рваться из рва по лестницам
В бешеном пылу на второй раскат,
Как заслышали знак с урочных звонниц,
Запалили пальники и тут и там.

133 Пыхнули пламена единым пламенем,
Полонили ров от берега до берега,
Выметнулись ввысь,
Осушая влагу лунного лона,
Облаком всклубился темный дым,
Затмевая солнце и белый день,
Треск пошел за треском,
Множась в гром, грозный и зловещий;

134 Дикое созвучие, страшный лад
Вопля, воя, скрежета, крика
Бедных смертников,
Гибнущих во рву от вины вождя,
В странное сливались согласие
С гордым гулом убийственного огня...
Но полно, господин мой, полно:
Хрипнет горло, нужно отдохнуть.

ПЕСНЬ ПЯТНАДЦАТАЯ (АСТОЛЬФ)

Песнь XV

Карл отбивает войско Аграманта. На дальнем планеАстольф отплывает от острова Логистиллы

Вступление.

1 Победа всегда прекрасна,
От уменья ль она или от случая,
Но чем больше крови,
Тем меньше победоносному лавров;
И та лишь вековечна слава,
Божеских достойная честей,
Когда вождь сбережет свои дружины,
А врага повергнет под пяту.

2 Такова, государь, ваша победа,[295]
Когда Льва, свирепого по морям,
Распростершего мощь свою вдоль По
От устья до нашего Франколина,
Вы взнуздали так, что львиный рык
Нам не в страх, когда вы над нами.
Вот пример для всех, кто победен:
Враг погиб, свои спасены.

Войско Родомонта пожжено,

3 А язычнику это не далось —
Дерзкий на беду, спнул он ратных
В ров, где пламя мгновенное и жадное
Всех пожрало, никого не обошло.
Стольких тел
Не вместил бы ров,
Но огонь изгрыз, изглодал их в прах,
И тогда сыскалось место для каждого.

4 Одиннадцать тысяч и двадцать восемь
Выжрало жаркое жерло;
Не было на то их воли,
А воля была немудрого вождя.
В блеске, в треске
Гибли они в челюстях пламени,
И лишь винный в их погибели
Миновал мучения — Родомонт,

5 Дивным перестигнув скачком
К заокопному вражескому склону,
А сойди он с прочими в пропасть,
Тут бы приступу его и конец.
Обернулся на адский дол,
Видит пламя, плещущее ввысь,
Слышит крик и стон своего люда
И рычит в небеса буйную хулу.

а войско Аграманта встречено Карлом.

6 А в тот час король Аграмант[296]
Двинул рати на градские ворота:
Знав, какая на другом рубеже
Злая брань пылает столькими мертвыми,
Чаял он, что здесь
Безохранно негаданное место.
А при нем — Бамбираг, король Арзиллы,
Баливерс, всех пороков первый друг,

7 Кориней из Мульги, изобильный
Прусион, царь Блаженных островов,
И Малабуферс
Из Феццана, где бескрайнее лето,
И другие князья, и третьи,
В крепких латах, бывалые в войне,
А еще того больше — оробелых и бездоспешных,
Чьему сердцу мало и тысячи щитов.

8 Но иное предвиделось,[297]
А иное увиделось сарацинскому вождю:
Был у тех ворот
Сам державный Карл, и с паладинами —
Соломон и Оджьер-Датчанин,
Два Гвидона, два Анджелина,
И баварский князь, и Ганелон,
И Оттон, Берленгьер, Авин и Аволий,

9 И без счета меньших
Французов, ломбардцев, немцев,
Каждый полк со своим вождем, и каждый
Рвется слыть удальцом меж удальцов.
Обо всем вам будет поведано,
Но не здесь, — мне к другому пора герою,
Он мне плещет, он издали зовет,
Он мне не велит покладать перо.

Тем временем Астольф получает от Логистиллы волшебные дары

10 Что ж! пора мне вернуться, где оставлен
Британец Астольф, неустанный в приключениях:
Долгая чужбина давно ему постыла,
Жажда о родине давно в нем как пожар,
А к тому подала ему надежду
Не сама ли Альцинина победительница?
Хочет она его воротить
Безопаснейшим путем и удобнейшим,

11 Снаряжает галеру лучше всех,[298]
Бороздивших сийее море,
А чтоб не было от Альцины
Недоброго случая помехою на пути,
Отправляет Логистилла с сильным флотом
Андронику и Софросину
Споспешницамй его благополучия
До Арабского или Персидского залива.

12 Плыть она велит ему вдоль[299]
Скифов, ицдов и набатейских арабов,
А потом после долгого пути
Повернуть к Персиде и Эритрее,
Чем блуждать в той Бореевой пучине,
Где ветры неуемны и злы,
И бессильно солнце
Встать порою месяцы и месяцы.

13 Видя все готовым,
Дозволяет фея принцу: плыви!
Но сперва наставляет наставлениями,
Слишком долгими моему рассказу,
И дает ему, чтобы спастись
От безвыходных сетей волхования,
Славную и надобную книгу,
Чтобы всюду с ним была от ее любви.

14 Сказано в той книге,
От каких заклятий как беречься,
А где что в ней раньше или позже,
На то есть оголовки и росписи.
И еще у нее для Астольфа
Всем дарам дар —
Это рог с небывалым звоном:
Кто услышит, никто не устоит.

15 Это рог с небывалым звоном:
Где ни грянет, все перед ним вспять, —
Нет такого храброго сердца,
Чтоб, услышав, не обратиться в бег.
Вихрь ли, гром ли, земной ли трус —
Все они ничто перед гулким.
И тысячу крат благодарствуя,
Феино напутствие принимает Астольф.

и плывет на запад.

16 От пристани, из тихих затонов,[300]
С добрым ветром прямо в корму,
Вдоль обильных весей и людных градов
Ароматной Индии плывет пловец
Мимо россыпей островов налево
И направо, пока не видит
Того брега Апостола Фомы,
От которого кормщик берет к северу.

17 Бок в бок Золотого Херсонеса,[301]
Доль в доль драгоценных побережий
Славные суда по большой воде
Вновь и вновь видят в море пену Ганга,
Видят, как узится пучина
Между Коморином и Тапробаною,
Доплывают до Кочина, а тут
И конец индийским пределам.

18 Так скользя Астольф по волнам
Меж надежными и верными спутницами,
Хочет знать и спрашивает Андронику:
Из закатных стран
В эти зорные моря заплывал ли
Хоть какой челн на веслах и под парусом?
И мыслимо ли вплавь
Доспешить от Индии до бриттов и франков?

Ему пророчествуют о Новом Свете

19 Отвечает Андроника: «Знай,[302]
В океанском лежит земля объятии,
И волна сливается с волной
От кипящих морей до ледовитых;
Но как эфиопская Африка
Разбежалась вширь далеко на юг,
То иные и молвили,
Что на тех местах от Нептуна запрет.

20 Оттого-то ни с индийского Востока
Не пытаются к европейским берегам,
Ни в Европе мореплаватель
Не надежен достигнуть наших мест:
Земная гряда препоною
Нудит вспять и этих и тех,
Дальностью убеждая верить,
Будто пояс ее обомкнул весь круглый мир.

21 Но в круженье лет[303]
Прозираю я: от крайнего Запада
Новые плывут аргонавты,
Проторяя путь, неведомый днесь.
Вот иные, огибая Африку,
Правят вдоль чернокожих берегов
И минуют тот рубеж, от которого
Возвращает к нам солнце зимний Козерог,

22 Чтоб в конце большого пути[304]
Им раскинулись смежные моря,
А потом берега и острова,
Где индийцы, и арабы, и персы.
Вот иные, налево и направо
Оставляя Геркулесовы труды,
Чертят круглый путь вслед за солнцем
И находят новый край и новый свет.

23 Вижу: святой крест, вижу: кесарский[305]
Стяг взнесен на зеленом берегу;
Вижу: избраны иные блюсти суда,
А иные покорять большие страны;
Вижу: от десятков бегут тысячи, вижу:
Заиндийские царства пали пред Арагоном
И вожди государя Карла Пятого
Где ни ступят, там и торжество.

24 Божья на то воля — [306]
Быть тому пути скрыту
И досель, и отсель, пока шестое
И седьмое не минет столетие;
А явиться в пору,
Когда спрянет мир в одну державу
Под державцем мудрейшим и праведнейшим
Со времен капитолийского Августа.

и о Карле V с его полководцами.

25 От австрийской и арагонской крови[307]
По левую руку Рейна
Встанет властный, доблестями превыше
Всех доблестей писаных и петых.
Это он восставит Астрею
Из смерти в жизнь, из гонения на трон,
И с нею отринутые миром,
Под его рукой воскреснут добродетели.

26 По таким заслугам вышняя Благость[308]
Возвеличит его диадемою
Не над тою лишь державою, над которою
Были Август, Траян, Марк и Север,
Но над всеми окраинами света,
Где ни солнца, ни смен времени,
Чтобы стало под этим властелином
Едино стадо, един пастырь.

27 А чтоб легче одержали верх[309]
В вечном небе писанные уставы,
Даст ему вышнее Провидение
Необорных вождей на морях и сушах.
Вот Эрнанд Кортес,
Повергший под кесарские указы
Столь восточные города и царства,
Что и нам они неведомы в Индии;

28 Вот Проспер Колонна, вот маркиз[310]
Пескары, а вот за ними следом
Юный из Васта, кем милая Италия
Дорого станет франкским лилеям.
Вот я вижу:
Третьим он рвется к лавровому венцу —
Как скакун, последний от черты,
Настигает, опережает. И вот он — первый.

29 Этот юный — имя ему Альфонс —
Таков доблестью, таков верностью
Даже в сильные свои годы,
Счет которым не сверх двадцати и шести,
Что доверит государь ему воинство,
Зная:
Сохранив его, сохранит он все,
И весь мир ему склонится покорствовать.

30 Как этими возвеличит он вождями[311]
Державу на сухих ее путях,
Так и в море, которое замкнулось
Меж Европой и солнечною Африкою,
В каждой будет он победен войне,
Пока друг ему — Андрей Дориа,
Дориа, кем станет безопасно
Ваше море от разбойных хищников.

31 Не такая хвала довлеет[312]
И Помпею, смирителю пиратов,
Ибо не были вровень те пираты
Силе царства, сильнейшего в веках;
Этот же — исцелит большое море
Лишь своим умом и своей десницею,
Но от Кальпы до Нила
Дрогнут берега пред громким именем.

32 Вижу, как, храним[313]
Верностью названного и флотом,
В им раскрытые врата Италии
Вступает венчаться Карл.
Вижу: простертую награду
Не себе герой приемлет, но согражданам,
Вымолив для города вольность,
Где иной бы подмял его под власть.

33 Не славней ли такой труд для отечества[314]
Всех побед
Древнего Юлия в Галлии, Фессалии,
Африке, Испании и вашей земле?
Ни Октавий, ни ратный его соперник
Столькой не снискали бы хвалы,
Ибо меркнет слава,
Когда взносится сила на отечество.

34 Кто отчизну из вольности ввергнет в рабство, — [315]
Краснеть тому от стыда,
И не сметь тому вскинуть очи,
Слыша имя Андрея Дориа!
Вот, я вижу: сугубится награда,
И сверх блага, общего с соотчичами,
Карл ему дарует тот обильный край,
Из какого стал норманн велик в Сицилиях.

35 И не только к нему, военачальному,
Блещет щедростью веледушный государь,
Но и к всем, чья кровь
Не скудела на кесарские подвиги.
Верного одарить
Городом или краем
Ему радостней, чтущему достойных,
Чем умножиться царствами и державствами».

36 Таково гласила о победах
Через много грядущих лет
Новому Карлу от его вождей
Андроника пред британским наследником,
А меж тем на восходные ветры
Налагала и отпускала удила,
И меняла попутный на попутный,
И взвевала то слабей, то вольней.

Он достигает Египта,

37 Вот уже Персидское море[316]
Простирается им в великую ширь,
Вот они в немногие дни
Приплывают в залив Святых Волхвов,
К пристани кормою
Ходкие приваливают корабли —
А отселе, без страха пред Альциною,
Держит вдаль Астольф по сухому пути.

38 Много он полей, много рощ,
Много долов и много минует гор,
Где не раз темной ночью и белым днем
Налетают наездники в упор и в догон;
Видит львов, ядовитых видит змей,
И иные на тропе его хищники;
Но у губ быстр рог —
И в трепете встречные врассыпную.

39 По Счастливой едет он Аравии,[317]
Дышащей фимиамом и миррою,
Где приют себе избрала
Птица Феникс, единственная в свете;
Вот пред ним и Красные волны,
Божьей волею в месть сынов Израиля
Поглотившие Фараона с его воинством;
А отселе путь его в Град Героев.

40 Вдоль Траянова он скачет протока,[318]
Под седлом его конь не знает равных,
Так он легок выступом и выбегом,
Что под ним ни песок не в сыпь,
Ни трава не смята, ни снег не сбит,
Над волной летит, не смочив копыт,
Так он стелется, что не в мочь ему вслед
Ни стреле, ни ветру, ни молнии.

41 Имя коню — Рабикан,[319]
Он ходил когда-то под Аргалием,
А рожден от огня и ветра,
А напитан не овсом, а чистым воздухом.
Скачет рыцарь на Рабикане верхом
По Траянову берегу к Нилу,
И еще не досказал он до устья,
Как вдруг видит: плывет к нему кораблик,

где живет людоед Калигорант.

42 На корме кораблика — отшельник,
Белая до пояса борода,
Зовет он к себе паладина,
Кличет его издали: «Сын мой,
Если жизнь тебе не надоела,
Если смерть принять не охота,
То плыви со мною на ту сторону,
А на этом пути тебе погибель.

43 Не проедешь ты шести верст,
Как заедешь на лютую засаду,
А в засаде — злой великан,
Семь локтей от темени до пят.
От него уйти
Нет надежды ни конному, ни пешему:
Он кому вгрызется в горло, с кого сдерет кожу,
Тех разорвет на части, этих сглотнет живьем.

44 У злодея жестокая забава —
Выплел он умелую сеть
И раскинул невдали от пещеры,
Пыльным притаив ее песком —
Кто не знает, тот не заметит,
Какова она тонка и крепка.
Кто ни мимо, на того он с криком,
Тот шарахнется, и мигом в плену.

45 А терзатель с хохотом
Тащит запутавшихся в свой дом,
Будь то рыцарь, будь то девица,
Будь то подлый или большой человек.
Сгложет мясо, высосет кровь и мозг,
А кости разметет по безлюдью;
Где ни взглянь, человечьи кожи —
Страшное убранство его жилья.

46 Сверни, сынок, свороти, сынок,
И спокойно правь до самого моря!»
А паладин бестрепетно ответствует:
«Спасибо, отец, за добрый совет,
Но такая забота об опасности
Мне не в честь, а честь дороже жизни.
Не трать слов:
Не сверну, а поеду прямо к логову!

47 Отступив, спасу я жизнь, но не честь,
И такое спасенье — хуже смерти;
А не отступив — что встречу худшее?
Лягу мертвым с прежними мертвыми!
Но быть может, Господь меня направит,
Ляжет враг, а я выйду жив
И открою этот путь многим тысячам —
Значит, больше мне выгод, чем невыгод!

48 Взмерь-ка разность, смерть ли одному,
Избавление ли многому множеству?»
Говорит отшельник: «С богом, сын мой,
И да будет бдителем над тобой
Страж небес, Михаил Архангел!»
И благословил в простоте души.
Астольф правит по Нильскому берегу,
Сам в надежде не на меч, а на рог.

49 Видит: между водью и топью[320]
По песку бежит узкая тропа,
А в конце — одинокий дом, как замок,
И кругом — ни души человеческой;
Лишь со всех сторон пригвождены
Руки, ноги, головы бедных путников —
Ни окна в стене, ни зубца на стене,
Из которого не смотрело бы мертвое.

50 Как охотник в Альпах,
Одолев большую беду,
Прибивает на ворота медвежью
Злую лапу, толстый череп, шкуру в космах, —
Так казал нещадный людоед
Тех отважных, кому пришлось с ним встретиться.
А вокруг без счету белые кости,
И в канавах по край людская кровь.

Астольф одолевает его

51 На пороге — Калигорант:
Так зовут кровожадного, который
Дом срой трупами украшает
Как иные — пурпуром и златом.
Завидев герцога,
Он кипит ликованием,
Ибо вот уже два месяца и третий,
Как ни всадника не было на тропе.

52 Он стремглав бросается
Через топь в камышевую темь —
Забежать врасплох
И ударить витязю в заплечье,
А потом залучить его в тенета,
Затаенные под песком,
Как всех прочих, кого злая судьбина
Наводила на этот путь.

53 Усмотрев нападчика,
Натянул паладин узду,
Стережась, не ступить бы в сеть,
О которой его сведомил добрый старец,
А рог — в рот,
И рог гремит безобманно:
Дрогнул исполин
И вспять со всех ног без удержи.

54 Трубит Астольф, но следит Астольф —
Все ему мерцает ловчая снасть;
А людогуб бежит, не глядя, куда —
Ни духа в груди, ни света в очах,
И от непроглядного ужаса
В неминучую свою западает западню,
Схлестывается сеть,
Он в узлах, и он на земле.

55 Взвидевши рухнувшую тушу,
Без опаски, меч из ножон,
Набегает британец отомстить
За несчетные губленные души, —
Но глядит и видит: беспомощного убить
Слыло бы не доблестью, а подлостью,
Коли он по рукам, ногам и горлу
Непошевелимыми сужен узами.

56 Эти узы выковал Вулкан[321]
Тоньше тонких, но такою выковкою,
Что ни малого не разъять звена,
Суетно усилуясь.
Этими он узами оковал
Из единой ревности
Марса и Венеру, по рукам и ногам
Приточив их к преступному их ложу.

57 А потом у ковщика эту сеть[322]
Скрал Меркурий, чтобы пленить Хлориду,
Хлориду, которая Авроре
Мчится вслед перед солнечным лучом
И из гнутых складок
Сеет лилии, розы и фиалки.
На лету подстерег ее Меркурий,
И не без улова стала сеть,

58 А была та ловля,[323]
Где в семь уст эфиопский льется Нил.
А потом та сеть
На века легла в Каноп во храм Анубиса,
А три тысячи лет спустя
Переял святыню Калигорант,
Выхватил нечестивец сеть,
Пожег город и разорил капище.

59 Эту сеть и раскинул он в песке,
Чтоб не минуть бы ее никоторому
Из травимых, а кто ее хоть тронет,
Тот уже не вызволит ни рук, ни ног.
Отымает Астольф от сети цепь,
Вяжет скованному руки за сцину,
Грудь и локти оставляет в путах,
Чтоб не вырвался, и велит ему: «Встань!»

60 От лодыжных избавленный узлов,
Встал злодей безропотно, как девушка.
И решил Астольф повести его напоказ
По городам, и селам, и замкам,
А ту сеть,
Тоньше коей не ковано под молотом, —
Чтоб он нес на себе, как пленник,
В триумфальной ведущийся череде, —

и приводит в Каир.

61 И чтоб нес он и шлем, и щит,
Как слуга по пятам за хозяином.
С тем и в путь; и куда ни ступит,
Все ликуют, что дорога свободна.
Едет Астольф дальше и видит
Пред собою мемфисские гробницы,
Мемфисские знаменитые пирамиды,
А на том берегу — многолюдный Каир.

62 Народ толпится
Посмотреть на укрощенного великана;
«Статочно ли, — толкует, —
Такой маленький, а взял такого большого!»
Теснятся справа и слева,
Не дают ни проехать, ни пройти,
Дивуются, рукоплещут
И славят за небывалую доблесть.

63 А Каир был не так еще велик,
Как о нем рассказывают нынче,
Что улиц в нем восемнадцать тысяч,
И то не вместить всего народу,
А дома в нем по три жилья,
И то многие спят под чистым небом,
А султан живет в большом замке,
Ни богаче нет, ни прекраснее,

64 И при нем пятнадцать тысяч ближних,[324]
Все — Христовы вероотступники,
Все с женами, и с детьми, и с конями,
И все под одною кровлею!
Собирается Астольф посмотреть,
Где и как льется Нил у Дамиэтты
В соленую заводь, потому что
Слышал он: и там нет людям ходу,

Он встречает колдуна Оррилла,

65 Оттого что над самым нильским устьем
Стоит башня, а в ней разбойник,
Гроза всех и сельских и путников
Оттуда до самого Каира:
Никто супротив него не выстоит,
Нет на него (молвят) погибели:
Сто тысяч на нем ран,
А все из него душа не вынется.

66 Вот чтобы изведать, не можно ли[325]
Перерезать Парке нить его дней,
Отправляется Астольф на Оррилла
(Так он звался) к самой Дамиэтте,
А оттуда — к Нильскому устью,
На берегу которого — башня,
Где живет заколдованный, родившись
От феи и нечистого духа.

67 Глядь, а здесь уже рубятся и бьются[326]
Два наездника и Оррилл;
Наседает один на двух,
Так, что те едва отбиваются,
Хотя битвенная их слава
Целому ведома свету:
Это — Оливьеровы два сына,
Белый Грифон и черный Аквилант.

68 Правда, что колдун вышел к бою[327]
С большою себе подмогою:
С хищным зверем,
Который лишь в тех местах и водится:
Живет в Ниле, живет на берегу,
А кормится человечьими туловами
Плавающих и путешествующих,
Которые не остереглись и которым не повезло.

69 Зверь, уж мертвый
От двух братьев, лежал на том песке,
А они рубили Оррилла,
А Орриллу от них хоть бы что:
Сколько ни рублен, ни разу не гублен,
Можно рубить, а нельзя убить.
Отсечешь ему руку или ногу,
А он ее приставит — и как к воску воск.

70 До зубов раскроит его Грифон,
По грудь — Аквилант,
А колдун лишь смеется под ударами,
И обидно им, что втуне их труд.
Кто видел живое серебро,
У алхимиков зовомое Меркурием,
Как разбрызнется оно и вновь сольется,
Тот припомни это на мой сказ.

71 Как ссекут ему голову — Оррилл слезет,
И бредет за ней, пока не добредет,
И подымет за нос или за волосы,
И на место, а она и прирастет.
Отрубил ему Грифон голову, забросил
В самую середину Нила,
А Оррилл туда, и вплавь, как рыба,
И назад, и голова на плечах.

72 Две красавицы в знатных одеяньях,
Одна в черном, другая в белом —
Из-за них-то и затеялась сеча —
Стояли и смотрели на удальцов.
Это были две добрые феи,
Воскормившие Оливьеровых сынов
Когда их, младенцев,
Две большие птицы с кривыми клювами

73 Унесли в чужие края[328]
Далеко от их матери-Гисмонды, —
Но зачем мне тратить слова
На всеведомое повествование,
Хоть и сбился в нем былой повествователь,
И назвал их отцом не их отца?
Вот теперь оба юных и бились
В битве, предуказанной им феями.

74 А уже закатывался день[329]
За далекие острова Блаженных,
И уже застилали зримость сумраки
Под неверною и невнятною луной,
И воротился Оррилл в свою твердыню,
Ибо сестры, и черная и белая,
Положили предел тому сражению
До поры, пока вновь настанет солнце.

помогает против него Грифону и Аквиланту

75 Тут Астольф, давно угадав[330]
По чертам, а пуще по метким взмахам
И Грифона и Аквиланта,
Был не горд и не медлен их приветствовать;
А они,увидав в поводу
Великана у щита со знаком парда
(Рыцарь парда — так звали Астольфа),
Отвечали ему с не меньшим вежеством.

76 Дамы приглашают к отдохновению
Поединщиков в ближний свой чертог;
Их встречают в полупути
Девицы и факельные слуги;
Кони сданы конюшим,
Брони не давят спин,
И в цветущем саду накрывается пир
Возле светлого свежего источника.

77 А дикого великана приковали
Двойною толстою цепью
К зеленому вековому дубу,
Что не вырвать никаким рывом,
И приставили десять сторожей,
Чтоб и ночью не мог он высвободиться
И напасть, и наделать бед
Спящим беспечным и беспомощным.

78 Богатое было угощение,
Но не им дорожился пир,
А уветливой умною беседою
Об Оррилле и его чудесах:
Как подумать, не сон ли это —
Подберет с земли руку или голову,
И приставит, и она прирастет,
И опять он в бой, еще свирепее.

79 Но Астольф уже прочел в своей книге,[331]
Где наказы против всех чародейств,
Что не вынуть из злодея душу,
Пока цел у того заветный волос;
А как вырвать тот волос или усечь,
То колдун в тот же миг и ляжет мертв.
Так-то было писано в книге,
Да не писано, как тот волос угадать.

80 Но радуется Астольф,
Словно он стяжал уже лавр победы:
Чает немногими ударами
Вырвать чернодею и волос и жизнь.
Бремя такого дела
На свои он испрашивает плечи:
Ежели допустят его до битвы
Братья-рыцари, то Орриллу конец.

и снимает Орриллу голову и волосы.

81 И охотно уступают братья-рыцари,
Полагая, что тщетен этот труд.
Вот вышла в небо Аврора,
А из замка в поле — Оррилл,
А на Оррилла — британский герцог:
Один с палицей, а другой с клинком.
Тысяча у Астольфа ударов,
Хоть один да отлучит дух от тела.

82 То отрубится кулак при дубине,
То отвалится рука с кулаком,
То Астольф рванет поперек по панцирю,
То отхватит обрубок за обрубком.
Но Оррилл как нагнется, как подымет,
Что отрублено, и снова он цел.
Искроши его хоть на сто кусков,
Миг, и глядь, он опять цел и сросшийся.

83 Но вот тысячный вскинулся удар,
Улучил меж плечом и челюстью,
Снес голову с плеч,
Снес шлем с головы, —
И не ждет Астольф, пока соперник спешится,
А хватает голову за космы,
И враз в седло, и вскачь вдоль реки,
Чтоб кровавую не отбил обезглавленный.

84 Не поймет растерянный, что и как,
Бредет, шарит в пыли свою голову;
Но заслышав, что это всадник
Мчится в лес, унося ее с собою, —
Тотчас сам к коню,
И в седло, и в погоню, и без отдыха,
И хотел бы крикнуть: «Постой! назад!» —
Но молчит: его рот в руках у герцога.

85 Радуется, пятками о бока,
Мчит, отпустив поводья,
Но ему еще немалое поле
До Рабикана, дивного скакуна.
А меж тем Астольф по его космам
Рыщет пальцами от бровей к загривку,
Ищет торопливо,
Где тот волос, в котором все бессмертие?

86 Дыбятся волосы без счета,
Ни один не длинней и не короче;
Который же вырвать,
Чтобы вышла смерть душегубцу?
Лучше, — думает, сниму-ка я все!
Но ни щипцов у него, ни ножниц;
И тогда он хватается за меч,
Потому что он режет чище бритвы.

87 Взявши голову за самый ее нос,
Он лысит ее и сзади и спереди, —
И вот выпал роковой меж волосьев,
И лицо стало стылое и бледное,
Закатился зрак,
Закатилась жизнь за явную смерть,
А безглавое тулово
Рухнуло в корче из последнего седла.

88 Возвращается Астольф,
Держа голову, меченную смертью,
К своим рыцарям и своим дамам
И показывает им на дальний труп.
У тех приветные лица,
Но рады ли они, я не знаю —
Зависть гложет сердце братьев-рыцарей,
Что такая победа — не у них.

89 Берегущим красавицам
Тоже, верно, не мил такой исход:
Чтобы дольше длилась
Обреченная жизнь двух братьев,
Скорым во Франции грозимая концом,
Здесь они их вывели на Оррилла,
Чтобы скрасть их время, покуда
В небе не минет недобрая звезда.

90 А местник Дамиэтты
Как заслышал об Оррилловой погибели,
Так пустил в небеса голубку
С грамоткою на нитке под крылом.
Прилетела она в Каир —
Из Каира выпускают другую
(Так здесь водится), и в малое время
Уже всюду знают: Оррилл убит.

Астольф с Грифоном и Аквилантом едут в Святую Землю

91 Подвигу конец;
Ободряет герцог славных юношей, —
Хоть они без стрекала и без шпор
Сами кипели доброй волею
Возвыситься к обороне
Святой Церкви и державного Рима,
От восточных браней отстать,
А славы искать меж соплеменников.

92 Испросили Грифон и Аквилант
Отпущения каждый у своей дамы,
И невмочь тем было противиться,
Хоть и ныло сердце об удальцах.
Сели втроем на коней
И пустились вправо, рассудивши
Поклониться прежде святым местам,
А потом уже тронуться во Францию.

93 Было можно бы взять и влево,
Где дорога ровнее и утешнее
И по самому лежит морскому берегу,
Но они взяли вправо, в дичь и глушь,
Потому что так неделею ближе
До святого града Святой Земли.
По пути была вода и конские травы,
А более того — ничего.

94 Для такой дороги[332]
Снарядили они себе все надобное
И взвалили на шею великану,
Потому что он и башню бы снес.
А в конце пути, трудном и опасном,
Вот взошли они на гору, и открылась
Та Святая Земля, где кровию
Грех наш омыла всевышняя Любовь.

и гостят там у Сансонета.

95 У самого входа в город[333]
Их встречает небезвестный им юноша —
Сансонет из Мекки,
Свеж годами, но зрел умом,
Славен доблестью, славен рыцарственностью,
Чтим народом;
Ко Христу обратил его сам Роланд
И своею рукою привел к крещению.

96 Здесь он замышлял
Встать оплотом на калифа Египетского
И воздвигнуть вокруг лобной Голгофы
Стену в круг на две тысячи шагов.
Он приветил их,
Неложною просиявши любовию,
И ввел в город и в вольные покои
Королевских своих палат.

97 В подданной ему земле
Право правил он от державы Карла
В дар ему приводит Астольф
Исполинственно могучую тушу,
За десятерых
Вьючных способную верблюдов,
А в другой ему дар при великане —
Сеть, в которую ловлен великан.

98 Сансонет в отдарок дает герцогу[334]
Знатные ножны для его меча
И две шпоры, правую и левую,
Золотой прихват, золотой укол, —
Самого-де того Святого Воина,
Что змия сразил, а царевну спас.
Взявши Яффу, взял их в Яффе
Сансонет со многой иной добычею.

99 Исповедав грехи свои в обители,
Доброю благоухающей славою,
По всем таинствам Христовых страстей
Обошли паломники храм за храмом —
Храм за храмом, ныне, увы, сквернимые
Маврами, на позор Христовым верным!
Вся Европа в войне, повсюду бьются,
Но не там, где оно всего нужней!

Здесь Грифон узнает об измене своей Оригиллы

100 Но меж тем как набожные
Стлались духом в покаянном чине,
Вдруг приходит из греческой земли
Дальний странник, ведомый Грифону,
С тяжкими вестями и язвящими,
Всем желаньям его и умыслам поперек.
И так-то полыхнуло в нем сердце,
Что уж стало ему не до молитв.

101 Такая была беда,[335]
Что любил рыцарь даму Оригиллу,
Пред которою ни одна из тысячи
Не нашлась бы краше лицом и станом,
Но такую уж злую и коварную,
Что по градам и весям,
По большой земле и морским островам
Век искав, не сыскать другой подобной.

102 В Константиновом Цареграде
Он оставил ее в жаркой горячке,
Уповая, что воротясь,
Обретет ее краше и любовнее;
А теперь услышал,
Что она в Антиохии с новым милым,
Потому-де, что более не в силе
В цвете юности спать совсем одна.

103 С этих скорбных пор нет Грифону
Роздыха от вздохов ни в ночь, ни в день:
Что другим в радость,
То ему только душу бередит.
Вспомни всяк, кто сведался с Амором,
Какова калена его стрела!
А всего тяжелее молодцу,
Что нельзя и признаться в своей беде,

104 Потому что за ту любовь
Старший брат его, умный Аквилант,
Тысячу корил его раз,
Чтоб исторгнуть из юношеского сердца
Злейшую из злейших на белом свете, —
Такою она ему виделась,
И он клял, а Грифон ее оправдывал,
Ибо всяк всегда рад себя обманывать.

и едет ей навстречу.

105 И вот положил он,
Не сказываясь Аквиланту,
Одиночкою доспеть в Антиохию
И похитить похитившую его сердце,
А умычнику ее
Так отмстить, чтобы век об этом помнилось.
Что и как из этого вышло, —
Расскажу я вам в следующей песни.

ПЕСНЬ ШЕСТНАДЦАТАЯ (РИНАЛЬД ПОД ПАРИЖЕМ)

Песнь XVI

Грифон встречает Оригиллу с Мартаном. На дальнем плане — Ринальд приводит войска на помощь Парижу

Вступление.

1 Тяжелы любовные муки —
Я ли их не изведал!
Столько их сошлось надо мною,
Что послушайте бывалого страдальца.
Говорил я и говорю,
На бумаге говорю и вживе —
Есть в них малая боль и есть отчаянная боль —
Верьте правде!

2 Говорил я, говорю и буду:
Кто попался в достойную сеть —
То хоть будь его дама уклончива,
Хоть вовсе к нему холодна,
Хоть минуй его всякая награда
За потрату времени и труда,
Хоть он вымучься, хоть умри, а не плачь:
Его сердце — на возвышенном жертвеннике.

3 Но пусть плачет тот,[336]
Кто стал раб пустых очей и витйх кудрей,
За которыми — коварное сердце,
А в нем мало света и много мути.
Рвется бедный прочь, но, как раненый олень,
Где ни мечется, а стрела все в ране:
И сам себе в стыд, и страсть ему в стыд,
Ни сказаться в недуге и ни выздороветь.

Грифон в Сирии

4 Так и юный Грифон —
Все он видит, а ничего не поделает:
Видит, что не по добру он вверил
Свое сердце неверной, —
Но дурная повадка пуще разума,
А воля пред страстью прах.
Будь она сто раз вероломней и злей,
Он не волен пойти за нею в поиски.

5 Вот на том и перервался мой сказ,[337]
Что он вышел из города тайным образом,
Не посмев ни слова молвить брату,
Столько слышавши его тщетных укоров;
И налево, в галилейскую Раму,
Где дорога ровнее и плавнее
За неделю довела его до Дамаска,
А оттуда прямой путь к Антиохии.

встречает Оригиллу с Мартаном.

6 А у Дамаска навстречу ему тот самый
Рыцарь, с кем слюбилась Оригилла, —
И впрямь,
Зло со злом сошлось в них, как цветок к стеблю:
Оба непостоянны сердцем,
Оба вероломны изменами,
И оба на чужую беду
Черный нрав скрывают светлым вежеством.

7 Ехал, говорю я, тот рыцарь
На могучем коне с великою пышностью,
А при нем коварная Оригилла
В синем платье, вышитом золотом,
И за ним прислужники,
Со щитом один, другой со шлемом,
Потому что хотел он в лучшем виде
В тот Дамаск предстать на турнир:

8 Славный посулил справить праздник
О ту пору дамасский король,
И с того-то издали и изблизи
Соезжались витязи в небывалой красе.
Как завидела Грифона распутница —
Дрогнула, страшась срама и беды,
Потому что понимала: ее новый
Пред ним нипочем не устоит.

9 Но и в трепете
Изощренная дерзкою душой,
Строит она лик, возвышает она голос,
Чтоб ни малой метой не метить страх,
И сверяется хитростью с любовником,
И вперед, с ликованием в лике,
Обняла объятьем Грифона
И повисла на шее, припав и не отпав.

Она выдает любовника за брата.

10 А потом, в слезах,
В словах нежность, в движеньях страсть,
Молвила: «Господин мой, это ли
Награда той, кому ты — как бог?
Год без тебя, и второй без тебя,
А в тебе — ни боли?
Если б только ждала я и ждала,
Я не дождалась бы живою.

11 Как уехал ты в Никозию[338]
Ко большому двору на большой турнир,
А меня покинул в злой горячке,
И была я ни жива, ни мертва,
И ждала тебя назад, а услышала,
Что ты в Сирии, то стало мне таково,
Что, не зная попасть тебе вслед,
Чуть я в сердце не врезала клинок, —

12 Но судьбина обернулась ко мне милостива
Вдвое против нещедрого тебя —
И послала мне родного моего брата,
Чтоб в пути сюда он берег мою честь;
И теперь посылает драгоценную
Эту встречу, дарит меня тобою!
А промедли она хоть малость —
И в тоске о тебе я устала бы дышать».

13 И вела она, и вила
Свою кознь, хитроумнее лисицы,
Так сведя обиды,
Что Грифон же и вышел виноват,
И он верит, что мнимый ее родич —
Плоть и кровь от единого отца,
И обман ее мнится святою правдою,
Словно от Иоанна и Луки.

14 Ни худого он слова
Той, в которой неверность пуще прелести,
Ни жестокой мести
Для того, кто ее любодей, —
И то благо, ежели не всеми
Он виновен винами, что в ее устах.
И как истинному брату,
Раскрывает он объятья ее спутнику,

15 Скачет с ним к воротам Дамаска
И слушает от него по дороге,
Что за славный сбирает сбор
Блистательный повелитель Сирии:
Всякий и любой,
Будь Христова, будь иного закона,
Пока празднуется праздник,
Безопасен и в городе и в пригороде.

16 Но не столь мне дорого дослеживать
Все измены лживой Оригиллы,
Потому что у нее на счету
Не один ею обманутый, а тысяча, —
Нет, не столь, чтобы я не воротился
К тем изглоданным огненными осыпями
Двумстам тысячам, а может, и более,
От которых Парижу беда и страх.

Тем временем под Парижем

17 Я прервал себя там, где покушался[339]
Аграмант на ворота, что над сушею,
Мнивши их найти нехранимыми,
А охраны там было, как нигде:
Там сам Карл,
Там первейшие ратные вожди
Анджельер, два Анджелина, два Гвидона,
Берлинджьер, Оттон, Авин и Аволий.

18 Рать на рать,
Та пред Карлом, эта пред Аграмантом
Рвется отличиться, служа свой долг
Ради славы иль ради громкой прибыли.
Но не столько в нехристях подвигов,
Чтоб затмить их большой урон,
Ибо трупы лежат над трупами
Для живых уроком безумной дерзости.

19 Стрелы со стен —
Градом во врагов,
Крик от нас и от них
В ужас бросает небеса, —
Но и Карл и Аграмант пусть помедлят
Ибо ныне мне петь о Родомонте,
Африканском Марсе, который
В гущу города ворвался грозой.

Родомонт свирепствует на городских стенах.

20 Помните ли вы, государь мой,
О том безоглядном сарацине,
Который, меж валом и стеною
Бросивши своих соратных
На поживу прожорливому пламени, —
Черное зрелище! —
Одним взмахом, как о том поведано,
Влетел в город чрез обомкнувший рев?

21 Как узнали того свирепого
По небывалой драконовой броне
Старые и слабые,
К бранным откликам простирающие слух, —
Крик, плач, вопль, стук рук
Воз летает в небесные светила:
Кого носят ноги,
Бежит прочь, кроясь в храмы и дома,

22 Но немногих допустил до укрова
Круговой размах злого меча
В басурманской могучей деснице —
Тому ноги с пят, тому голову с плеч,
Одного — насквозь,
Другого — надвое, с темени до пупа;
Скольких бьет, скольких ранит, скольких гонит,
И всех в спину, и никого в лицо.

23 Как на робкий скот[340]
Тигр в гирканских горах или над Гангом,
Как на козочек и овечек — волк
Под горою, поправшею Тифея,
Так ударил нещадный сарацин —
Не скажу: на пеший строй, ни на конный,
А скажу: на черную толпу
Тех, кому бы, не родившись, вымереть.

24 Скольких колет, скольких рубит, скольких режет,[341]
А никто ему в лицо и не вздымет взор.
Так по толпной улице,
Так до моста Михаила Архангела
Круговым клинком пролагал себе путь
В грозном беге ярый Родомонт.
Он не смотрит, кто раб, кто барин,
Не жалеет, кто праведен, кто грешен,

25 Не в пощаду священнику священство,
Не спасет младенца невинность,
Юную не оберегут девицу
Ясные очи и алые ланиты,
Бьет и гонит он старейшего старца:
Пуще доблести в нехристе неистовство —
Нет разбору
Ни чину, ни полу, ни возрасту.

26 Нечестивый царь и вождь нечестивых,
Не залить ему пыл людскою кровью —
Он огнем встает на дома,
Жжет хоромы и попранные храмы,
А хоромы в те времена,
Кто не знает, были все деревянные,
И не диво, — ведь и нынче в Париже
Что ни пять домов, то три из дерева.

27 Жжет огнь всё вкруг,[342]
Но и этого мало большому гневу:
Мавр трясет голыми руками
Стены, и в обвал рушатся кровли, —
Верьте, государь:
Не гремело таких бомбард и в Падуе,
Чтобы так крушить,
Как с единого тряса — Родомонт.

Но является Ринальд с британской помощью,

28 В этот час, когда злочестивец
Воевал Париж мечом и огнем,
Грянь в наружную стену Аграмант —
Стал бы день последним Христову граду.
Но не грянул: его перестиг
Паладин, приспевший из заморья
С воинствами британскими и шотландскими,
Предводимый ангелом и Безмолвием.

29 Ибо так угодно было Господу:
Покамест Родомонт
Полыхал прорывом и пожаром, —
Подступил к стенам заморскими ратями
Цвет Клермонта, герой Ринальд:
В трех часах пути навел он мост
И зашел крутым заходом слева —
Против варваров не помеха и река.

30 Отрядил он шесть тысяч пеших лучников[343]
Под высоким знаменем Одоарда,
Отрядил две тысячи конных в плащах
С удалым Ариманом впереди
И назначил им прямую тропу
От прибрежий Пикардийского моря
До ворот Мартина и Дионисия,
Чтоб оттоле помочь Парижу.

31 С ними двинул он тою дорогою
И телеги и прочий скарб,
А сам оружно и людно
Пошел поверху, выгибая путь,
При челнах, снастях и настилах через Сену.
Переведши всех до единого,
Жжет мосты
И полками строит бриттов и скоттов.

32 Но сперва с князьями и воеводами
Встав Ринальд на высоком берегу,
Чтоб для всех на большой равнине
Быть бы ему видиму и слышиму,
Говорит он так:
«Государи мои,
Вскинем благодарные длани к Господу,
Что он свел вас в кратком труде
Все народы перевысить честною славою!

говорит речь к войску

33 Сбив осаду с этих ворот,
Вы спасете двух государей:
И вашего короля, которого
Вам хранить от неволи и от смерти,
И славнейшего меж державцев,
В божьем мире раскидывавших двор,
А при нем — королей, князей, графов, герцогов
И вельмож и рыцарей из многих стран.

34 Оттого-то, вызволивши Париж,
Вы возвыситесь хвалою не только
В парижанах, которые мятутся
Страхом и тоскою не о себе,
А о женах и детях,
Общею грозимых судьбиною,
И о девах, святых затворницах,
Чтобы их соблюлся благой обет, —

35 Вызволивши, говорю я, Париж,
Вы возвыситесь хвалою не только
В парижанах и не только в окрестных
Землях, но во всем крещеном мире,
Ибо края такого нет,
Чтобы не имел в Париже пришлого:
Победите — и вас
Воспрославит не единая Франция!

36 В старину, кто спас гражданина,[344]
Тот венчался честным венцом, —
Какова же будет почесть достойна
Тех, кто спас несметных и несчисленных?
Ежели же святое и славное
Рухнет дело от малодушной тщеты, —
То не мните быть безопасны
Ни в зарейнской земле, ни в заальпийской,

37 Ни в иной, где только ни чтится
Искупитель, за нас приявший крест:
И от вашего не отвратят королевства
Ни сильная даль, ни морская глубь
Мавров, которые умели
Одолеть Геркулесовы столпы
И которые из нашего края
Пощадят ли ваши острова?

38 Но коли ни честь, ни корысть
Не вспояшут вас на битвенный подвиг,
То еще есть долг
Поборать друг за друга Христозым воинам.
А что враг пред вами расточится, —
Да не будет ни в ком трудного страха,

Ибо вижу я: нет в них ни бывалости,
Ни оружья, ни духа, ни сил».

и направляет полки.

39 Таковыми и иными подобными
Вспламенив речами Ринальд
Свычно и звучно
Боевую душу в вождях и войске,
Словно шпорил коня, что и сам стлался в лет,
Как то молвится по пословице.
А скончавши речь,
Двинул он дружины под знаменами:

40 Без шума, без гомона[345]
Тронулись полки тремя отрядами:
Первая у реки
Честь Зербину сразиться с басурманами;
По полю в обход
Пущены ирландские выходцы;
А британцев, пеших и конных,
Ставит вождь в середину при Ланкастере.

41 Каждому указавши путь,
Скачет паладин вдоль реки,
Упредив Зербина
И со всею Зербиновой дружиною.
Первым доспешил он до мест,
Где король Собрин и король Оранский
В полверсте от иберийских соратников
По сю руку сторожили поля.

42 Столько шедши Христово воинство
В верной и надежной сени
При Архистратиге и Безмолвии,
Более не в силах молчать
И, завидевши врага, —
Крик в высь, трубы в гром,
Шум до звезд,
И мороз по костям у сарацинов.

Первые подвиги Ринальда.

43 Ринальд шпорит коня перед передними,
У него копье наперевес,
Все шотландцы за ним на перелет стрелы,
Ни малая заминка не в мочь ему:
Как взметный вихрь,
За собой клубящий грозную бурю,
Вымчал удалец,
Горяча Баярда.

44 Перед франкским витязем
Помутились мавры тревогою,
Зримо дрогнули
Копья в дланях, бедра в седлах, ноги в стремени;
Лишь один не бледен,
Не признав Ринальда, король Пулиан:
Он летит на него в опор,
Сам не зная, каково это круто, —

45 Стиснувшись в седле,
Весь вобравшись в напор копья,
Отпустив поводья и врезав шпоры,
Он бросает коня вперед,
А ему навстречу
Сын Амона — не сын ли Марса? —
Непритворный в славе
Конеборной ловкости и доблести.

46 Вровень грянули грозные удары,
В два забрала вметив два острия,
Но не вровень была сталь и удаль:
Один скачет, прям, другой простерся, мертв.
Много есть примет истой доблести,
И не в том лишь она, чтоб играть копьем;
Но и к доблести надобна удача,
А без удачи удаль не встанет в счет.

47 Витязь вновь с копьем,[346]
Перед ним — Оранский король,
А в немхердце убогое и малое,
Но широкая кость и тучная плоть.
Славный был удар, хоть записывай,
Поразивший его в самый низ щита:
Не хвалите и не хулите —
Снизу кверху выше не уметиться.

48 Не сдержать щиту копья,
Хоть в щите сталь с лица, а пальма с исподу;
Не сдержать в царе души,
Не по брюху малой и трепетной.
Конь,
Ждавший быть под всадником весь долгий день,
Благодарен конским сердцем Ринальду,
Что свалил с него жаркую тяготу.

49 Сломлено копье;
Поворачивает Ринальд скакуна
На лету, как крылатого,
И — туда, где теснее вражий строй:
Под кровавым клинком его Фусберты
Что ни сталь, то как хрупкое стекло —
Никаким не сдержать закалом меч,
Жадный живого мяса.

50 Но не часто сталь, не часто каленую
Чует рубящий, руша взруб,
А то медный щит, то дубовый щит,
То стеганый кафтан, то витой тюрбан, —
Так не диво,
Что Ринальд крушит и крошит,
А враги перед мечом его стелются,
Как трава под косою и сев под бурею.

Войска сходятся.

51 Полегла уже та первая рать, —
Как идет Зербин с передовым полком,
Сам впереди,
Копье вперевес,
А за стягом — люд,
Каждый яр, как вождь:
Так львы, так волки
Рушатся на овчее стадо.

52 Как приблизились,
Каждый — шпоры в конский бок,
И вмиг
Было поле меж войсками — и нет его.
Ни в какой игре того не видано —
Шотландцы лишь бьют,
А мавры лишь мрут,
Словно вышли на казнь, а не на сечу.

53 Что ни язычник — то лед,
Что ни шотландец — то пламень.
Каждая разящая длань
Мнится маврам Ринальдовою дланью.
Тут не ждет король Собрин зова к помощи,
А торопит вперед вторую рать,
Крепче первой
И вождем, и оружием, и доблестью:

54 Лучшая она в бранной Африке,
Хоть сама по себе еще не клад.
Тотчас тронул и третью рать,
Послабее и снастью и бывалостью,
Дардинель, сияющий шлемом,
Грудью в латах и станом в чешуях.
А последней, за Изольером,
Шла четвертая рать — и, по мне, сильнее всех.

55 Чуть завидев и чуть заслышав
Что повел свою Наварру Изольер, —
Славный маррский герцог Трасон,
О великих ликуя подвигах,
Скликает
Верных витязей к битвенной хвале,
А за ним — и Ариодант,
Новозванный герцог Альбанский.

56 Трубы, бубны, варварские дудки,[347]
Сгрудясь в гуле,
Слились с свистом тетив и всех пращей;
Скрип машинных жил, снастей, колес,
С криком, воем, воплем, плачем, стоном,
Отгрянувшись от крутого неба,
Стали громом, громче, чем гром
Водопадного Нила над пустынею.

57 Смертный ливень обложил небеса,
Сея стрелы отселе и оттоле;
Темной тучей восходит ввысь
Тяжкий дух, знойный пот, взбитый прах;
То один подастся строй, то другой,
Кто в бег, кто в гон,
А кто, смяв врага,
Сам на мертвом падает мертвый.

58 Дрогнет ли дружина, уставши, —
Вмиг другая друзьям на смену.
Ратный ряд все гуще —
Теснит конный, теснится пеший.
Попранный прах стал красен:
По зелени — алая плащаница.
Где желтели и лазорились цветики —
Там людские трупы и конские.

Подвиги Зербина.

59 Дивен Зербин —
Не бывало в столь юном столькой доблести:
Бьет, крошит, ничтожит
Вражьи рати и направо и налево.
А за ним со своими новозванцыми
Блещет напоказ Ариодант,
И пред ним в изумленном трепете
Вся Наварра и вся Кастилия.

60 Два бастарда былого Арагонского[348]
Короля Калабруна, Хелинд и Мосх,
И сам-третий, славный меж отважными,
Барселонский Каламидор, —
Вскачь вперед от своих полков
За венцом повадной победы,
Обольстились обойти Зербина
И в оба бока пронзают его коня.

61 Рухнул взятый на три копья
Конь, — а всадник вмиг снова на ноги,
И грозится взором
Отомстить, кто свалил его жеребца.
Первым он не чающего Мосха,
Что навис, метясь снять седло,
Достигает острием под ребро,
И тот рушится, белый и холодный.

62 Взвидевши Хелинд,
Что остался он братом без брата,
Яро мчит затоптать Зербина,
Но Зербин скакуна его за узду,

И с копыт, и тому, уже не встать,
И не знать ни овса, ни сена,
Потому что Зербинов взмах таков,
Что и дух вон из коня и из конника.

63 На такой удар Каламидор
Хвать за повод и стремглав прочь,
А Зербин ударяет изо всех сил
Вслед ему и кричит: «Стой, злодей!»
Не донесся удар до убегающего
Лишь на малость,
А донесся до конского крестца
И свалил Каламидорова скакуна.

64 Тот с седла и спасается вползь,
Но и то ему не уйти:
Налетев, Трасон
По нему проходит тяжким скоком.
А к Зербину в густой толпе врагов
Поспешает Ариодант
И Лурканий и присные их рыцари,
Чтобы витязю вновь воссесть верхом.

65 Ходит по кругу меч Ариоданта,
А каков он — знают Арталих и Марган,
А еще того лучше — Этеарх и Казимир,
Сведавшись с крутой его десницею:
Двое ранены и бегут,
Двое — на траве и без дыхания.
А Лурканий красует свою мощь,
Ранит, давит, рубит и губит.

Подвиги англичан.

66 Но не думайте, государь мой,
Что в полях бито меньше, чем у берега,
Что отстали боевые знамена,
Взвитые вслед доброму Ланкастеру.
Те дружины грянули на испанство,
Бились долго, а взять никто не мог,
Потому что вровень неленивы
Те и эти воины и вожди.

67 Впереди там Ольдрад и Фтерамонт,[349]
Герцог Йоркский и герцог Глостерский,
С ними граф Варвикский Рикард
И отважный Генрих, герцог Кларенс;
А перед ними — Маталист, Фоликон,
Бариконд и все их приспешные;
Первый держит Альмерию, второй
Гранаду, а третий — Майорку.

68 Вровень длилась ярая битва,
Ни к кому не клонился перевес:
Кто нахлынет, тот и отхлынет,
Как колосья под майским ветерком
Или как прибрежная зыбь,
Плеск туда, плеск сюда, а все на месте,
Наконец, потешившись вдосталь,
Повернулась к маврам Судьба спиной.

69 О ту пору удар герцога Глостера
Выбил Маталиста из седла,
О ту пору Фьерамонт Фоликона
Уронил раной в правое плечо,
И обоих уводят в плен
Язычников добрые британцы,
И о ту же пору Бариконд
Бездыханен под десницею Кларенса.

70 Тут-то все неверные — в трепет,
Тут-то все верные — в пыл,
А в таком пылу
Вражий строй не в строй,
Те бегут, а эти вперед
По пятам, и теснят, и ломят,
И не будь к тем помощный друг,
То не стало бы басурманова стана.

Феррагус и Аграмант приходят на помощь своим,

71 Но в тот миг Феррагус
Неотлучный от короля Марсилия,
Вдруг увидев, что стяги подались
И полки уже вполовине, —
Шпоры в бок коню, и туда,
Где кипела сеча всего отчаянней,
И примчал, и глядит, а перед ним
Рушится с седла юный Олимпий —

72 Молодой певун Олимпий из Серры,
Нежным голосом под струнную цитру
Улелеивавший сердца
Даже те, что каменней камня.
Ах, и жить бы ему с той милой славою,
Чем с колчаном и луком и ятаганом
И копьем и щитом,
При которых здесь сложил он голову!

73 Видя Феррагус его гибель —
А он юношу любил и чтил без меры,
И была горячее его боль
Об одном, чем о тысяче полегших:
Налетает он на убившего
И одним размахом кроит надвое
Шлем, лоб, очи, лицо и грудь;
Пал труп в прах,

74 А крушителю неймется: клинок
Блещет по кругу, дробит шлем и бронь,
Кому метит лоб, кому щеку,
Кому руку, кому голову прочь,
Отворяет кровь, изъемлет душу,
И где бьется он, там битве конец,
Ибо ратный сброд
В трепете от него и врассыпную.

75 Всходит к бою сам Аграмант,
Взревновав о погубительных подвигах,
А при нем — Баливерс, Бамбираг, Фарурант,
Соридан, Прусион,
И еще несметные без имени,
Чья прольется нынче кровь Красным морем:
Их не счесть, как не счесть листву,
Отрясаемую рощами в осень.

76 Аграмант оторвал от стен
Большой полк и пеший и конный,
Ставит над ним Фецского короля
И велит ему путь за шатры и вал
На отпор подступающей Ирландии,
Чьи уже завиделись знамена,
С дальнего крутого обхода
Поспешавшие на языческий стан;

77 И не медлит Малабуферс,
Ибо медлить было хуже смерти.
Остальных сам скликает Аграмант,
Строит в строи и правит к бою
Вдоль реки, потому что по реке
Ему виделось быть всего насущнее,
И отсюда уже был ему вестник
О подмоге для короля Собрина.

78 Половину полного полчища
Вел владыка: от великого крика
Такова была шотландцам остуда,
Что забыли они и место и честь.
Против бури одни стояли
Зербин, Лурканий и Ариодант,
А Зербин был пеш, и ему бы
Пасть, когда бы не отважный Ринальд.

а Ринальд — своим.

79 Паладин на другом конце сражения
Гнал погонею сто полков,
Но как ранила его слух
Злая весть о Зербине под грозою,
Пешем, брошенном от своих,
Одиноким пред киренейским воинством, —
Вмиг он поворотив,
Мчит в опор вперерез бегущим,

80 Предстает шотландцам
И кричит беглецам: «Куда?
Такова ли в вас подлость,
Чтобы бросить битву перед подлыми?
Таковыми ли ваши храмы
Изукрашены должны быть добычами?
Что за честь, что за слава — покинуть
Королевича в поле и без коня!»

81 Он хватает у щитоносца копье
И с тяжелым налетает на ближнего
Прусиона, короля Альваракки,
И тот сшиблен, мертв, и простерт.
Агрикальт и Бамбираг пали трупами,
Соридан с жестокой раной чуть жив:
И ему не быть бы живому,
Будь покрепче у Ринальда копье.

82 Копье сломлено — блещет меч,[350]
Пред мечом — Серпентин из Стеллы,
У него заговоренные латы,
Но удар — и оглушенный упал.
И уже вкруг шотландского вождя
Разомкнулось пространное место,
Чтобы он взмостился без помехи
На любого коня без седока.

83 И во-время он в седле, —
Миг спустя это было бы не просто,
Ибо здесь уж король Аграмант
С Дардинелем, Баластром и Собрином;
Но Зербин — верхом,
И кружа клинком,
Ниссылает души за душами
Повестить в аду, каково здесь житье.

84 А отважный Ринальд, для которого
Лучший враг — тот, что всех страшней,
Изострился на Аграманта,
Аграманта, царя-богатыря,
В ком одном война грозна, как в целой тысяче;
Вот он шпорит, вот он летит,
И разит, и небывалым ударом
Повергает и царя и коня...

Тем временем Карл узнает, что Родомонт в Париже.

85 Но меж тем, как здесь в лютой сече
Взбились ненависть, ярость, гнев, —
Родомонт в Париже
Рубит люд, рушит храмы, жжет дома,
А великий Карл далеко,
Он не видит об этом и не слышит,
Он встречает у городских ворот
Одоарда и Аримана с британцами.

86 Вдруг к нему стремглав щитоносец,
Лицом белый, ни вздоха в горле:
«Горе, государь мой, горе!» —
Все твердит и не умеет начать, —
«Нынче гибель Риму и миру, нынче
Отступился от верных господь Христос,
Нынче небо ринуло демона,
Чтобы жизни не стало в твоем граде!

87 Сатана (ибо кто иной?)
Бедный город крушит и рушит:
Обернись — и увидишь красный
Дым клубами над хищным пламенем,
И услышишь вопль во всю высь,
И поверишь, что раб твой молвил правду:
Враг один, один мечом и пламенем
Губит град и расточает люд!»

88 Как иной сперва послышит шум,
А потом колокольный бой,
А потом лишь взвидит всевидный
Огнь над собственным домом и двором, —
Так Карл
Слышит злую весть, вздымает взор
И велит своим лучшим и сильнейшим
Устремиться туда, где крик и шум.

89 Лучших рыцарей, лучших ратников
Он скликает лучшую часть
И ведет их знамена к площади,
Где безумствует басурман.
Все слышнее шум, все виднее
Лихоборцем разметанные тела, —
Но полно! а кто желает,
Тот дослушай в следующий сказ.

ПЕСНЬ СЕМНАДЦАТАЯ (ГРИФОН)

Песнь XVII

В серединеРодомонт неистовствует в Париже; с первого плана на него ударяет Карл. ВдалекеГрифон въезжает в Дамаск

Вступление.

1 Божий промысел[351]
На греховную нашу неуемность
Размеряя суд по нечестию,
Возвышает над нами царствовать
Зверонравных неистовцев,
Дав им дух и силу к злодеяниям.
Так наслались Марий и Сулла,
Два Нерона и лютый Гай,

2 Худший Флавий и худший Антонин,[352]
Так взнесен из самой черной черни
До престольного сана Максимин,
Так и древле явлены
Креонт в Фивах, Мезенций в Тусках,
Жирной кровью напитавшие пажити,
Так и предана была Италия,
Лангобардам, готам и гуннам.

3 Что сказать об Аттиле? что о диком[353]
Эццелине? что о ста других, —
Как не то, что за бескрайние кривды
Мы им брошены на муки и казнь?
И не только встарь,
А и ныне тому явны примеры,
Когда мы, паршивое стадо,
Стали паствою свирепых волков,

4 А им все мало голода, мало[354]
Места в брюхе для такой поживы,
И они из загорных пущ
Кличут к нам волков еще прожорливей.
Тразименские безгробные трупы,
Канны, Треббия — ныне все ничто
Перед тучными грудами на взбрежьях
Адды, Меллы, Ронко и Тарро.

5 Такова нам нынче воля Всевышнего —
Принять казнь от худших и недостойнейших
За сугубо и трегубо несчетные
Наши черные и позорные нечестия.
А настанет время — и мы,
Верно, грянем на их пределы,
Если сами станем светлей,
А они прейдут в грехах Божью меру.

Карл нападает на Родомонта.

6 Верно, так и в те времена
Помутилась мирскою необузданностью
Божья светлость, что брошена земля
На поток, раззор и срам турку и мавру;
Но напастнее всех невзгод
На нас пало Родомонтово неистовство,
И уже поведал я: Карл,
Внявши вести, пошел ему навстречу.

7 Идет, видит: порублен люд,[355]
Пожжены дворцы, храмы в прахе,
По путям развал и запустение,
Ввек не ведано столь кровавых бед.
«Куда мчитесь, куда, малодушные?
Иль не в толк вам собственный урон?
Уронив так подло ваш город,
На чужбине ли сыскать вам убежище?

8 Один бранник,
Крепко замкнутый в ваших стенах,
И его-то невредимым вы отпустите,
Порубившего всех до одного?»
Так воскликнул
Гневный Карл, не стерпев столького срама,
И спешит к большому дворцу,
Где язычник губит его верных.

9 Чающего помощи
Много здесь посбилось народа,
Потому что стены были крепкие,
И припасы — для долгих оборон.
А пред ними — Родомонт во всю площадь,
Весь нещадность, весь гордыня и гнев,
И одною рукою мечет пламень,
А другою вращает булат.

10 В высокие ворота королевской палаты
Он бьет, и повсюду — гул.
С вышних крыш на него валят зубцы и башни,
И уже не мнят себя в живых.
Никому не жаль древних кровель,
Дерево ли, камень ли — все одно:
Золоченые балки, столбы и плиты,
Отрада праотцев, утеха отцов.

11 Алджирский царь у ворот[356]
Блещет сталью шлема и тулова,
Как змей из черного заполза,
Совлекшись ветхого вретища,
Облекшись свежей красою,
Вновь юн, вновь мощен,
Пышут очи, вьются три жала,
И ползет, и вся тварь с дороги прочь.

12 Камни, зубья, балки, своды, плиты
Градом рущатся с выси на врага,
Но неймется кровавой длани
Бить, рубить и дробить воротный вход;
И уже в нем брешь,
И уже он видит и виден
Взорам лиц, стеснившихся в дворе,
И на каждом — смертная бледность.

13 Слышатся с вышних крыш[357]
Клики и вопли жен,
Они в муке бьют себя в грудь,
Они мечутся, белые и в тоске,
Припадают к дверям и к ложам,
К ложам, ждущим чужих гостей;
Такова была та беда,
Когда грянул к ним Карл с баронами.

14 Говорит король своим сильным,
Столько раз выручавшим его в беде:
«Это вы ли со мной били
Аголанта у Аспрамонта,
Это вы ли его порубили,
И Альмонта, и Трояна, и сто их тысяч,
А теперь без сил, и вам страшен
Сей единый из их полка и племени?

15 Отчего не видно
Прежней крепости в нынешних десницах?
Пусть почует ваш пыл тот пес,
Тот пес, пожиратель правых!
Веледушному смерть — ничто,
Вскоре ль, вдолге ль, а лишь бы с честью;
А где вы со мною,
Там я верю всегда быть победителем.»

16 Кончив слово, шпорит коня[358]
И, копье вперевес, на сарацина,
А за ним в опор,
Как один, Оливьер, Оджьер и Наим,
И Авин, и Аволий,
И Отон, и Берлингьер, неразлучники,
Все на Родомонта, все разят его
В грудь, в лоб, в бок.

Тем временем Грифон, Оригилла и Мартан приезжают в Дамаск,

17 Но полно, государь мой, полно
Петь про злобу и считать мертвецов:
Не хочу более ни слова
О враге, что так лих, а пуще лют!
Не пора ль вернуться, где оставлен
У Дамасских ворот Грифон,
А при нем — лукавая Оригилла, а при ней —
Мнимый брат ее и сущий любовник?

18 Обильнейший, многолюднейший
И по целому Леванту прекраснейший,
Славен город Дамаск, до которого
От Святой Земли — неделя пути.
Он лежит на плодной равнине,
Весной в цвете, а летом в жатве,
Под холмом, который приемлет
Первый луч рассветной зари.

19 Две реки, кристальными струями
Разливаясь по несчетным каналам,
Орошают бескрайние сады,
Вечно свежие листвием и цветом.
Говорят, там течет по мельным мельницам
Не вода, а померанцевый сок,
И по всем заулкам и выулкам,
Что ни дом, то из дверей аромат.

20 Главная дамасская улица
Вся в коврах веселого цвета,
На земле и на всех стенах —
Ветви, листья и душистые травы,
Что ни дверь и что ни окно —
Отовсюду шитье и узорочье,
Но пышней того ткани и каменья
Знатных платий прекрасных дам.

21 В какой ни заглянешь двор,
Там празднично утешные пляски,
По улицам разъезжает люд
На конях с чепраками и попонами,
А в большом дворце ярче всех
Повелитель и князья и бароны,
Все в золоте, в алмазах и в перлах
Из индийских и эритрейских вод.

22 Вот едет Грифон с приспешными,
Вот дивятся они по сторонам,
А навстречу им здешний рыцарь,
И зовет заезжих в свой дом
И с таким принимает свычным вежеством,
Что ни малой ни в чем у них нужды:
Кони в стойла, гости в мыльню,
А из мыльни в приветный пир.

23 И поведывает приимец,[359]
Что дамасский государь Норандин
Созывает все рыцарское звание
Из своей и чужой земли
На великий турнир, которому
Быть на площади завтра поутру;
И чей дух не уступит виду,
Тот теперь им здесь и блесни.

24 Не затем сюда приехал Грифон,
Но на этот зов он не отказчик,
Потому что всегда он рад
Оказать свою рыцарскую доблесть.
Об одном лишь он дознается:
По какому случаю праздник?
Каждогодный ли он или впервые
Царь пытает, каковы его витязи?

Им рассказывают, как король Норандин с Люциною

25 Отвечает ему хозяин:
«Таков праздник будет каждый четвертый
Месяц, но пока это первый
И доселе подобных не бывало.
Это йамять о том, что наш король
Спасся в этот день от жестокой
Смерти, которая грозила
Повсечасно четыре страшных месяца.

26 Но чтоб молвить об этом по порядку,
То наш царь, а зовут его Норандин,
Много лет пылал рыцарственным сердцем
О прекраснейшей и прелестнейшей из дам,
О принцессе острова Кипра,
И добился, и отпраздновал свадьбу,
И пустился с нею и свитою
Через море в свою добрую Сирию.

27 Но когда мы шли под вздутым парусом[360]
По неверным карпафийским зыбям,
Вдруг такая грянула буря,
Что смутила даже старого кормчего.
Грозный вал три дня и три ночи
Нас носил по морским околицам,
И вот вынес, изможденных, к берегу
Меж светлых ручьев и зеленых дубрав.

попали на остров злого чудища;

28 Радостно в древесной сени
Воздвигаются шатры, веют пологи,
Возжигаются огни, на огнях
Жарят снедь, на коврах готовят трапезу,
А король наш пускается в окрестные
Долы и укромные рощи
В лов оленей и серн и ланей,
А двое слуг несут за ним лук.

29 Как мы ждем, привольно раскинувшись,[361]
Государева возвращения с лова,
Вдруг глядим, а на нас несется берегом
Чудо-юдо, страшно сказать.
Боже вас храни, добрый рыцарь,
Увидать такое юдо воочию —
Лучше знать о нем понаслышке,
Чем представить его перед собой.

30 Ни в какой охват оно вширь,
Ни в какую оно ровень — ввысь,
Под бровями торчат два рога
Цвета диких мяс, вместо глаз.
Бежит оно к нам по берегу —
Словно рушится большая гора.
Два клыка из пасти, как у вепря.
Долог нос, пена гнилью кроет грудь.

31 Оно мчится и водит хоботом,
Как ищейка, напав на след.
Как завидели мы его, так и обмерли
И бежать, куда шпорит страх.
Мало радости, что он слеп —
Одним нюхом
Зорче он, чем иной чутьем и зрением,
И без крыльев от него не упастись.

32 Кто куда, но ничто не в прок,
Потому что враг быстрее ветра.
Было сорок, а вряд ли десять
Вплавь доспели до корабля.
Чудо-юдо хвать одних подмышку,
А других за пазуху и на грудь,
А третьих сует в суму,
По-пастушьи висячую у пояса, —

33 И несет он нас в свою царь-пещеру,
Над приливом долбленную в скале,
Всю из мрамора, и такого белого,
Как бумажный неисписанный лист;
А в пещере была хозяйка,
Удрученная и печальная лицом,
А при ней — дамы и девицы,
Разных лет, кто пригожи, а кто нет.

34 Возле самого этого вертепа
Был на горном темени другой,
Столь же емкий,
Где стояло у чудовища стадо.
Было стадо такое, что не счесть,
И он пас его зимою и летом,
В срок впуская, в срок выпуская,
Не из нужды, а пуще для потехи.

35 А кормился он лучше человечьим
Мясом: не успел он войти,
Как троих из наших товарищей
Он живьем сунул в пасть и проглотил.
Потом к стойлу, отваливает камень,
Стадо — вон, а нас — под затвор,
И уходит, поигрывая в волынку,
Со скотиною в сытные места.

36 А меж тем государь воротился
К берегу и видит беду:
Ни души, ни звука,
Пусто в кущах, в шатрах и под листвой.
Он не знает, на кого и думать,
Он в тревоге скачет к самому морю
И глядит: его моряки
Уж в отчале и втягивают якорь.

37 Чуть завидев государя на взморье,
Они тотчас шлют за ним челн;
Но едва Норандин услышал,
Каково он обездолен от чудища, —
Он без дальних слов прочь от берега
И в погоню, неведомо куда:
Жизнь не в жизнь ему без милой Люцины —
Он вернет ее или он умрет.

38 Где в береговом песке
Свежие метятся следы,
Туда мчит он в любовном гневе
И вот всходит к самой той скале,
Где в несвычном страхе
Мы томимся ожиданием чудища,
В каждом звуке слыша,
Что голодный вернулся нас пожрать.

по совету чудищевой жены

39 Не оставила короля удача:
Вместо чудища в гроте лишь жена.
«Прочь, несчастный! — кричит она, — спасайся,
Пока юдище не пришло тебя съесть!» —
«Съесть ли, нет ли, — король в ответ, —
Быть ли, сгинуть ли, одна мне беда:
Я пришел сюда не ошибкою,
А смерть принять за возлюбленную мою».

40 И он спрашивает: кого
Похватало юдище на взморье?
И первее всех — о милой Люцине:
Она мертвая или она в плену?
Отвечает добрая дама:
«Не печалься, она жива,
И останется жива, потому что
Это юдо женщин не ест.

41 А уликою тому — я сама
И все дамы, которые со мною:
Ни к которой юдо не худо,
Пока мы ни шагу за порог.
Но кто вздумает убежать —
Той непримиримая кара:
Ввергнет в цепи, зароет заживо,
Или выставит нагую под зной.

42 Как он нынче приволок этих пленных,
То не рознил мужчин и дам,
А в ближний вертеп
Побросал их, как были, без разбора.
Он чутьем различает пол от пола, —
Стало, женщинам нечего бояться,
Но мужчины — другое дело: в день
Две-три пары пожрутся жадной глоткою.

43 Вызволить ту, что здесь,
Никакого не дам тебе совета;
Радуйся, что она жива,
И что будет жива, к добру ли, к худу ли.
Но спасайся сам, ради Спасителя,
Чтоб тебя не учуял людоед!
Как он входит и носом водит,
То и мышь не утаится в щели».

44 Отвечает царь: нипочем
Не уйдет он, не видевши Люцины,
Лучше ему сгинуть при ней,
Чем томиться живым и одиноким!
Видит дама, никакие слова
Не отвадят его от твердой воли,
И хочет ему помочь
От всего ума и доброхотства.

Норандин, надевши козью шкуру,

45 Были у них в дому
Туши коз, козлов, овец и баранов
В снедь хозяйке и свитным дамам,
А их шкуры свисали с потолка.
И сказала хозяйка королю
У большого козла из потрохов
Набрать сала и натереть все тело,
Чтоб в козлином запахе спрятать свой.

46 А как пошла от него душная вонь,
Тяжкий дых злопашного козлища,
Подает она косматую шкуру
И велит в нее залезть с головой,
Встать на все четыре,
И в такой-то его личине
Повела она его к той скале,
За которой сокрыта его любезная.

47 Покоряется Норандин
И при устье заглыбленной пещеры
Ждет, томясь, вечерней зари,
Чтобы вдаться в загон со всей скотиною.
И вот слышит: заволынила волынка,
Зазывая в горный приют
С росных трав
Гонимое стадо лютым стадником.

48 Верно, дрогнуло сердце в храбреце,
Как заслышалось приближение юда,
И обличье, бросающее в ужас,
Нависло над приступом вертепа.
Но любовь сильней, чем страх,
Ибо зримо, сколь она непритворна.
Вот подходит юдо, глыбу в сторону,
Стадо входит, с ним Норандин.

49 Вдвинув паству и заваливши устье,
Юдо — к нам,
Всех обнюхал, а двух хватает
И вгрызается в их сырую плоть.
Ах, как вспомню его рвущие клычья,
До сих пор меня кидает в дрожь и пот!
Вот ушел людоед; король из козьей
Шкуры прочь и бросается к жене.

50 А она
Вместо радости и утехи — в стон и боль,
Ибо видит: здесь ему и погибнуть,
А ее от гибели не спасти.
«В столькой моей беде, —
Говорит она, — одна была радость,
Что когда умкнуло меня чудище,
То со мною не было тебя,

51 И хоть горько мне и хоть тяжко
Быть вготове покинуть свет,
Но одно было благо —
Горевать, как и всем, лишь о себе.
А теперь, едва ты вошел —
Горше мне моей твоя погибель», —
И так далее, больше удручаясь
Норандиновой долею, чем своей.

52 «Я пришел, — в ответ ей король, —
Чтоб спасти тебя и с тобою всех,
А коли нет, так лучше погибнуть,
Чем жить во тьме без тебя, мой свет.
Как сюда я вошел, так и отсюда
Выйду, а со мною и вы,
Ежели, как я, душой не дрогнете
Облечь тело в животный смрад».

выручает из плена своих спутников,

53 Он поведывает уловку
Юдовой жены против юдина, чутья,
И зовет одеться в козьи шкуры,
Чтоб злодей не ущупал нас на выходе.
Никто не стал поперек;
И вот, сколько нас мужчин и сколько женщин,
Столько мы взрезали козлов,
Выбирая подряхлей и позловоннее,

54 Умастились от темени до пят
Густым салом козьих утроб
И оделись всклоченными шкурами.
А уже из золотого подворья
Вышел день, и по первому лучу
Всходит пастух к пещере,
Дунул в гудкие дудки
И выкликает стадо на пастбище.

55 Пятернею загородивши выход,
Чтоб со стадом не выскользнули пленники,
Пропускал он в щель
Всех, чьи спины в шерсти или в щетине.
Чужеходным следом
В космах шкур тянемся и мы,
И никому помехи от чудища,
Пока в страхе не подошла Люцина.

и только Люцина остается в неволе,

56 Тем ли она пахучим салом
Погнушалась умаститься так, как мы,
Поступью ль была плавней и медленней,
Чем скотина, какой хотела быть,
Юдова ли длань на крестце
Вынудила из нее крик испуга,
Кудри ль не в меру пали длинно, —
Я не знаю, но она была узнана.

57 Все мы, каждый сам о себе,
Не закидывали взора на ближнего;
Только я на крик
Обернулся и вижу: сорвав шкуру,
Юдо гнало царицу снова в заперть;
Мы же — прочь, и за диким пастухом
Бродим в стаде, пластаясь в козьих кожах,
По зеленым луговинам меж всхолмьями.

58 А когда, во весь рост разлегшись в тень,
Захрапело хоботное чудище, —
Кто пустился к морю, кто в горы,
И один не пустился Норандин.
В неизбывной своей любови
Хочет он с тем же стадом в тот же грот
И принять там смерть,
Коль не выдастся верная подруга.

59 Ибо впрямь, увидевши, как за входом
Лишь она осталась в плену,
В буре горя едва он сам не бросился
В ненасытную чудищеву пасть
И уже стоял под самым хоботом,
На размол жестоким жерновам, —
Но сдержала его надежда
Все же вызволить милую из узилища.

60 Пришел вечер, пригнало чудище
Скот к пещере, смотрит, а нас нет,
И кричит, голодное,
Что Люцина одна всему виной,
И велит ее выставить в оковах
По край жизни на крутую скалу.
Видит царь, как она за него страждет,
И крушится, и только что не мертв.

61 Поутру и повечеру,
С стадом в поле и с стадом в стойло,
Смотрит ввысь горестный влюбленный,
Как подруга мучится и плачет,
А она ему жалостным лицом
Дает знак скрыться, скрыться ради Бога:
Здесь опасно,
А помочь он бессилен.

62 Людоедова жена тоже просит
Короля бежать, и тоже тщетно:
Нет ему пути от Люцины,
И его постоянству нет конца.
В том служенье Любви и Верности
Велико было его испытание,
Пока случаем к той круче не привеялись
Агриканов Мандрикард и царь Градасс.

пока ее не спасают Мандрикард и Градасс.

63 Славная их отвага[362]
Умыслом, а пуще удачею
Вызволила светлую Люцину;
И — на взморье, а там ее отец,
И они ему вручают спасенную,
А был ранний час,
И король Норандин
Еще медлил в стойле между жвачными.

64 Белый день отомкнул ему затвор,
Он увидел, что нет его красавицы,
И услышал, как было дело
(Все сказала людоедова жена),
И преблагодарно молит Господа,
Чтоб она, исторгшись из бедствий,
Обрелась в достижном краю
Его слову, клинку или золоту.

65 А потом с плосконосым стадом[363]
Вновь спешит на пастбищный луг
И, ликуя, ждет, пока юдище
Не уснет в тени на траве;
И — бежать, весь день и всю ночь,
Чтоб завериться от юдова плена,
И в Атталии всходит на корабль,
И уж вот три месяца, как он в Сирии.

66 А свою прекрасную королеву[364]
Он послал разыскивать в Кипр и Родос,
В Африку, в Египет и в Турцию,
Но сыскал ее лишь третьего дня:
Ибо третьего дня из Никозии
Пришла грамотка, что она жива,
И с отцом, и на Кипре, хоть и долгие
Были ветры паруснику их в лоб.

67 И на радостях о счастливой вести
Огласил король неслыханный праздник,
И чтоб каждый четвертый месяц
Быть такому снова и снова
Для утешной памяти о том,
Как, бродивши четыре полных месяца
В козьих космах меж Юдиных стад,
В этот день он нашел свое спасение.

68 Что сказал я, то видел я воочию[365]
Или слышал от самого короля,
Все иды и все календы
Прострадавшего от горя до радости;
А кто станет насказывать иное,
Тому молвите: лучше бы молчал».
Вот таков от хозяина Грифону
Был рассказ, отчего такое празднество.

В Дамаске по этому случаю устроен турнир.

69 За долгою об этом беседою
Препровели рыцари немалую ночь
И пришли к тому, что король
Великую изъявил любовь и верность.
А восстав от трапезы,
Разошлись почивать по сладким ложницам.
А поутру, светлому и яркому,
Пробудились они шумом веселья.

70 Били бубны, дули трубы,
Шли и вели город на площадь,
Гул и отгул несся над улицами
От копыт, колес и голосов.
И тогда Грифон надел свои светлые
Латы, каких ни у кого,
Закаленные непробойным закалом
Белой феи ворожащею рукой;

71 И злонравный антиохиец —
Тоже в сталь, тоже в путь,
А радушный хозяин им вручил
Копья, мощные, как узлистые палицы,
И собрал небеззнатных спутников,
И с роднёю выехал сам,
А за ними — отборные в служении
Конные и пешие щитоносцы.

72 Выехали на площадь, стали в стороне,
Не спешив выставлять себя на зрелище,
И глядят, как Марсовы витязи
Чередой едут на праздничную брань,
И как каждый несет цвета,
Или роспись щита, или знак на шлеме,
Какова к нему его дама,
И приветна ее любовь или нет.

(Отступление о крестовом походе.)

73 А латы и шлемы в Сирии
О ту пору были таковы, как у нас, —
Полагаю, от соседственной смежности
С теми франками, чья долгая власть
Осеняла ту Святую Землю,
Где Всесильный явился во плоти,
И которую нынешняя суетность
Выдала в хулу себе поганым псам.

74 Там, где взять бы копье на удар
И нести вперед святую веру, —
Там и то немногое, что в вере,
Робкою утробою брошено в раззор.
Вы, испанские мужи, вы, французские,
Вы, швейцарские, обратите взор,
Вы, германские, к иному захвату, —
А у нас и так Христова земля.

75 Вы, христианнейшими,.[366]
Вы, католическими величающие себя,
Зачем льете кровь Христовых верных,
Зачем хотите честное добро?
Отчего не отбит Ерусалим,
Преданный от вас христопредателям?
Отчего под нечистым турком
Лучший выдел мира, Царьград?

76 Ты, Испания, не тебе ль обид[367]
Больше было не в нас, а в ближней Африке?
Но ты бросила початую славу,
Чтоб трудить свою мощь над убожеством.
А ты, хмельная Италия,
Всех зловонных скопище пороков,
Ты спишь, и тебе не в тягость
Быть рабою былых твоих рабов?

77 Если ты, швейцарец, от голода
Сшед в Ломбардию из горных нор,
Ищешь здесь, кто даст тебе хлеба
Или смертью вызволит из невзгод, —
То взгляни, вот казна Большого Турка,
Изгони его в Азию, изгони
Хоть из Греции, и вот тебе сытость,
А коли смерть, то достойная смерть.

78 Что тебе говорю, то повторю[368]
И германскому твоему соседу:
Там — богатства римского Константина,
Ибо лучшее он взял, и лишь худшее — дал;
Там Пактол и золотой Герм,
Там Мигдония, Лидия, и там
Препрославленный край обетованный:
Вы шагнете, и перед вами — он.

79 Ты, великий Лев, над которым[369]
Святой гнет небесных ключей,
Если длань твоя — на кудрях Италии, —
Не оставь ее, спящую, спать!
Ты — над паствою, у тебя от Господа —
Жезл, а имя — от царя зверей:
Грянь же в рыке, простри же руки,
Оборони свое стадо от волков!

80 Но начав об одном среди другого,
Куда забрел я, сбившись с пути?
Дай Бог, чтоб впору
Отыскать дорогу назад.
Я сказал, что в оные дни доспехи
Были в Сирии те же, что у нас,
И прекрасна была дамасская
Площадь в блеске шлемов и лат.

81 Алые и желтые цветы
Сыплют дамы с балконов на ристателей,
А они под звук золотых
Труб вздымают коней то вбок, то ввысь:
Ловкий и неловкий
Ищет отличиться, шпорит, хлещет,
И одним — слава и хвала,
А другим — только посмехи и покрики.

82 Наградою победителю — доспех,
А его нашел на дальней дороге
Возвратный из Армении купец
И поднес королю Норандину.
А от себя приложил король
Плащ знатнейшей ткани,
Шитый золотом, перлом и каменьем,
Которому нет цены.

83 Знай король, каков тот доспех, —
Дорожил бы им пуще всех сокровищ
И нипочем бы не отдал на турнир,
Хоть и был отменно щедр и вежествен.
А какой доспешник
Так пренебрег им, что бросил на тропе
В добычу любому мимохожему, —
О том нынче не с руки мне рассказывать,

84 Скажу после, а пока моя речь — [370]
Как Грифон предстал на турнир.
Видит: вволю поколото, порублено,
Не одно копье переломлено,
А дружнее всех держатся восемь молодцов,
Все верные королю, все милые королю,
Из семей дворянских и княжеских,
Свычные и сручные к оружию.

85 Здесь в ограде они держали поле
И встречали любого, кто на них,
То копьем, то клинком, а то палицею,
А король любовался и смотрел.
Для потехи они сшибались,
Дробя броню,
Друг с другом, как враг с врагом,
Но по царскому знаку — мигом вроссыпь.

Мартан выступает с позором.

86 А несмысль-антиохиец,
По прозванию Пуганый Мартан,
Словно обок с Грифоном
Впав в Грифонову силу,
Вызывается на Марсову брань,
Но вначале — со стороны
Ждет, чтоб докипела лихая сеча,
Заварясь меж двух поединщиков.

87 Селевкийский князь,
Из восьми единый избранных,
Бившись в эту пору с Омбруном,
Так уметил ему посередь лица,
Что убил.
И все о павшем плакали,
Потому что слыл он добрым рыцарем
И любезнейшим в этой стороне.

88 От такого зрелища
Приступил к Мартану великий страх:
Вновь почуясь в собственном нраве,
Ищет он уйти от схожей участи.
Но при нем — блюдущий Грифон,
И он нудит невмерного нахвальщика
Двинуться на двинувшегося витязя,
Как нудят пса по волчьим пятам,

89 И пес летит в десяти шагах,
И вдруг встал, и в лай,
Взвидев грозно скрежещущую пасть
И глаза, извергающие пламень.
Так-то пред лицом всего двора
И всего удалого рыцарства
Дрогнул робкий Мартан
И рванул узду и морду вправо.

90 Бремя стыдной вины[371]
Он свалил бы на коня:
Но мечом он дал такую обмолвку,
Что ее и Демосфен бы не выправил.
Ему страшен каждый удар,
Словно латы на нем — бумажные,
И уже он бросил строй и бежит,
А народ вокруг поля хохочет.

За это Грифон побеждает целых восьмерых,

91 Все в крик, все в стук,
А Мартан,
Как травленый волк,
Со всех ног поспевает в прежний угол.
Стоит Грифон,
Как запятнанный срамом товарища,
И чем здесь стоять,
Он охотней стоял бы в пещи огненной.

92 Пышет сердце, пышет лицо,
Словно весь позор на нем едином,
И томит его, что народ
И его клеймит такою же мерою.
Нынче его доблесть
Должна полыхнуть, как факел,
Ибо сбейся он хоть на палец —
Злому взгляду привидится на сажень.

93 Но Грифон не привык сбиваться сталью:
Древко к бедру,
Шпоры в конский бок,
Подскакал, копье — на удар,
И разит сидонского герцога
Тот — с седла.
Все кругом привстали с мест:
Всего ждали, но этого не ждали.

94 Поворачивает Грифон
И копье свое, целое и крепкое,
Ломит в три разлома о щит
Барона Лаодикейского.
Трижды чуть не рухнув и четырежды,
Тот откинулся на конский крестец,
Но спрямился, меч наголо,
И пустил коня в упор Грифону.

95 Видя его в седле,
И что схватке еще не конец,
Говорит Грифон: «Копья не стало —
Станет трех ударов меча!»
И как с громного неба,
Рушится удар тому на шелом,
И другой, и третий,
И уже ошеломленный на земле.

96 Были там два апамейских брата,[372]
Свычные в турнирных победах,
Тирс и Коримб, — и обоих
Ниспроверг Оливьеров сын.
Один выметен из седла,
На другого удачлив меч, —
И уже для судящих несомнительно,
Что герой турнира — новый гость.

97 Но въезжает на поле Салинтерн,
Государев палатный и конюший,
Управитель над всем королевством
И отменный рукоборец в бою.
Не стерпев уступить награду
На такой потехе пришлецу,
Он схватил копье
И с пугающим криком — на Грифона.

98 А Грифон — с ответным копьем,
Из десятка выбрав самое лучшее,
И без промаха метит в щит,
И прошло копье сквозь сталь и грудь,
И, жестокое, меж ребром и ребром,
И на пядь прорезалось за спиною.
Опечален король, а люди рады:
Не любили Салинтерна — был он скуп.

99 Расскакался Грифон и ссаживает
Двух дамасских, Эрмофила и Кармонда;
Первый ставлен водить полки,
А второй началовать над флотом.
Первый выбит, и седло его пусто;
Второй рухнул, придавленный конем,
Не выстоявшим
Пред могучим Грифоновым ударом.

и даже самого сильного.

100 Остается сильнейший всех семи —
Селевкийский герцог,
Мощный дланью,
Чудо-панцирем и славным конем.
Два бойца в два копья
Ударяют друг друга прямо в шлемы;
Но Грифонов удар сильней,
И язычник вышиблен из стремени.

101 Древки в сторону, бранный пыл
Тешится нагими клинками,
И врубает басурману Грифон
Такой взмах, что впору по наковальне.
На глазах разлетелись сталь и кость
Лучшего меж тысяч щитов,
И не будь на враге достойные латы, —
Быть в разрубе его бедру.

102 В тот же миг селевкийский паладин
Так разит Грифона в створ забрала,
Что взломал бы и достал бы, не будь
На том шлеме заговорные чары.
Таково закален доспех,
Что разбить его — тщетная забота;
А Грифон разит и разит,
И броня на сопернике — в пробоинах.

103 Кто глядит, тот видит:
Грифон — сильней, селевкиец — слабей;
И сложил бы он басурманскую голову,
Не вели сам король борцам разъехаться.
Вот по слову державного Норандина
Выезжает стража разнять борьбу,
Одного правят вправо, другого влево,
И все плещут мудрости короля.

104 А те восьмеро удалых, которые,
Вызвав всех, полегли перед одним,
По неладной такой борьбе
Друг за другом тянутся с побоища;
А иные, на них вышедшие,
Остаются стоять без супротивников,
Потому что со всеми восьмерыми
Перебил им битву один Грифон.

105 Недолгое было воеванье —
Отпразднован праздник за единый час.
И тогда король Норандин,
Чтоб не кончиться потехе до вечера,
Сшед с помоста в чистое поле,
Делит надвое латный сонм
Знатных к знатным, доблестных к доблестным,
И заводит новую игру.

Они уезжают из Дамаска.

106 А Грифон воротился на постой,
Опаляясь гневом,
Ибо пуще своей победы
Был ему Мартанов позор.
Отстранить нависшие укоры
Размыкает Мартан лживые губы,
А обманщица, блудная и лукавая,
Заступает его, сколь было сил.

107 Поверив ли, не поверив ли,
Но не спорит витязь с их уловками,
А решает тотчас и тайно
Сняться с места, чтоб не было бы худа,
Потому что явись Мартан
В людном месте, и быть большому шуму.
Так по улице узкой и кривой
Вышли они за ворота на дорогу.

108 Но конь ли устал, Грифон ли устал,
Сон ли навис ему на очи,
А не минули они и двух миль,
Как свернул он в первую таверну,
Снял шлем, снял латы,
Приказал разнуздать коней,
Заперся в опочивальной каморке
И в постель, в чем мать родила

Мартан похищает доспехи у спящего Грифона

109 Не успел он склонить голову — [373]
Слиплись веки, и свалил его сон:
Ни один сурок, ни полчок
Так не спит, как спалось Грифону.
А меж тем Оригилла и Мартан
Вышли в сад, что при той таверне,
И такую затеяли кознь,
Что вовек не всходила в ум человеческий.

110 Порешил Мартан умыкнуть
Платье, латы и коня Грифонова,
И предстать королю, как тот,
Кто явил на турнире стрлько подвигов.
Сдумано — сделано: и взял он
Латы, щит, пернатый шлем и плащ,
И коня белей молока,
И отменное Грифоново платье.

111 С щитоносцами своими и красавицею
Он въезжает в еще людную площадь
В самый час, когда у бойцов
Отсверкали мечи, отставились копья,
И когда повелел король
Сыскать рыцаря под белыми перьями,
В белом плаще и на белом скакуне —
Победителя, чье имя неведомо, —

и выдает себя за победителя турнира.

112 Под чужим покровом,[374]
Как осел в львиной шкуре,
Вышел званный на жданный зов
В Грифоново место.
Добрый царь встает ему навстречу,
Обымает, лобзает, сажает рядом
И не знает конца хвалам и почестям,
Чтобы подвиг гремел во всякий слух.

113 Золотым возглашают звоном
Победителя торжественного дня;
Громкий крик несет над народом
Недостойное имя;
Король едет с ним конь о конь
От турнирной площади ко дворцу
И такою осыпает его милостью,
Словно он — Геркулес или Марс.

114 Ложница знатная и пышная
Ждет виновника в царственном дому;
Оригилле — смежная честь:
К ней приставлены и дамы и рыцари.
Но пора нам оборотиться к Грифону,
Что без страха об измене друзей
Заснул, спал
И проснулся о заполуденном часе.

Грифон, проснувшись, надевает доспехи Мартана и преследует его.

115 Встал он, видит, что время позднее,
И бежит оттуда, где спал,
Туда, где оставил вероломную
С мнимым братом и свитным людом.
Глядь — ни их, ни наряда, ни доспехов;
И вот всходит в его ум подозрение;
И еще оно крепче
Оттого, что кругом — Мартаново добро

116 А гостиник ему и говорит,
Что тот спутник, надев белые латы,
И с дамою, и со свитою
Уж давно как воротились в Дамаск.
Тут-то начинает Грифон
Видеть след, затмеваемый Амором,
И с великою понимает досадою,
Что с подругой был любовник, а не брат.

117 В горе о своем неразумии,
Что, услышавши от странника правду,
Предпочел он верить речам
Той, кем многажды был уже обманут,
Он не знает, как ему отомстить,
Ищет казни беглому недругу
И решает на свою голову
Взять у низкого доспех и коня.

118 Чем надеть тот позорный панцирь,
Вскинуть тот посрамленный щит,
Принять шлем с осмеянным знаком,
Он охотней бы шел наг и безоружен;
Но слабей разумение, чем желание
Настичь блудную и ее дружка.
Подошел он к городу в пору,
Когда с час осталось белого света;

119 Встал он у ворот, а налево
Блещет замок над самыми воротами,
Не твердыня, не оплот против приступа,
А привольный многохоромный дворец.
В том дворце под пышным наметом
Король, князья и вельможи
Меж прекраснейших дам всей Сирии
В роскоши и радости пировали пир.

120 На высоком возносилась утесе
Пирная палата из-за градной стены,
Вдаль и вширь
Озирая долы и дороги.
И явясь Грифон у ворот
В том доспехе позора и подлости,
Волею прихотливого случая
Был увиден королем и двором.

Его принимают за хозяина доспехов,

121 В чьих он знаках, тем он и кажется, —
И хохочут над ним дамы и рыцари,
И с улыбкою король Норандин
Вопрошает злосердного Мартана,
Сидящего одесную
И с подругой себе подстать:
«Кто он, этот трус,
Небрегущий всерыцарскою доблестью?

122 Как он мог после столького позора
Здесь явить свой клейменый лоб?
В диво мне, — молвит государь, —
Что в отменном вашем военравии
Вы такого избрали спутника,
Что презренней не видывал Левант!
Не иначе, как чтобы рядом
Ярче стал ваш собственный блеск!

123 Но клянусь вековечными богами:
Если бы не вы —
Я бы отдал его на поругание
Меж иных, таких же, как он,
И запомнил бы он по гроб,
Каково я гнушаюсь мерзкой подлостью.
Коли он ушел неврежден —
Это потому, что был он с вами».

124 А Мартан, сосуд всех пороков,
Отвечает ему: «Государь,
Сам я его не ведаю,
Встретил я его на Антиохийской дороге,
Показался он мне по виду
Достойным делить мой путь,
А его дел я не видел и не слышал
До худого, что нынче поутру;

125 И оно мне таково обидно,
Что ему я, малодушному, в казнь
Был готов на такую шутку,
Что вовек он не взялся бы за булат;
Но сдержало меня почтение
Не к нему, а к вам и вашему царству;
О себе же скажу одно:
Ни на час не хочу его в товарищи,

126 Ибо срам его — и на мне,
И душе моей будет вечным бременем,
Если он, осквернитель рыцарства,
Невредим уйдет из этих мест.
Чем отпускать его с миром,
Вам бы вздернуть его на стенном зубце, —
Славно это будет и по-царски,
В погляденье и урок всем негодникам».

127 Оригилла без сговору
Спешит в помощь Мартановым словам;
А король в ответ:
«Не таков его грех, чтоб прямо в петлю;
Но хочу я за его вину,
Чтоб еще раз стался он нам потехою!»
И зовет барона,
И дает барону повеление.

схватывают

128 Собирает барон оружных,
Сходит к входу,
Расставляет своих по тишине
И достерегает Грифона.
Как он въехал меж двух мостов, —
Все врасплох на него и хвать без бою,
А потом — в темницу до зари
С посмеянием и поношением.

129 Но как только над древним лоном
Солнце вскинуло золотые кудри,
С горных склонов сгоняя тени,
А вершины озаряя светом,
Как злодей Мартан
В страхе, что Грифон добьется правды,
И вина обрушится на виновного,
Отдал честь королю — и восвояси,

130 Обелясь достойными причинами,
Что не будет он зрителем на зрелище;
А король за чужую победу
Сверх награды дарит его дарами
И большую пишет ему грамоту,
Где велится ему всякая честь.
Пусть себе едет —
Обещаю вам: скоро он поплатится.

и выводят на посмеяние.

131 А Грифона выволокли на площадь
В самый многолюдный позор,
Сорвали с него шлем и панцирь,
Оставили в куртке до пупа,
Притащили к мясным рядам,
Взвалили на высокую телегу,
А ее тянули еле-еле
Две коровы, чуть живые с голода.

132 Свитою срамной колесницы
Шли старухи и поганые шлюхи,
То одна, то другая держит вожжи,
И все с хулою на язвящих губах;
А мальчишки, не щадя сил,
Поверх брани, поносной и обидной,
Впрямь забили бы его каменьями,
Не сдержи их те, кто поумней.

133 Доспех обманного вида,
Причина злополучного плена,
Привязанный к заднику телеги,
Поделом тащился в грязи.
Встали перед судным помостом
И выкрикнули в очи и в уши
Сказ о чужом бесчестье
Голосом трубного крикуна.

134 И дальше, всем напоказ,
Перед храмами, перед домами, перед кузнями,
И не было худших хул,
Чем злобились над его головою.
Наконец, вываливает народ
За город из ворот,
Чтоб выгнать его и выпроводить,
А кто он — всем невдомек.

Он высвобождается...

135 Но едва ему выпростали из желез
Ноги, и высвободили руки,
Как он хвать тот щит
И тот меч, скрежетавший за телегою,
А на него — никого.
Вздорный люд без мечей и без копий...
Но что вышло — о том новая песня,
А этой, государь мой, конец.

ПЕСНЬ ВОСЕМНАДЦАТАЯ (ДАРДИНЕЛЬ)

Песнь XVIII

На первом планеосвободившийся Грифон нападает на своих гонителей. На среднемРодомонт по реке выбирается из Парижа. На дальнемМарфиза в Дамаске захватывает свое оружие и отражает противящихся

Вступление.

1 Веледушный мой повелитель,
Вам всегда и за все — моя хвала,
Хоть от слов моих нескладных и неловких,
Вашей славе — только урон.
Но превыше иных доброт
Об одной мое пение и сердце:
К каждому ваш милостив слух,
Но не просто склонить его к доверию.

2 Винят ли тебе кого заочно —
Ты сам ему ищешь оправдания
Или, заложив одно ухо,
Ждешь, чтоб сам он предстал себе помочь.
Никого не судишь,
Не увидев и не услышав, —
Лучше выждешь день, месяц, год,
Чем спешить крутым приговором.

...и побивает много народа.

3 Будь таков Норандин, как ты, —
Ввек Грифону не делывать бы сделанного!
А теперь — за тобою честь и благо,
А на нем, как смоль, бесславящее пятно,
Ибо много погубил он своих,
Когда странный от ярости Грифон
В десять взмахов
Тридцать душ положил вкруг телеги.

4 Остальные от страху кто куда,
По дорогам, по бездорожьям,
Вспять в ворота
И вповал друг о друга на порог.
А Грифон, не тратя угроз,
Не зная пощады,
В месть за срам
Мечет меч по немощному толпищу.

5 У кого проворнее прыть,
Первыми доспев до ворот,
В мыслях о себе, а не о товарищах,
Вскидывают мост,
А другие, в слезах и с смертью в лицах,
Мчатся вроссыпь и ни взгляда назад,
И от всех повсюду великий
Крик, шум, вой.

6 А лихой Грифон
Хвать двоих в той толпе, которая
На погибель брошена у моста,
И одного — головою о камень,
А другого поперек тулова
И с размаху через стену прямо в город:
Рушится он с неба на площадь,
Видят люди, и мороз по костям.

7 Робким страшно, что рыцарь в ярости
Сам взлетит над стеною — и на них.
Подступи к Дамаску султан —
И то не было бы громче тревоги:
Бегут люди, машут мечи,
С высоты вопят муэдзины,
Барабаны с трубами бьют в слух,
И небо раскатывается эхом.

Тем временем Карл нападает на Родомонта.

8 Но что из этого вышло,
Я домолвлю в следующий раз,
А теперь мне пора к славному Карлу,
Как он рвется на Родомонта,
Погубителя крещеного люда,
А при нем (я уже их называл)
Оливьер, и Наим, и Большой Датчанин,
Авин, Аволий, Отон, Берлингьер.

9 Восемь копий восьми паладинов
Ударяют, и на все был отпор —
Тверда чешуя,
Скорлупой облегшая сердце мавра.
Как прямится челн,
Когда кормщик спустит снасть перед бурею,
Так выстоял Родомонт,
Где бы дрогнула каменная гора.

10 Раньер, Рикард, Гвидон, Соломон,[375]
Верный Турпин и неверный Ганелон,
Анджолин, Анджольер, Угетт, Ивон,
Марк и Матвей от святого Михаила
И все восьмеро вышеназванных, —
Крепким кругом обстали басурмана,
А меж них — Ариман и Одоард,
Только что приспевшие из Британии.

11 Не так кипит ветер в Альпах
Перед башней на скальной круче,
Когда ярый аквилон или австр
Гнет в ущельях ясени и ели, —
Как кипит сарацин
Гордым гневом и жаждой крови.
И как слиты молния и гром,
Так в язычнике — ненависть и мщенье.

12 Бьет он в голову ближайшему,
А ближайший был Дордонский Угетт,
И хоть шлем на нем лучшего закала,
Пал несчастный, раскроен до зубов.
Тотчас сам
Слышит злобный в свой панцирь град . ударов,
Но они — как игла для наковальни:
Так он вкован в драконью чешую.

Стекается народ.

13 Брошены валы,
Обезлюдел город —
Всем народом рвется Карл на площадь:
Здесь он надобнее.
Нет иного людям спасения —
Льется в площадь толпа из всех заулков,
И у каждого жар в груди, булат в руках:
Так пылают души зовом Карла.

14 Как в оградный затвор
К взятой в лове бывалой львице
На потеху черни
Заточают неистового быка, —
Ее львеныши,
Глядя на невиданные рога,
И как с ревом он мечется по песку,
Жмутся в угол в смятении и страхе;

15 Но когда свирепая мать
Ринется жадным зубом в бычье ухо, —
То и дети взыграют на подмогу,
Кто в хребет, кто в чрево,
Чтобы кровью обагровился рот.
Так сбегается люд на басурманина,
Изблизи, издали, из окон, с крыш
Сея ливень тучей стрел и дротов.

16 Конных и пеших
В тесноте не счесть,
Сброд из улиц
Нарастает, как пчельный рой;
Безоружных, праздных,
Всех бы порубил в капусту,
Но и мавру в давке
Станет рубки на двадцать дней.

17 Такова игра ему несручна:
Вошед, он не ведает, как выйти.
Больше тысячи окровавило землю,
А толпе не в убыль,
А толпа набухает бранным духом,
И видит Родомонт:
Не уйди он теперь, пока цел и полон сил, —
Скоро станет поздно.

18 Обращает он грозный взор,
Видит: нет исхода ни впредь, ни вспять,
Но ужо он проторит себе путь,
Положив без счету супротивников.
И сотрясши разительный булат,
Мчится обуянный
На британскую выставшую рать,
Одоардову рать и Ариманову.

19 Кто видел, как на зрелищной площади
Меж кипящим людом со всех сторон
Дикий бык,
Круглый день травимый псами и копьями,
Вдруг прорвет ограду, и народ
Врассыпную, и уж кто-то вздет на роге, —
Тот и знай, что еще страшней в порыве
Африканский был Родомонт.

Родомонт прорывается из города.

20 Двадцать тел пополам
Двадцать голов с плеч,
Что ни удар, то смерть, —
Так садовник сечет ветви и лозы.
Весь в крови,
Рассыпая руки, ноги, плечц, головы,
Где ни ступит ярый басурман,
Там ему и дорога.

21 Покидает он площадь[376]
Без приметы страха на лице,
Но взыскуя думою,
На каком пути безопасней след.
Так достиг он того берега,
Где под островом льется Сена из стен;
А ратные люди и нератные
Теснят по пятам, и покою ему нет.

22 Как в Нумидии, как в Массилии[377]
Царь зверей,
Перед ловчими отступая в дебрь,
Медлен, грозен и воочию царствен, —
Так, не низок духом и делом,
Дикой чащей копий, мечей и дротов
Долгими ступал шагами к берегу
Родомонт.

23 Трижды и четырежды гнев
Гнал его с набережья в город,
Красил кровью меч,
Сотни тел валил вправо и влево, —
Но рассудок пересилил ярость
Не смердеть ко Всевышнему трупами,
Взять лучший путь из большой беды, —
И вот с кручи он бросается в воду.

24 Он бросается в воду[378]
В тяжких латах, как в пловчих пузырях:
Не рождала ты, Африка, подобного,
Ни Антеем гордясь, ни Аннибалом!
Переплыл и терзается оглядкою,
Ибо цел за его спиною
Этот город, что он прошел насквозь,
И не выжег, и не сравнял с прахом.

25 Гложет его гнев и гордыня
Вновь вернуться на прежний след,
И он стонет из недр души,
Что не уйдет, не спалив и не порушив.
Но глядит сквозь ярость, — а там
Вдоль реки уже спешит к нему тот,
Кто умерит пыл и умедлит гнев";
А каков он, о том начну я издали.

Тем временем Распря, спеша к сарацинам,

26 Я начну с того, как гордой Распре
Повелел архистратиг Михаил
Аграмантовых сильнейших и лучших
Возжечь к брани и лютому раздору.
Тот же час она покинула иноков,
За себя им оставивши Обман
Соблюдать огонь вражды меж братиями
До верховного своего возврата.

27 Ас собою в путь
Взяла Распря прислужную Гордыню,
И как жили все в одном покое,
То не надобно было и розыска.
Выступила Гордыня,
Но и за себя оставила в обители
На немногие отлучные дни —
Лицемерие.

28 Вышла неумолимая Распря
С Гордынею в назначенный путь,
И на том пути
К сарацинскому стану
Неутешную встретили они Ревность,
А при той был карлик пигмей,
Вестник владыке Сарзы
От его прекрасной Доралисы.

приносит к Родомонту весть о Доралисе и Мандрикарде.

29 Как досталась Доралиса Мандрикарду
(Я уже рассказывал, где и как),
Она тайно поверилась карлику,
Чтобы тот повестил о ней царя,
А уж царь не пребудет празден,
И блеснет невиданными подвигами,
Чтоб отбить и отмстить
Переятую свою невесту похитчиком.

30 Повстречавши того карлика Ревность
И узнавши, зачем он держит путь,
Присоседилась она к нему подорожницею,
Рассудив, что без дела ей не быть.
И Распря была им рада,
А пуще, когда уведала,
Куда и зачем их странствие, —
Это было ей к думе и с руки.

31 Завиделось ей поссорить
Родомонта с Агрикановым сыном:
Для других придут другие поводы,
А для этих двух — лучше не найти.
Вот она и повелась вслед за карликом
К Парижу, в сарацинские когти,
И приспели они к берегу о ту пору,
Когда злобный выплывал из волны.

32 Как признал Родомонт
Посланника своей дамы, —
Гаснет гнев, всходит ясность на чело,
И отвага блещет в груди.
В чаянии всякого рассказа,
Кроме лишь повести обид,
Он светло вопрошает карлика:
«С чем шлет тебя наша госпожа?»

33 А карлик ему в ответ:
«Не назвать госпожою рабствующую!
Повстречался нам вчера некий всадник,
И отбил ее, и увез», —
С этим словом ввернулась в душу рыцаря
Ревность, хладная, как змея,
А карлик себе рассказывает,
Как тот всех побил один и взял красавицу.

34 А Распря берет кресало,
Ударяет кресалом о кремень,
Гордыня ей держит трут,
Вмиг встал огнь, —
И в пожаре сарацинова душа:
Он хрипит и кипит, не зная, где он,
И на страшном его лице —
Вызов небу и всем стихиям.

35 Как тигрица к нежданно опустелому[379]
Сходит логову, ходит вкруг,
Ищет детищ,
И поймет, наконец, что похищены,
И таков в ней безумен ярый гнев,
Что ни горы, ни реки, ни ночь, ни град,
Ни бескрайний бег
Не помеха преследующей ненависти, —

Родомонт бросается на поиски их.

36 Так и сарацин,[380]
Исковеркан страстью,
Обернулся к карлику, крикнул: «В путь!» —
И ни слова ближним,
И не ждет ни коня, ни колесницы,
Быстр, как ящер вперебег через зной.
Нет коня, но коня он отобьет
(Так решил он) у первого поперечного.

37 А уж Распря слышит этот помысл
И усмешливо глядит на Гордыню
И молвит, что ужо ему будет
Конь, с которым не обраться раздоров,
И уже она знает, где;
А иным коням
Не бывать на всей его дороге.
Будь, что будет; а я теперь — о Карле.

Тогда Карл выводит войско на вылазку.

38 Когда минул Родомонт,[381]
Карл утишил окрест пожар
Разобрал народ по дружинам,
Иных выставил, где слабей оплот,
А с иными шагнул на басурманов,
Чтобы шахом выиграть игру.
Каждому полку — свои ворота,
От святого Германа до святого Виктора,

39 А у врат святого Марцелла,
Где широкое и ровное поле,
Там встать и ждать,
Вскинув стяг для общего сбора.
Здесь и быть резне,
Да такой, чтобы вовек не запамятоваласы
Такой дух он вдунув дружинам,
Двинул должных к бою на данный знак.

40 А меж тем король Аграмант,[382]
Вновь в седле, хоть и ссаженный ударом,
Жарко бился упор в упор
С паладином прекрасной Изабеллы,
А с Лурканием рубился Собрин,
А Ринальд, лицом к лицу с целым полчищем,
Доблестью своей и удачею
Разит, рушит, крушит и гонит вспять.

41 Такова-то была битва в тот час,
Когда Карл ударяет с тыла,
Где король Марсилий под стяг
Собрал цвет испанского рыцарства.
Грянул Карл удалым своим народом,
Конным в крыльях, пешим внутри,
И на трубы его и бубны
Раскатился отзвук из края в край.

42 Дрогнули сарацины —
Быть бы
Им гонимым, побитым и размыканным,
Чтобы ввек не ссилиться в бой, —
Но пред ними Фальзирон и Грандоний,
Два когда-то жестокие врага,
Балигант, лютый Серпантин
И Феррагус, а на устах его — выкрик:

43 «Удальцы мои, соратники, братья!
Ни шагу вспять —
Тщетен вражий труд,
Если каждый тверд в своем долге.
Сколько чести и сколько прибыли
Нынче вам являет победа;
Сколько срама и крайнего урона
Побежденному на веки веков!»

44 А в руках его — тяжкое копье,
А удар того копья — в Берлингьера:
Бился Берлингьер с Ларгалифом
И уже рассек тому шлем.
Выбит Берлингьер из седла,
За ним восьмеро рушатся под клинком:
Что ни взмах —
То и витязь простерт в пыли.

45 На другом просторе поля Ринальд
Бьет врагов превыше счета и сметы.
Никакой пред ним не выстоит строй —
Где ни явится, сразу пусто.
Бранный жар, что в Зербине, что в Луркании
Таково горит, что век о нем петь:
Перед этим рухнул Баластр,
Перед тем сложил голову Финадур, —

46 Первый воеводствовал Альзербою,[383]
Над которою прежде был Тардок,
А второй предводил дружины
Из Марокко, Замора и Саффы.
«Неужели, — спросите вы меня, —
Ни единый в Африке рыцарь
Не проверен ни копьем, ни клинком?»
Тише, тише: всем славным будет слава.

Подвиги Дардинеля.

47 Не забудем: есть Зумарский король,
Благородный Дардинель, сын Альмонта,
От копья его мирфордский Уберт,
Горный Элий и Дольфин, дубравный Клавдий,
От меча его станфордский Ансельм,
И Раймонд, и Пинамонт из Лондона
Пали оземь (а уж кто был сильней!) —
Два без чувств, один ранен, четверо насмерть.

48 Но каким ни сверкнет он подвигом — [384]
Все ему не сдержать своих людей,
Чтобы выстоять супротив христиан, —
Наших меньше, но наши крепче,
Наши свычней играть мечом
И проворней в ратной потехе.
Вот язычники вспять и в бег,
Марокко, Сеута, Зумара и Канара,

49 А быстрее того — Альзерба,[385]
И на них-то вперехват — Дардинель,
Кротким словом и едким словом
Подымая им отвагу в сердцах:
«Памятен ли в верных Альмонт, —
Это нынче пришла пора увидеть
По тому, как меня, его сына,
Бросите вы в гибели или нет.

50 Заклинаю вас юным моим цветом,
Порукой ваших надежд:
Удержитесь, не рвитесь лечь под меч,
Обесплодить милую Африку!
Если мы не плечом к плечу —
Все пути непрохожи для рассыпанных:
Горы выше стен, море глубже рвов
Отсекли вам путь возвращения.

51 Не красней ли смерть,
Чем позор и казнь от Христовых псов?
Тверже, верные, во имя Всесильного, —
В этом ваше всё!
А ваш недруг не бессмертнее вас —
Две руки, одна душа, одна жизнь!»
Так воскликнув, юный храбрец
Рушит насмерть графа Атлонского.

52 Вспыхнула памятью Альмонта
Бегучая африканская рать,
Вспомнила, что вернее к защите
Руки в битве, чем ноги в бегу.
Был Гильельм из Бервика
Головой выше всех британцев,
А стал вровень, под клинком Дардинеля;
С Аримана Корнваллийского летит голова —

53 Пал мертв Ариман на вздолье;
Мчит ему в помочь брат —
Дардинель раскроил его на-полы
От плечей до разлучья ног;
Вздет копьем барон Богий из Вергалла,
И обету его конец,
Что сулился он к жене из похода
Быть в полгода, коли будет жив.

Дардинель убивает Луркания.

54 Глядит храбрый Дардинель, а вблизи
Лурканий опрокинул Доркина,
Пронзив в шею, и сокрушает- Гарда,
Разломив ему череп до зубов,
И бежит от Луркания Алфей,
Алфей, милый Дардинелю больше жизни,
Но поздно: разит его в затылок
Гордый витязь, и удар — наповал.

55 Дардинель с копьем на удар
Мчится мстить, молясь Магомету:
Если свалит он Луркания намертво —
Украшать его панцирю мечеть.
И пришпорив по полю вперерез,
Бьет в бок,
И копье выходит напробой,
И приспешники обирают павшего.

56 Надобно ль говорить
В какой муке был брат Ариодант?
Он рвется своей рукой
Дардинелеву душу извергнуть в ад,
Но толпа не дает ему доступа
Вкруг его меча и вкруг басурманова.
Он хочеть мстить,
Он мечом торит себе путь,

57 Бьет, сечет, рубит, валит, режет, гонит
Всех, кто стал ему поперек,
А навстречу Дардинель
Той же жажде ищет упоения,
Но и ей помехою ратный люд,
Но и его порывания тщетны.
Так один крушит мавров, а другой
Губит франков, британцев и шотландцев.

58 Судьба им положила межу
Не достичь в ту пору друг друга,
Ибо каждому своя участь,
И уже знатнейшая нависла рука.
То Ринальд на своем пути,
Чтоб сразить, и сраженному не встать.
То Ринальд, и ведет его судьба
К громкой чести низвергнуть Дардинеля.

Тем временем Грифон

59 Но довольно уже поведано
О тех бранях в закатной стороне,
И пора мне воротиться к Грифону
В его пылком гневе и ярой злобе,
Неслыханный сея страх,
Крушащему мятущийся люд.
На тот шум выходит царь Норандин,
А за ним — полк в тысячу латных:

60 Со своими латными Норандин,
Видя, как бегут безоружные,
Подошед к воротам в боевом строю,
Приказал распахнуть ворота настежь.
А уже Грифон разогнал
Чернь, в которой ни ума, ни сердца,
И вздел на себя доспех,
Сколь ни мерзкий, но берегущий тело.

61 Был храм за крепкой стеной,
Обвиваемый копаным каналом,
На канале единый мост,
На мосту неокружимый стал Грифон.
Густой полк выезжает из ворот
С грозным криком,
А отважный ни с места,
И ни страха в его лице.

за безоружными избивает оружных.

62 Видит он знаменную их хоругвь
Ближе, ближе, бросается навстречу,
Бьет, как в бойне, вправо и влево
Двоеручной сталью,
И опять на мост,
Не на долгий час,
Но чтоб вновь вперед и вновь обратно,
Страшным следом метя свой путь.

63 Впредь ли он, вспять ли он,
Пешие и конные — в прах;
Но враги на него вновь строй за строем,
И борьба все злее и злей.
Как прибой, они со всех сторон,
И тревожно Грифону, не затопят ли.
Он поранен в плечо и в левое бедро,
И уже в груди не стало духу.

64 Но доблестным доблесть в помощь —
Тронут доблестью король Норандин:
Приспев к неведомой смуте,
Видит он несметные трупы,
Видит раны, достойные десницы
Троянского Гектора, и видит,
Что нестаточно от него обижен
Рыцарь, несравненный из несравненных.

65 Подъезжает ближе и зрит[386]
Погубителя столького народа,
Гору страшных тел,
Ров с кровью пуще воды,
И мнится ему на том мосту
Древний Коклес, един в отпор всей Тусции,
И велит он ради чести и выгоды
Войску прочь, а оно и радо прочь.

Король Норандин просит его о мире.

66 Вскинув безоружную руку,
Древний знак дружества и мира,
Говорит он Грифону: «Промолчу ли,
Как досадно и криво и оплошно
От малого ума и от злого
Подстреканья впал я в вину —
На подлейшего затеяв из рыцарей,
На лучшего посягнул?

67 И хоть честию подвига твоего
Ты покрыл и сгладил,
Пересилил и перевысил
Весь позор от нашего невежества,
Но и от меня
Нынче быть тебе удоволену
По знанию моему и владению
Золотом ли, городом ли, замком ли.

Они заключают дружбу.

68 Проси половину королевства —
И тотчас она твоя,
Ибо дань твоей гордой доблести
Есть и выше — моя душа!
Дай же мне руку в руку
В залог вечной и верной любви!»
И сошел с коня
И простер к Грифону десницу.

69 Видя гнев на милость
В королевском смененный мановении,
Отлагает Грифон и сталь и злобу
И склонясь, припадает к королю.
Король видит две кровавые раны,
Тотчас кличет целебного лекаря
И велит отнести с великой бережью
Победителя во дворцовый покой.

Аквилант, выехав искать Грифона,

70 Там и были дни житья для пораненного,[387]
Пока вновь он не облекся в доспех.
Там его я и оставив, пущусь
В Палестину, к его брату и Астольфу,
Которые с самых пор,
Как покинул Грифон святые стены,
Ищут его окрест Солима
И в близких и в далеких местах.

71 Ни тому, ни другому невдогад,
Что с Грифоном сталось;
Но случился им разговор
С тем паломником греческой земли,
И услышалось о той Оригилле,
Что она держит путь в Антиохию
С новым другом из этих мест,
Обуявшись к нему нежданным пламенем.

72 Спрашивает Аквилант: а о том
Вестно ли от странника Грифону?
И услышав, что вестно, понял всё —
И куда и для чего он отъехал.
Несомнительно, что пустился он за ней
В самую Антиохию,
Чтобы вырвать ее из супротивных рук
И отмстить достопамятною местью.

73 На такое дело
Аквилант не отпустит брата без себя:
Надевает он доспех ему вслед,
А герцогу Астольфу наказывает
Ни во Францию не спешить, ни в Британию,
Пока вновь он, Аквилант, не будет здесь,
А сам — в Яффу, и на корабль,
Ибо морем путь и ближе и лучше.

74 А над морем дул южный австр,[388]
Таково попутный плывущему,
Что заутра же увидел он Тир,
А потом Саффет,
Миновал и Зибелет и Берит,
И оставив Кипр по левую руку,
Взял от Триполи на Тортосу и Лиццу,
И уже перед ним Александретта.

75 Верткую отсюда ладью[389]
Оборачивает кормчий к восходу,
Чтобы всплыть в текучий Оронт,
Выждал время и входит в устье.
Скидывает Аквилант сходни,
Сел, оружный, на гордого коня
И вверх по реке вдоль берега
До самых Антиохийских ворот.

76 А в Антиохии он слышит,
Что Мартан и с ним Оригиллз
Минули в Дамаск
К знатному королевскому турниру.
Устремляется он за ними,
Угадавши, что брат на их следах,
И тотчас из Антиохии прочь,
Но на сей раз не по морю, а по суху.

встречает Мартана и Оригиллу

77 Путь его — по Лидии, по Лариссе,[390]
Мимо пышного и обильного Алеппо;
И здесь-то явил Господь
Милость к добрым и казнь порочным:
За час езды до Мамуги
Повстречался Аквиланту Мартан,
Напоказ красуясь
Недолжною наградою за турнир.

78 Поначалу Аквиланту подумалось,
Что злодей Мартан — его брат:
Обманули его светлые латы
И плащ, как неталый снег.
Радостно он выкрикнул: «О!»,
Но сменился в лице и в слове,
Рассмотрев с подскока,
Что пред ним — не тот.

79 Уподозрив, не коварством ли спутницы
Убил Грифона Мартан,
Он кричит:
«Несомненный ты злодей и изменник,
Отвечай, откуда твой доспех
И твой конь, моего носивший брата?
Жив он или мертв,
Коли ты по нем конный и оружный?»

80 Услыхав Оригилла гневный окрик,
Бросила коня наубег,
Но быстрей того Аквилант
Удержал ее волею и неволею.
А Мартан перед грозным витязем,
Столь внезапно его взявшим в полон,
Задрожал, как бледный лист на ветру,
И не знал, что помолвить и поделать.

81 Аквилант гремит и сверкает,
Его меч — у Мартановой гортани,
Он грозится, что не сносить
Головы ни Мартану, ни Оригилле,
Ежели не вскажется все, как есть.
И Мартан, сглотнув,
Примеряется, как бы обелиться,
И заводит так:

82 «Это, сударь, моя сестра,
Роду знатного и доброго,
Но обидою от вашего брата
В неподобное ввергнутая житье.
А как стало сие мне в бесчестье,
То, не зная управиться усилием
С столь могучим мужем, я умыслил
Залучить ее исхищрением ума.

83 Вызнав, что ей любо и самой
Воротиться к достонравной жизни,
Мы сошлись, что когда Грифон уснет,
Она выскользнет неслышно и тайно.
Так и сталось; а чтобы он погонею
Не расткал нам затеянную ткань,
Он оставлен пеш и бездоспешен,
А мы — прочь, и вот пред вами здесь».

84 Таковым исхищрением ума
Впору бы Мартану гордиться,
Ибо сплел он складно и не во вред
Про коня, доспех и Грифона,
Но он так уж хотел себя оправить,
Что пустился на негодную ложь —
Всё бы ладно, кабы не то,
Будто Оригилла ему сестрица.

и берет их в плен.

85 Ибо Аквилант,
Понаслышавшийся в Антиохии,
Что она ему сущая любовница,
С ярым криком «Лжешь, негодяй!»
Так хватил его стальным кулаком,
Что два зуба вбил ему в глотку
И без дальних слов
Вяжет руки ему за спину вервием,

86 А за ним, как она ни отмаливалась,
Оригилле, —
И ведет их по городам и весям
До самого до славного Дамаска,
Он и тысячу тысяч миль
Передлил бы такое поношение,
Чтоб добраться до брата и ему
Головою их выдать на расправу.

87 Вот, со всем их добром и всею свитою
Приезжает рыцарь в Дамаск,
А уж там
Плещет крыльями Грифонова слава:,
Стар и млад, у всех на устах
Тот игрец копьем,
Обездоленный в турнирной чести
Лживым выказом своего сопутника.

88 Всем противен злодей Мартан —
Все его узнали, кажут пальцами,
«Вот, — говорят, — тот вор:
Другим подвиги, а ему слава!
Вот чьим срамом
Опозорена отменная доблесть!
И не та ли при нем вероломная
Погубительница добрых, вспомогательница злым?

89 Впрямь, — говорят, — в обоих
Точью в точь одна порода в масть!»
И кипят, и вопят, и неистовствуют:
«В петлю, на костер, под топор!»
Теснится толпа глазеть,
Все бегом на улицы, на площади;
И доходит весть до царя,
И милей ему, чем второе царство.

Аквилант в Дамаске находит брата,

90 Стремглав, как был,
Без доспешной свиты справа и слева,
Он торопится встретить и приветить
Отомстителя дорогому Грифону.
С весельем в лике
Он ведет Аквиланта во дворец,
А двух пленных, по витязеву слову,
Заточает в подземелье большой башни.

91 Потом всходят они в ту ложницу,
Где пораненный простерся Грифон,
Увидевший брата и зардевшийся,
Догадавшись, что скрытое раскрыто.
И потешившись Аквилант о том и этом,
Стали оба судить, каким
Справедливым карам
Обречь злобников, залученных в плен?

а Мартана наказывают розгами.

92 Тысячи терзательных казней
Прочат им король и Аквилант,
Но Грифон, не смея
За единую просить Оригиллу,
Умоляет помиловать обоих,
И многое молвил, и достиг:
Решено Мартана выдать палачу,
И чтоб сечь его, да не до смерти,

93 И связать его, да не меж цветов и трав,[391]
И под розги на целый день;
Оригиллу же оставить в плену
До возврата королевы Люцины,
И ее-то разумным рассуждением
Будь ей мера легка или горька.
Здесь прокоротал Аквилант
Дни, покуда Грифон не взял оружие;

Норандин объявляет новый турнир.

94 А меж тем король Норандин,
Научась бедою уму и мере,
Не умел избыть
Горестного душевного раскаяния,
Что уроном и обидою
Оскорбил достойного всякой чести,
И вседневной томился и всенощною
Думой: как перед ним себя оправить?

95 И решил, что пред городом и людом,
Винным в столь великом бесчестье,
Он, как лучшему из витязей
Достойнейший из владык,
Воздаст славную ту мзду,
Что отторг обманчивый изменник;
И велит повестить по всему краю
Через месяц новый знатный турнир, —

Астольф и Сансонет едут на турнир

96 Таковой отменной пышности,
Какова пристала истому царю.
Быстрокрылая Слава эту весть
Мчит по Сирии, мчит по Финикии
До Святой Земли,
Где дослышал ее добрый Астольф
И с наместным тамошним владетелем
Порешил, что без них турниру не быть.

97 А наместный тамошний Сансонет
Был воистину именит отвагою:
Он крещен был от самого Роланда,
А от Карла ставлен владеть Святой Землей.
С ним и снарядился Астольф
В пресловутый край,
Ибо пела молва во всякий слух,
Что в Дамаске будет славная потеха.

98 И держа свой путь
Переходами малыми и неспешными,
Чтоб без устали
Предъявиться к бою в урочный день,
Вот встречают они на перекрестье
Всадника по платью и стати, —
Но то был не всадник, а всадница,
Несравненная в битвенном пылу.

и встречают Марфизу, сестру Руджьера.

99 Имя ей Марфиза,[392]
А отвага ее такова,
Что с мечом она выходила на Роланда,
И Ринальд перед нею бывал в поту.
Днем и ночью она в оружии
Рыскала по долам и горам,
Не встретит ли странствующего рыцаря,
Чтоб помериться и прославиться на века?

100 Увидевши Сансонета и Астольфа
В крепких латах невдали пред собой,
Угадала она сильных поединщиков,
Ибо оба немалы и в рост и в ширь,
И, желая попытать свою мощь,
Тронула на них скакуна,
Как вдруг изблизи
Ей узнался британский паладин.

101 Ей припомнилось, как хорош[393]
Был тот витязь при ней в Катае,
И окликнув она его по имени,
Скинула перчатку, вскинула забрало
И спешит принять его в объятья,
Хоть всегда и надменна и горда.
И не меньше приветен был Астольф
Пред такою необычливою девою.

102 Поспросились они, куда чей путь,
И когда Астольф ответствовал первый,
Что в Дамаск,
Куда лучших латников и мечников
Скликнул король Сирии
Оказать свою рыцарскую доблесть,
То Марфиза, всегда пылая к подвигам,
Объявила: «Хочу там быть, как вы».

103 Отменно такой соратнице[394]
Рад и Астольф и Сансонет,
И приехали они в Дамаск
В канун праздника,
И до часу, когда Заря
Встала с ложа дряхлого супруга,
Ночевали в градском предместий
Слаще, чем в царевом дворце.

104 А как новое тресветлое солнце
Разметало блещущие лучи,
Двое витязей и третья красавица,
Вздев оружие, выслали гонцов,
И гонцы им доносят,
Что над местом ярой игры
Уж воссел король Норандин
Посмотреть, как ломятся бук и ясень.

105 Тут они, не мешкая, — в город,
И по главной улице, и на площадь,
Где уже стоят строй на строй
Рыцари отборной породы,
Дожидаясь королевского мановения.
А наградою были в этот день
Меч и палица в изрядном уборе
И скакун, не постыдный королю.

106 Норандин был тверд на уме,
Что как давеча, так и нынче
Двух турниров лучшая честь
Сбережется для белого Грифона.
Чтоб воздать достойную дань
Храбрецу нескудеющею дланью,
Он умножил прежний доспех
Скакуном, и мечом, и палицею.

107 Тот доспех, по прежней игре
Должный всепобедному Грифону
И не впрок
Переятый у него самозванцем,
Ставлен был царем на виду,
Опоясан разубранным мечом,
А при седле скакуна висела палица, —
Две награды единому Грифону.

На турнире Марфиза узнает в награде свое оружие

108 Но такое государево намерение
Вдруг препнула отважная воительница,
Меж Астольфом и добрым Сансонетом
В этот миг представшая пред бойцов.
Увидавши названный доспех,
Тотчас она его признала,
Ибо она сама
И носила его и дорожила им.

109 А оставила она его средь дороги[395]
Оттого лишь, что был он ей в помеху
Гнавшейся отбить свой верный меч
За Брунелем, которому бы в петлю.
Но смолчу,
Чтобы дважды одно не пересказывать, —
Нам довольно знать, что вот так
Пред Марфизой сверкнул ее доспех,

110 И довольно понимать, что теперь,
Угадавши его по верным признакам,
Ни за что
Не оставит она его ненадетым.
А уж так ли, не так ли его взять, —
Некогда ей думать;
Подлетает к столбу, и хвать,
И к седлу, без малого зазренья,

111 Так спеша, что иное — к седлу,
А иное валится оземь.
Оскорблен король
И единым взором взметает бурю.
Невтерпеж народу обида,
Мечет месть к мечу и копью,
Никому не в память, каково обошлось
На недавнего наброситься рыцаря.

и захватывает его, разогнав толпу.

112 Ни дитя, резвясь по вешним цветам,
Лазоревым, алым, желтым,
Ни красавица, к музыке и пляске
Разодевшись, не радуется так,
Как в лязге бронь и ржанье коней,
Меж бьющих копий и жалящих стрел,
Где льется кровь и сеется смерть,
Рада ратовать мощная Марфиза.

113 Она шпорит коня, клонит копье,
Мчится на ропщущую чернь,
Метит в грудь, метит в горло,
Чуть заденет — и наповал,
Чуть взмахнет —
И не сносить головы,
Тот пронзен, а этот подкошен,
Кто без правой руки, а кто без левой.

114 А лихой Астольф и могучий Сансонет,
С нею вздевшие кольчуги и брони,
Хоть не с тем пришли,
Но завидевши вскипевшую рать,
Опустили решетки на лицо,
Опустили копья острием в подлый люд,
И пошли рубить,
Просекая в толпе себе просеку.

115 А приезжее рыцарство из чуждых стран
Для потешных битв,
Вдруг увидев, что потеха — кровава
И нешуточно бешенствуют мечи,
Но не все догадываясь,
Какова была царская обида
И на что вознеистовствовал народ,
Стоит праздно, сомнясь недоумением.

116 И одни хотят в подмогу толпе
(В чем они невдолге раскаются),
А иные, холодные к тем и этим,
Озираются, не проще ли прочь,
А иные, самые разумные,
Узды в руки, и смотрят, кто кого;
А меж них — и Грифон и Аквилант,
Первыми представшие к состязанью.

117 Но как взвидели они, каково
Пышут кровью царевы очи,
Как услышали от ближних и дальних,
Из чего вскипел такой мятеж,
Как почел Грифон, что обида
Королю и ему — одно,
Так уставили они свои копья
И как молния ударили мстить.

118 А навстречу им — Астольф,
А под шпорами его — Рабикан,
А в руке — чародейное копье,
Пред которым ни храброму не выстоять.
Он уметил — и Грифон пал в прах,
Он задел
Лишь окрайный обод щита —
И Аквилант распростерся без движения.

Марфиза с друзьями узнает Грифона с друзьями.

119 И пред Сансонетом
Вмиг пустеют седла лучших рыцарей,
И народ в смятенье ищет выхода,
И гремит на малодушных король.
А Марфиза
О двух шлемах и о двух панцирях,
Видя, что все ей кажут спину,
Победительницей возвращается на постой.

120 А за нею — Астольф и Сансонет,
И втроем — к городским воротам;
Народ перед ними — врассыпную,
И вот встали они к бою на мосту.
Между тем Аквилант и Грифон,
Стыдясь пасть с одного удара,
Опускают лица
И не смеют предстать пред Норандином,

121 А скорей в седло
И пришпорили по пятам за обидчиками.
А за ними — король с своими присными,
Все готовые на месть или смерть;
Праздный люд вопит: «Так их, так их!»,
А сам одаль, и ждет, кто кого.
Доскакал Грифон до самого моста,
Где стояли трое наперевес,

122 И глядит, и узнает Астольфа:
Тот же щит,
Тот же конь и тот же панцирь,
Как в тот день, когда он сразил Оррилла.
Там, на площади, в бранный час
Не узнал его Грифон и не приметил,
А тут видит, и шлет ему привет,
И пытает, а кто его соратник,

123 И зачем они сорвали с шеста
Тот доспех, в поношенье государю?
Отвечает британский паладин
О друзьях своих нелживую правду,
А про доспех, откуда вся свара,
Он и сам-де не знает ничего,
Но Марфиза была им спутницею,
Вот они и ударили ей помочь.

124 Так-то к ним стоящим и толкующим
Подоспел Аквилант,
С ближних слов угадал собеседника
И был лют, а сразу стал добр.
Подоспели и Норандиновы спутники,
Но приблизиться не спешат,
А приметивши, что они беседуют,
Стали одаль и напрягли слух.

125 А заслышав, что меж ними Марфиза,
Всех на свете слывущая сильней,
Мчит гонец в опор
Повестить короля Норандина:
Если хочет он уберечь свою знать —
Пусть спешит исхитить из смертной ярости,
Ибо взявший наградную броню
Есть никто, как воистину Марфиза.

Король примиряется с Марфизой.

126 Слышит Норандин это имя,
Грозное целому Леванту,
Вчуже
Дыбившее волосы храбрым,
Видит: прав гонец,
Что спасенье — в едином поспешении,
И сменивших гнев на страх
Отзывает своих друзей;

127 А меж этим и сыны Оливьера
С Сансонетом и с британским герцогом
Умолив Марфизу,
Полагают грань жестокому спору.
Подъезжает Марфиза к королю,
Гордо молвит: «Сударь, мне невнятно,
Отчего ты назначил за победу
Оружие, которое не твое?

128 Доспех этот — мой,
На армянской оставленный дороге,
Чтобы мне способней настичь
Обидчика одного и похитчика.
А доказчиком мне — мой знак:
Если ты его знаешь, то узнаешь», —
И кажет чеканенный ца панцире
Натрое разбитый венец.

129 «Истинно, — ответствует король, —
Нам поднес его торжник из Армении;
Ваш ли, нет ли,
Но единым он словом стал бы ваш.
Нынче же он стал Грифонов,
Но Грифон таковой мне друг,
Что заведомо доброхотно
В дар для вас вернет его мне.

130 А доказчиком мне и заручителем
Никакой не надобен знак,
А довольно вашего слова, —
Ибо что есть тверже?
Доблесть, высших достойная наград,
Заверяет, что ваше — это ваше;
Будь же так, и спору конец,
А Грифон не останется без должного».

131 Грифону не дорог доспех,
А дорого удоволить короля —
Говорит он: «Быть вам угодным —
Это лучший мне дар за дар».
А Марфиза ему любезно ответствует:
«В этом всё, и большего не ищу», —
И склоняет принять от нее латы,
И столь лестного он дара не отверг.

132 Мирно и любовно
Воротились они в город, а там
Вновь и пир, и турнир, а на турнире
Честь и славу стяжал Сансонет,
Ибо ни Астольф, ни два брата,
Ни Марфиза, лучшая между них,
Не искали славы,
А оставили другу и товарищу.

Пятеро друзей собираются во Францию,

133 Так и восемь они, так и десять они дней
Ликовали при праздничном Норандине,
Но томила им душу
Любовь к Франции, слишком брошенной давно
Вот испрашивают они ухода,
И Марфиза сам-пятая при них,
Давно имея охоту
И с французскими померяться паладинами,

134 Чтоб узнать воочью,
В меру ли они своей молве?
Сансонет над Святой Землей
Оставляет по себе местодержца,
И единым они пятеро взводом,
Каковому нет в свете равномощных,
Простясь с государем Норандином,
Держат путь к Триполи и к морю,

135 А там перед ними каравельный корабль,[396]
На Востоке груженый для Запада;
Старый кормчий — из тосканской Луны;
Порядились, взошли, ввели коней.
Ясный сулит им окоем
Добрую надолго погоду,
Воздух чист, вздуты ветром паруса,
И они отваливают от берега.

останавливаются на Кипре,

136 Первую оказал им пристань[397]
Святой остров богини любви, —
Но таким дышал берег тяжким воздухом,
Что мерли люди и меркла сталь;
А причиной — Констанцское болото,
Чьим соседством едким и душным
Так обидела Фамагусту природа,
Благодатная к прочему Кипру.

137 Тяжкий болотный дух
Не дает им долгого приюта, —
Распростерши они крылья пред Бореем,
Правят вправо вкруг большого Кипра,
А у Пафоса сбрасывают сходни
И скорей
Кто на торг, а кто любоваться
Сладострастными долами любви.

138 Там на час пути от прибрежия
Плавно всходит пологий милый холм,
Полный лавров, миртов, кедров, померанцев
И иных сладчайших древес,
Там тимьян, и майоран, и шафран, и розы, и лилии
Льют благоухающую волну,
С благовонных всхолмий
Каждым веяньем веемую в моря;

139 Из светлого ключа струи вьющегося ручья
Живительно орошают взморье;
Воистину здесь
Любезно быть ласковой Венере.
Что ни дама, что ни девица
Здесь милей, чем в любой земле,
И богининою угодою
Страстен старец и пламенен юнец.

140 Здесь услышали гости вновь
О Люцине и о чудище-юдище,
И какой она готовит в Никозии
Знатный поезд воротиться в Дамаск.
Между тем корабельщик, справив торг,
Ловит парусом подорожный ветер,
Встягивает якорь
И кладет на запад ладейный клюв.

а потом попадают в бурю.

141 Парус накось ггодсеверному ветру,
Вышли плаватели в открытую глубь,
Как вдруг вставший южный,
До полудня ласковый и смиренный,
К сумеркам все суровее и злей
Взмел валами хлябь,
Грянул гром, и взъярились молнии,
И как в клочья рвануло небо пламенем.

142 Темным парусом выстелилась мгла,
Не видать ни солнца, ни звезд,
Ревет снизу море, сверху небо
И со всех сторон — ураган,
В сто бичей
Хлещут черный дождь и белый град,
И все ниже
Ночь накатывается на лютые волны.

143 Поневоле кажут пловцы,
Каковы они учены плаванью, —
Иной свистом
Назначает, кому что делать,
Иной тащит якорь из якорника,
Тот при спуске, а тот хорош при снасти,
Кто у мачты, кто у кормила,
Кто груженый разбирает настил.

144 Злей и злей кромешная ночь
Пуще ада;
Держит кормчий в раскинутое море,
Там-де выносимей валы, —
Подставляет бивень
Взмахам волн и ударам ветра,
А надежда его на то, что к свету
Смилостивится гневливая судьба.

145 А судьба не милостивится,
А судьба все круче с рассветом дня,
Ежели и был рассвет:
Всюду темь, хоть считай часы по счету.
Раздирает надежду страх;
Горький кормщик вверяет судно буре,
Подставляет корму волне
И скользит без ветрила в злые зыби.

Между тем под Парижем

146 Так судьба, терзая пловцов,
Не дает покоя и сухоборцам
При Париже, где рубятся и бьются
Сарацины и британская рать.
Здесь (уже сказал я) Ринальд
Налетает, всекается, топчет, гонит
И с Баярда, своего скакуна,
Ударяет на удальца Дардинеля.

147 Четвереный щит,
Гордый знак Альмонтова сына,
Видит он и мыслит: храбрец,
Кто посмел щитом равняться с Роландом!
Скачет ближе, смотрит, и впрямь
Вкруг того уже гора перебитых;
И кричит он: «А ну, пока не выросла,
Худую траву да из поля вон!»

Ринальд убивает Дардинеля.

148 Как взглянул паладин —
Все шарахнулись прочь с его дороги:
Такова честь хваленому клинку,
От Христова ли воина, от нехристя ли.
Он глядит на единого Дардинеля,
Прорубается по его пятам
И кричит: «Мальчишка,
Не к добру тебе дался этот щит:

149 Подожди, я попытаю,
Крепок ли твой красный и белый,
Устоит ли он, четвертной,
Предо мной и подавно пред Роландом?»
А Дардинель в ответ:
«Что держу я, то смогу и оберечь —
В честь мне, а не в пропасть
Эта отчая красно-белая росчетверть!

150 Пусть мальчишка, а я не побегу
И щита не брошу:
Если вырвешь, то только с жизнью,
Но я верю, что Бог — он за меня.
Будь, как сужено, а мною никто
Не взбранит моего славного рода!»
Так он крикнув, с клинком в руке
Мчится на Монтальбанского рыцаря.

151 Кровь от сердца мавров
В хладном отхлынула страхе,
Когда взвиделся им воздвигшийся
Ринальд на их короля,
Ярый, словно лев
На бычка, еще не знавшего телки.
Первым ударил сарацин,
Но невмочь ему просечь шлем Мамбрина.

152 Рассмеялся Ринальд: «Теперь смотри,
А не метче ли я в тебя умечу?»
Повод в роспуск, шпоры в конский бок,
И с такой ударяет его силой,
С такой силой, что грянув в грудь,
Острие возникло за спиною.
Вырвал сталь, льется кровь, летит душа,
И скользит с седла холодное тело.

153 Как под плужным сошником красноцвет,[398]
Умирая, вянет,
Как в саду склоняет голову мак,
Угнетенный ливнем,
Так сбегает румянец младых ланит,
Дардинель отходит,
Он отходит, а с ним —
Пыл и храбрость его споспешников.

Сарацины обращаются в бегство.

154 Как вода в запруде
Спряжена стоит людским умением,
А когда вдруг прорвется заперть,
С грохотом низвергается в разлив, —
Так мавры, которым удержью
Дардинелева отвага была в сердцах,
Видя его павшего,
Мчатся врозь, не разбирая дорог.

155 Кто бежит, тот пускай бежит;
Кто оглянется, тому Ринальд не спустит.
Не уступит Ринальду Ариодант —
Где проскачет, там просечет просеку.
Разит Зербин, разит Леонет,
Оба вперебой, и пышут подвигами.
И вершат свое дело Карл, Турпин,
Оджьер, Оливьер, Гвидон и Соломон.

156 Быть бы басурманам,
Что не видеть им своей Басурмании,
Кабы им не встал опорою мудрый
Царь Испании с теми, кто при нем.
Рассудив он, что лучше убыль,
Чем потеря и сразу и всего,
Положил он отступить и сберечь,
Чем стоять и быть виной погибели:

157 Оборачивает знамена
В старый стан, за ров и за тын,
А при нем — Стордилан, и андалузский,
И, с дружиною, португальский король.
И он шлет к Варварийскому сподвижнику,
Чтоб искал спасти, что под силу:
Сохрани он себя и стан —
И то в такой день не мало.

158 Тот король, почитав себя погибшим
И не чаяв видеть свою Бизерту,
Ибо никогда до сей поры
Не была к нему судьба столь нещадна,
Счастлив знать, что второй при нем, Марсилий,
Спас дружину и держит стан;
И велит он заворотить полки
И трубить всем сбор к отступлению.

159 Но ни трубный зов, ни бубенный бой
Не по слуху битым и гонимым —
Такова в них робость и подлость,
Что и в Сене готовы утонуть.
Аграмант, чтоб сбрести разброд,
И Собрин объезжают поле боя,
И каждый достойный вождь
Вслед за ними напрягается к лагерю.

160 Но ни царь, ни Собрин, ни который вождь
Ни просьбою, ни тщанием, ни угрозою
Не умели хоть бы каждого третьего
Воротить к покидаемым знаменам.
Два из трех — или гиблые, или беглые,
А кто спасся, и тот не без беды:
Иной ранен сзади, иной — спереди,
И все сплошь измождены и без сил;

Ночь спасает разбитых.

161 И все — пуганые погонею
По самый вал и по самый тын, —
Да и тут не бывать бы им в спокойствии,
Как ни крепок стан,
Ибо встретясь лицом к лицу с удачею,
Карл умел ухватить ее хохол.
Но ниспала черная ночь,
Всё унявши и всех утишивши:

162 Верно, сам ее убыстрил Господь,
Сжалясь над своими творениями, —
Кровь волной лилась по полям,
И дороги были, как реки,
Восемьдесят тысяч
Полегло под сталью меча,
Мужики и волки вышли из логовищ
Обирать и грызть мертвецов.

163 Карл не отвернул своих войск,
Он поставил их станом против стана,
Сжал врагов в охват,
Взвил костры к кострам по всей окрестности.
Сарацины не дремлют пред грозой,
Роют рвы, крепят крепи, сыплют насыпи,
Держат стражу, правят дозоры,
И никто во всю ночь не сденет панциря.

164 И во всю ту ночь
По тревожному сарацинскому табору
Были вздохи, стенания и слезы,
Но таимые и сдавленные в груди.
Иной плакал об отце или друге,
Павшем в сече, д иной о себе,
О томящей нужде, болящей ране,
О невзгодах, которые впереди.

Клоридан и Медор

165 А было меж мавров двое[399]
Из невидного толомитского рода,
И они достойны сказания
Как образчик истинной любви.
Имена им — Клоридан и Медор,
И они во взгодах и невзгодах
Верно любили Дардинеля,
С ним приспевши из заморья во Францию,

166 Клоридан повседневный был охотник,
Крепкий, гибкий;
У Медора юность
Светилась на розовых ланитах,
И во всем том нашественном народе
Не было пригожей лица:
Очи черные, кудри золотые,
Как у ангела в Господнем раю.

167 Стояли они меж стражею
На валу, охраняющем шатры.
А уж ночь в полпутье
Озирала небеса сонным взором.
И тогда заговоривши, Медор
Не смолчал о вожде и господине
Дардинеле, сыне Альмонта,
Павшем в поле плачевно и безгробно.

168 Молвил он товарищу: «Клоридан,
Нет мне слов
Горевать о вожде, который пал
В снедь презренному ворону и волку.
Как я вспомню, каков он ко мне хорош,
То и жизнь
Для его пожертвовав чести,
Я воздам ему лишь малую дань.

169 Вспало мне в ум пойти
И найти его в поле, безмогильного:
Бог попустит мне миновать
Неуслышанным смолкшую осаду;
Если же мне писана в небесах
Гибель, — ты останешься и расскажешь.
Пусть судьба поперечит подвигу,
Но не скроет для славы честь и мысль».

170 Дивно Клоридану, что в юном
Столько сердца, верности и любви.
Увещает, движимый дружбою,
Что безумен и тщетен его порыв,
Но напрасно: такая боль
Ни утехи не знает, ни помехи.
Порешил Медор умереть
Иль быть Дардинелю упокоенным.

выходят похоронить Дардинеля.

171 Видя, что его не сломить,
Говорит Клоридан: «И я с тобою,
Я с тобою на достохвальный подвиг,
Я с тобою на красную смерть.
В радость ли
Доживать мне без милого Медора?
Лучше пасть с тобой от меча,
Чем, лишась тебя, от черного горя».

172 Так решившись,
Оставляют на валу они сместников
И вперед, за колья и рвы,
И уже они в нашем сонном стане.
Спят шатры, погасли костры,
О враге никто не тревожится.
Люди — навзничь меж возов и щитов,
Сонные и пьяные по уши.

Они избивают спящих франков,

173 Встал на месте Клоридан, говорит:
«Не минуем доброго случая:
Кто сгубил начального моего,
Тех я вправе ли упускать невредимыми?
Стань, Медор, на стражу,
Зорок и чуток,
А уж мой булат
Торную проложит нам дорогу».

174 Так сказал, и едва сказав,[400]
Входит в сень многоумного Алфея,
Звездознатца, волхва и врачевателя,
Только год, как при Карловом дворе.
Не на пользу ему пришлось
Ведовство, обольстив прямым обманом:
Предсказал он себе в избытке лет
Опочить на лоне милой супруги,

175 А теперь потаенный сарацин
Вогнал меч ему под самое горло,
А за ним — еще четверым,
В негаданности не вымолвившим слова;
Кто они, — Турпин не рассказывает,
Дознаваться стало бы слишком долго,
Но сам-пятый был Монкальерский Палидон,
Безмятежно спавший с конями рядом.

176 Идут дальше, там бедный Грилл
Примостился головой на бочонок, —
Это он, его осушив,
Чаял сна бестревожного и сладкого,
Но не снес под мечом головы:
Хлещет кровь, хлещет хмель,
И трезвеет тело, и снова
Грезит пить, но с Клориданом невмочь.

177 Возле Грилла — грек и германец,
Андропон и Конрад,
За полночь коротавшие ночь
То над чашею, то над зернью, —
Благо бы не смыкать им век,
Пока солнце не вспрянет из-за Инда!
Но не ведом людям завтрашний день,
А не то и рок бы им не страшен.

178 Как несытый лев в скотный хлев,[401]
Изнурясь от гложущего голода,
Грянет бить, рвать, жрать и терзать
Стадо, бессильное перед сильным, —
Так крутой сарацин
Сонных нас бездушит в смертной бойне,
И у Медора не туп клинок,
Но гнушается он незнатной крови.

179 Он у полога Лабретского герцога,
У которого в объятиях дама,
Плоть в плоть,
Ни просвета между кожей и кожей, —
И ссекает две жизни в один взмах.
Счастливые! не завидно ли:
Как обнявшись были их тела,
Так обнявшись взлетели души к Господу.

180 Он разит Ардалика и Малинда,
Фландрских княжичей, в этот самый день
Пожалованных от царственного Карла
Рыцарством и лилиями в герб,
Ибо воротились они из сечи
С алыми клинками по рукоять.
Им обещаны угодья во Фризии,
Но не быть тому, а виною — Медор.

181 Близятся тайные клинки
К тем шатрам, что вкруг Карлова шатра
Карловы раскинули паладины,
Каждый в очередь неся при них стражу;
Но в пору отринули булат
Сарацины от безбожной резни,
В стольком сонме
Не надеясь всех найти непробудными.

находят тело Дардинеля,

182 Хоть и много там можно б взять,
Рады были, выйдя живыми,
И пошли, где верней была тропа,
Клоридан, а за ним его товарищ.
Вышли в поле, а там в кровавой топи
Груды копий, луков, щитов, мечей,
А меж них царь и мал, богат и скуден,
Трупы мертвых, туши коней.

183 Таково смешались тела
По простору страшного поля.
Что померкла бы в ищущих надежда
Изыскаться до свету дня,
Ежели бы Медоровыми молитвами
Из-за туч не пронзился рог луны.
Простер благоговейные взоры
Медор ввысь и молвил такое слово:

184 «О, благая богиня,[402]
От старинных реченная Триликою,
Ибо в небе, на земле и в преисподней
Многовидна ты в ясной красоте,
Ты, по дебрям стремящаяся гоном
За следами хищных и чудищ,
Окажи меж столькими моего короля,
Вживе славного в святых твоих ловлях!»

185 И по вере ли его, по мольбе ли,[403]
Но Луна разомкнула тучи,
Светлая, как будто нагая
Шла она к устам Эндимиона,
И открылся под луною Париж,
Оба стана, и холм, и дол,
И два дальних взгорья, Лери и Мартр,
Одно слева, другое справа.

186 Заиграл осиянный блеск,
Где лежал поверженный сын Альмонта,
И узнавши красно-белую росчетверть,
Приближается Медор к милому господину,
Омывает лицо его слезами
В два ручья из-под горьких век
Так нежно и так любовно,
Что и ветер, заслышав бы, не дышал.

187 Но утишен был тот плач и не слышен,
Ибо плакавший не искал заметиться:
Он не жизнь берег
И готовно бы постылую отдал,
Но страшился, что не сделает дела,
Для которого покинули стан.
Взят убитый король друзьями на плечи,
Разделившись тяжестью между взявшими,

но их застигает Зербин с воинами.

188 И под милым бременем
Оба в путь, уторапливая шаг.
А уж светлый царь
Звезды гнал с высот и тень с низин,
Когда князь Зербин,
Чья высокая доблесть не вмещала сна,
Ночь ристав по следам язычников,
На заре вернулся к Карлову стану,

189 А при нем — его сопутные рыцари;
И завидевши они двух товарищей,
Устремились вслед,
Соревнуя о славе и добыче.
«Бросим, брат, — кричит Клоридан, —
Бросим бремя и бросимся наутек:
Не дело —
Двум живым погибать за мертвого».

190 И бросает бремя,
Думав, будто бросит и друг;
Но Медор, которому вождь дороже,
Подстает под брошенного один.
Клоридан бежит
И не знает, что следом нет Медора:
Кабы знал —
Лучше умер бы тысячью смертей.

191 А Зербиновы всадники, затеяв
Или взять беглецов, или убить,
Рассыпаются по окрестности
Поперек всем дорогам на уход,
И за ними — вождь,
Всех охотнее к той охоте,
Ибо видит по страху убегающих,
Что они из вражьих дружин.

192 А поблизости был старинный лес,
Сплетший ветви, сгустивший тени,
Где свились и спутались узкие
Тропы, топтанные только зверьми;
Там-то, под дружескою сенью,
Чаяли два друга найти приют, —
Но кто любит такие мои песни,
Тот дослушай их в следующий раз.

ПЕСНЬ ДЕВЯТНАДЦАТАЯ (МЕДОР)

Песнь XIX

Отряд Зербина нападает на Медора и Клоридана; Анджелика находит раненого Медора, поднимает его и поселяется с ним в одной хижине (Медор изображен четырежды).

Вступление.

1 Кто высок в колесе Фортуны,
Тот не знает, любим он или нет:
Истинные друзья и неистинные
Одинаковые твердят ему слова.
А как сменится счастье на беду,
Так отхлынет льстящийся сброд,
И останется только сильный сердцем,
И его любовь — по смерть и за смерть.

2 Вот большой человек в придворности,
А вот малый, на которого не глядят;
Но будь сердце наружу, как лицо,
Вмиг была бы их судьбе перемена —
Малого господин бы вознес,
А большого смешал бы с низкой чернью.
Так воротимся же к Медору, и в жизни
И в смерти верному пред своим королем.

Клоридан и Медор бьются с преследователями.

3 Искал он, юный, спасенья
На дубравных путаных тропах,
Но тяжкая ноша на плечах
Не давала ему хода и выхода.
Край неведом, а путь неверен,
Он блуждает в колющем терновнике,
А его легкоплечий товарищ
Далеко уже впереди.

4 Клоридану уже и не слышен
Шум и крик погони; но вдруг
Он глядит, а Медора нет,
И как сердце выпало из груди.
«Ах, — восклицает, — ах,
Как я мог забыть тебя и себя
До того, что вот, я один,
И не знаю, где ты и когда ты!»

5 Так воскликнул и по кривой
Прочь дороге из лукавой дебри,
И пришел, откуда пошел,
И спешит вдогон собственной погибели.
Слышит ржание, слышит крики,
Слышит вражий грозящий голос,
Слышит, наконец, Медора, и видит:
Он один и пеш, а конные вокруг.

6 Конные вокруг, их целая сотня,
Над ними Зербин, он кричит: «Бери живым!»
Бедный юноша, как челнок на стане,
Мечется, ищет, где спастись,
Прячется за дуб, вяз, бук, ясень,
А все с милою ношею на плечах.
Наконец, полагает ее наземь,
А сам ходит вокруг лицом к врагу.

7 Так медведица,[404]
В скальном логове поднятая ловчими,
Вставши над детенышами,
Рвется ревом меж любовью и яростью:
Злость и лютость ее зовут
Окровавить клычья и когти,
А любовь
Укрощает оглядкою на приплодышей.

8 Клоридан не ведает, как помочь,
Хочет смерти рядом с товарищем,
Но не прежде он отдаст жизнь за смерть,
Чем отымет у многих и у многих.
Вот он вскинул стрелу на лук
И, невидимый, таково уметил,
Что первый между шотландцами
Пал из седла с пронзенной головой.

9 Остальные озираются,
Откуда к ним смертельная трость,
А уже вторая вослед,
И второй ложится вровень первому, —
В торопи кричавшего и пытавшего,
Чей лук, чья стрела,
Настигает острие прямо в горло,
В полуслове оборвав его крик.

10 Невмочь за своих Зербину:
В яром гневе
Скачет к Медору,
«Поплатишься!» — кричит,
Золотые кудри
Сильной ухватывает рукою;
Но взглянул в его светлое лицо,
И вошла в него жалость и пощада.

Медор ранен, Клоридан убит.

11 А юноша молит:
«Рыцарь,
Заклинаю тебя твоим богом, —
Не прети мне хоронить короля!
Большей мне милости не надо,
Жить не жажду,
Дай мне жизни лишь по тот конец,
Где зарою моего господина!

12 Ежели, как фивский злой Креонт,[405]
Хочешь ты питать волков и коршунов, —
Брось им в корм меня,
Но дай скрыть от них Альмонтова сына!»
Так стенал Медор,
И слова его тронули бы гору:
Всколыхнулся любовью и жалостью
Князь Зербин.

13 А в тот миг который-то злобный рыцарь,
Позабыв уважать вождя,
Замахнул копье
И в невинную грудь разит молящего.
Падает пораженный юноша,
Кровь в испуге отхлынула от щек,
Зербин чает его убитым,
И такое злодейство ему невстерпь.

14 С болью и негодуя,
Восклицает он: «Жди себе поделом!»
И с недоброю думою поворачивает
На того, кто осмелил злой удар;
Но тот вмиг
Прочь и вскачь, пока цел.
А увидя простертого Медора,
Клоридан выносится из кустов,

15 Бросил лук, вращает булат,
Разъяренный, в гуще ненавистных,
И не мести он ищет впору гневу,
А лишь ловит смерть.
И он видит, как от стольких клинков
Закраснелась мурава его кровью,
И он, чуя, как лишается сил,
Распростерся близ милого Медора.

16 Мчат шотландцы вослед вождю
По высокой чаще к высокой мести,
Оставляя двух павших сарацинов:
Один мертв, другой еле жив.
Долго юный лежал Медор,
Истекая кровью из тяжкой раны,
И тут был бы конец,
Не приспей нечаянная спасительница.

Анджелика находит Медора

17 Подъезжает к нему девица
В смиренной пастушеской одежде,
Но прекрасная ликом, царственная осанкой,
Благородная каждым мановением.
Я так долго о ней вам не поведывал,
Что не всякому впору ее узнать;
А была это сама Анджелика,
Дочь Катайского великого хана.

18 Как вернулось к ней то кольцо,
Коим обездолил ее Брунель, —
Таковым надмилась она мнением,
Что глядит на всех с высокого высока.
И едет одна, и гнушается она
Даже самыми славнейшими спутниками;
И ей стыдно припомнить, что в любви
При ней были Роланд и Сакрипант,

19 А еще того ей досаднее
Благосклонство былому тому Ринальду,
Ибо-де невместно
Опускать столь низко милостный взор.
Но не снесши такой от нее обиды,
Бог Любви
Со стрелою на тетиве
Сторожил ее над телом Медора.

20 И увидевши Анджелика юношу,
В тяжкой ране предчующего смерть,
Но не о своей судьбе томящегося,
А о том, что король не погребен,
Чувствует: небывалая
Входит нежность в непривычную грудь;
И смягчилось ее крутое сердце,
И вдвойне — услышав его рассказ.

и исцеляет его.

21 Всходит ей на память индийское
Первоучное врачевство,
Ибо сказывают, что в Индии
Оно знатно и в славе и в чести,
И не в книгах писано,
А из уст идет к сыну от отца, —
И вот хочет она травными соками
Напитать его цвет до зрелых лет.

22 И припомнилась ей, мимо едучи,[406]
На цветном лугу всеотменная трава —
Диктаман ли трава, панацея ли трава,
Но такая,
Что спекает кровь и свевает боль,
И тяжкая рана с ней не тяжкая.
Невдали сыскав ее и сорвав ее,
Возвращается она туда, где Медор.

23 А навстречу — пастух,
Проезжавший верхом по той дубраве
Вслед за телкой, которая отбилась
И два дня не ворачивалась в хлев.
Привела его царевна туда,
Где Медорова сила исходила кровью,
И земля насквозь в той крови,
И вот-вот он испустит дух.

24 Сходит Анджелика с своей лошади
И велит сойти пастуху,
Растирает траву между каменьями,
Точит сок на белые свои руки,
И вливает его в рану, и влагою
Орошает грудь, и живот, и стан;
И такая в той влаге власть,
Что застыла кровь и вернулась сила.

25 И вернулась сила, да так,
Что садится он на пастушью лошадь,
Но не прежде в путь,
Чем предав земле милого господина,
И рядом с ним — Клоридана,
А потом он готов, куда она.
А она, волнуемая жалостью,
С ним осталась под кровом пастуха,

Анджелика влюблена в Медора.

26 И пока Медор не встал, исцеленный,
Не хотела прочь: такова
В ней взошла и жалость и нежность
Над простертым юношей на траве.
А как взвидела его прелесть и вежество,
Вгрызлось в сердце ей тайное жало,
Вгрызлось тайное жало, как кресало,
И любовный заполыхал пожар.

27 Жил гостеприимец-пастух
С доброю женою и сыновьями
В лесной хижине меж двух гор,
Свежесложенной, красивой и крепкой.
Там-то красавицыной заботой
Исцелилась Медорова рана,
Но еще того скорее и шире
Вскрылась рана у нее самой в сердце:

28 Широкая рана и глубокая
От незримой взору стрелы,
Испущенной окрыленным лучником
Из Медоровых очей и кудрей.
Жжет ее неминучее пламя,
Но ее все мысли не о себе,
А о том лишь, как оживить
Винного в той страде ее и муке.

29 Стягивается его рана и сохнет,
А ее — все шире и все больней.
Он здоров, а она в жару и знобе
Лихоманки, неведомой дотоль.
День от дня он расцветает все краше,
А она истаивает, как снег,
Павший в неурочную пору
На простор, открытый дневным лучам.

30 Чтобы страсть не сделалась ей погибелью,
Она ищет сама себе помочь
И в таком мучении
Ждать не медлит зова со стороны.
Закусив удила стыда,
С дерзостью в устах и во взорах,
Просит она зелья той ране,
Что он сам ей, не ведая, нанес.

31 О граф Роланд! о черкесский Сакрипант!
Что вам проку от вашей звонкой славы?
Дорого ли ценена ваша честь?
Хороша ли мзда за служение?
Встаре или внове
Вспомните ль хоть малую вы любезность
Наградительным воздаянием
Всех страданий, принятых за царевну?

32 О владыка Агрикан,
Будь ты жив, какова была бы мука
Тебе, знавшему лишь перекор и отпор,
Столь безжалостный и столь безженственный!
О Феррагус,
О иные несчетные и тщетные,
Каково бы вам видеть неприступную,
В чьих объятиях — молодой Медор!

Они становятся любовниками.

33 Даровала Медору Анджелика
Некасаемую первую розу
Того сада, того вертограда,
Где невступна была рука искателей.
А тому дару в украшающую честь
Справила она святые обряды
Брачные, осененные Амором,
Предводимые пастушьей женой.

34 Не бывало праздничней свадьбы,
Чем под тою смиренною кровлею,
И потом не один блаженный месяц
Там влюбленные лелеяли счастье.
Ни на шаг красавица от желанного,
А все нет ей утоления;
Ни на миг не размыкает объятий,
А не стынет страсть.

35 День и ночь в дому и в саду[407]
Все она рядом с милым:
Поутру и повечеру
Они бродят по зеленым приречьям,
В полдень укрывает их грот,
Кроткий и приютный, как тот
Верный сторож в памятное ненастье
Нежных таинств Энея и Дидоны.

36 А вдоль тех сладострастных троп
Где ни встал прямой ствол над ясною влагою,
Где ни лег податливый валун,
Она ладит булавку или нож,
Чтобы в тысяче и тысяче мест
И под небом и на хижинных бревнах
Выплелись, как вязь, имена
Медора и Анджелики.

37 А когда порассудилось красавице,
Что уже им вдосталь этих мест,
То взгадала она вновь в Катайскую Индию,
Чтоб Медора венчать на свое царство.
Было у нее золотое запястье
В самоцветной красе каменьев,
Дар любви от графа Роланда,
Ей носимый долго и несъемлемо, —

Они отправляются далее в Катай.

38 Подарила его фея Моргана[408]
Зилианту, озерному своему пленнику,
А тот, воротясь к отцу
Помощью и доблестью Роланда,
Отдарил его графу, а Роланд,
Быв влюблен, принял знатное обручье,
Чтоб поднесть от своей любви
Анджелике, достолюбезной владычице.

39 И не столько по приязни к Роланду,
Сколько за красу и роскошество
Дорожила им красавица так,
Как никоей иной меж драгоценностей;
И не знаю уж, каким она чудом
Сберегла его на том слезном острове,
Где безжалостно лютый люд
Ее бросил на пожрание чудищу.

40 А как было ей нечем наградить
Доброго пастуха с его пастушкою
За служительную их верность
Во всю пору жития в том пристанище, —
То сняла она обручье с руки
И вручила им от доброго сердца,
А сама пустилась с другом ко взгориям
Что меж франкскою землею и испанскою.

41 Они чаяли в недолгие дни[409]
В Валенсию доспеть и в Барселону,
Чтобы там случился долгий корабль
Наготове в левантийские страны.
И уже за спиною горных круч
От Гироны им открылось море,
И они, держа его по левую,
Ехали по барселонской дороге,

42 Но еще не доехали, как вдруг
Видят: на песке — бесноватый,
Как свинья, в грязи и в пыли
И с боков, и сзади, и спереди.
И как бросился он на них,
Словно пес на нечаянных прохожих,
Так и быть бы им в сраме и беде...
Но довольно: вернусь-ка я к Марфизе.

Тем временем Астольф и Марфиза с друзьями

43 А Марфиза, Астольф, Аквилант,
И Грифон, и прочие плывущие
Самой смерти смотрят в лицо,
А не в силах обороть пучину.
Все круче, все самовластнее
В грозном гневе злая стихия,
Три дня она рвет и мечет,
А ни света не видать впереди.

44 Лютым ветром, ярым валом
Сбиты и разбиты надпалубья;
Что и не доломано,
За борт сами доламывают пловцы;
Кто залез в каморку
И при светике светильника
Следит путь по морскому чертежу,
А кто с факелом торопится в трюм;

45 Иной на носу, иной на корме
У сыпучих склянок
Оборачивает время по получасу,
Чтобы знать, куда их мчит и быстро ли,
А потом
Каждый со своей чертежной справою
Все сбредаются на средину палубы,
Куда скликнул их кормчий на совет.

46 И один твердит:[410]
«Лимасольские перед нами отмели»,
А другой: «Триполитанские рифы,
Перегрызшие столько кораблей»,
А третий: «Мы у Атталии,
Где у каждого кормщика стон в груди»,
И всяк стоит на своем,
Но над всеми — страх и отчаянье.

47 Третий день все злей
Рвет вихрь, бьет вал,
Тот снес в щепь переднюю мачту,
Этот смыл кормило и кормщика;
Кто не в трепете,
У того, знать, каменная грудь,
Крепче стали: сама Марфиза
Не таила, что изведала страх.

48 Всяк сулится Господу в паломники[411]
На Синай, в Галисию, в Рим,
И к Эттинской Богоматери,
И к Святому Гробу, и мало ли куда.
А корабль измучен,
То он канет, то прянет ввысь;
И к последнему его облегчению
Рубит кормчий мачту под главным парусом.

49 Мешки, ящики и всякую тяжесть
Мечут в море с носа и с кормы,
Пустошат кладовые и запасники,
Знатный груз — в пасть алчущих волн;
Те к насосам, и вон из корабля
Хлещут вредное море в море;
Эти в трюм, где удары волн
Размыкают щелями доски.

спасаются из бури

50 Четыре трудных, четыре страдных[412]
Перемучась дня,
Им и сгинуть бы в торжестве пучины,
Будь хоть малость крепче морская злость;
Но взмаячил надеждою затишья
Вожделенный светоч святого Эльма,
Вспыхнув на подпарусе на носу,
Ибо не было ему ни мачты, ни реи.

51 Пред светлым пламенем
Пали на колени плывущие,
Влажным взором, трепетным зовом
Умоляя о неволнуемом пути.
Не знавшая удержу
Смолкла ярость,
Стихла моряна, стих береговик,
И один владычит ветер из Ливии.

52 Он владычит великой властью,
Он из черных губ
Так вздувает взвороженную зыбь,
Что нагон теченья
Мчит быстрее схваченный челн,
Чем крылатый летит скиталец коршун;
И пугается кормчий, что умчит его на край
Света, или разобьет, или утопит.

53 Но у дельного кормчего на все есть снасть:
Он велит спустить загребные буи,
Травит с кормы канат,
И корабль забирает втрое медленнее.
Таковым-то умыслом,
А того паче знаменьем огней
Погибавшее судно спасено
И спокойно бежит в большое море.

и приплывают к берегу амазонок.

54 Подплывают к сирийскому Лайязу,[413]
Видят город на берегу залива, —
Так он близко,
Что видны две башни у входа в гавань.
Но увидев такое, корабельщик
Помертвел лицом,
Оттого что не хотел он к той пристани
И не мог повернуть обратно в глубь.

55 Он не мог повернуть обратно в глубь,
Оттого что не было мачт и рей,
Оттого что брусья и доски
Взбухли, сбиты и сшатаны волной.
А та пристань была как смерть
Или как неволя до гроба,
Ибо всяк на беду туда попавший
Становился или мертв или раб.

56 А остаться ни назад, ни вперед —
Тоже страшно, потому что туземцы
Могут ринуть боевые ладьи
На корабль, слишком слабый плыть или биться.
В таковом-то корабельщиковом сомнении
Вопрошает его британский князь,
Отчего он не знает, что делать,
И не смеет бросить причал?

57 Отвечает ему корабельщик:
«Это берег смертоносных женщин,
У которых древний закон —
Всех пришельцев казнить или неволить;
А спастись дано лишь тому,
Кто побьет в одном бою десять витязей,
А потом в едину ночь десять девушек
Удоволит радостями любви.

58 Если сборет он первую борьбу,
А во второй приключится с ним осечка, —
Тут ему и смерть, а товарищам —
Рыхлить борозды и пасти волов.
Если сладит он с обоими подвигами —
Будет его спутникам воля,
А ему — отнюдь: он останется в плену
И возьмет себе десять жен по выбору».

59 С хохотом слушает Астольф
О таком затейном обычае.
Подошли на смех Сансонет,
И Марфиза, и Грифон с Аквилантом;
Повторяет им корабельщик,
Отчего он не хочет приставать:
«Лучше, — говорит, — захлебнусь
В море, чем склонюсь в ярмо невольника!»

60 Как начальник — так и матросы,
И за ними остальные пловцы;
Но Марфиза с товарищами перечат,
Им надежней не море, а земля,
Путь по разъяренным хлябям
Хуже им ста тысяч мечей, —
Оттого им и страх не в страх
Там, где можно померяться оружием.

61 Шумно рвутся паладины вперед,
А отважней всех — англичанин,
Потому что знает: лишь грянь он в рог,
И во всей округе никто не выстоит.
Одни призывают к пристани,
Другие — прочь, между всеми — спор;
Наконец, сильнейшие
Приневоливают корабельщика к берегу.

Их корабль в плену.

62 А меж этим, глядь,
Чуть заметив их из хищного города,
Поспешает галера с лучшими
Гребцами и бывалыми кормчими
Прямо к бедному,
Где не знают, что делать, кораблю, —
Захлестнуть с кормы его бивень
И выгрести из опасного моря.

63 Подтянувшись на том канате к пристани —
Не под парусом, а за веслами,
Ибо вихрем сорвана снасть,
Что ловила ветер справа и слева, —
Облачаются витязи в железные
Панцири, опоясывают мечи,
Трепетным корабельщикам
Подавая отвагою надежду.

64 Лукоморьем выгибался залив,
На четыре мили обходом,
А по входу шестьсот шагов,
Башня справа и башня слева, —
Ниоткуда не опасна им бездна,
Ежели не прямо с полудня.
А над бухтою, вскат над вскатом,
Встает город, как круговой театр.

65 Чуть явился в виду корабль,
О котором весть уже в разлете, —
Как обстали пристань шесть тысяч
Ратниц с луками, в боевых уборах,
А по горловине
Бухты, от скалы до скалы
Вытянули цепь вперерез побегу
Наготове снащеные ладьи.

Им предлагают бой одному на десятерых.

66 Старейшина, престарелая,[414]
Как Сивилла, как Гекторова мать,
Выкликает корабельщика к спросу,
Что милее им, жизни ли решиться,
Или им милей доживать
Под ярмом по здешнему уставу?
В выбор — одно из двух:
Смерть и плен.

67 Продолжает старая: «Но ежели
Между вами будет такой храбрец,
Чтобы выйти на десять наших
И побить их в смертном бою,
А потом в единую ночь
Стать супругом десяти девицам, —
Он останется и будет нам князь,
А вы, прочие, в путь, куда хотите.

68 А кто хочет остаться, тот останься,
Но условившись:
Чтобы жить ему на свободе,
Пусть возьмет себе десять жен.
Если же не соспорит ваш поборник
На одном скаку с десятью,
Или не осилит второго подвига, —
Ему гроб, а вам неволя по гроб».

69 Думала старуха, что в рыцарях
Встанет страх, а встал бранный пыл:
Каждый мнит себя разителем,
Каковому оба подвига по плечу.
И Марфиза кипит, как все,
Хоть вторая затея ей несручна;
Все равно: в чем откажет пол,
Даст клинок, и она полна удачи.

70 Корабельщиковым голосом
Оглашает сговоренный ответ:
Есть такой паладин,
Что за всех дерзнет и в бой и на ложе!
Нет преграды, и кормчий правит к берегу,
Пал причал петлею вокруг бревна,
Сходни спущены, и герои в латах
Важно сходят с конями под уздцы.

71 Они шествуют через город,
Они видят: гордые дамы,
Опоясавшись, гарцуют по улицам,
В ратных латах блещут на площадях.
Здесь мужчинам
Нет ни панцирей, ни мечей, ни шпор,
Кроме сказанных десяти бойцов,
К обычайному призванных ратоборству.

72 Остальным — иголка, станок, челнок,
И веретено, и чесалка,
И платье до пят,
Женское, нежащее и медлящее;
А иных содержат в цепях
Пахать пашню и смотреть за скотиною.
Малолюден мужской пол —
Едва сотня их на женскую тысячу.

Марфиза принимает вызов,

73 Собираясь наши витязи
Метнуть жребий, кому из них за всех
Положить десяток на ратном поле
И иной десяток на ином,
Не считали в счет храбрую Марфизу,
Полагая, что ей бы и несродно
Выступать на ночной турнир,
Не имея победного удобства, —

74 Но она желала метать со всеми,[415]
И метнувшись, жребий пал на нее.
Говорит она: «Прежде должна я пасть,
А потом и вам впасть в неволю, —
Но клянусь мечом
(И простерла руку к мечу на поясе):
Рассеку я им вражеские умыслы,
Словно Гордиев узел — Александр.

75 Не хочу, чтобы во веки веков
Этот край был смертным для странников!»
Так сказала, и никто из друзей
Не умел ее отбить от затеи.
Оставляют они на ее долю
Умереть или вызволить своих,
А она, уже в кольчуге и панцире,
Направляется к битвенному поприщу.

76 Был луг на высокой ровности,
И ступенями — скамьи со всех сторон:
Для турниров, для боевых ристаний,
Для звериных травль и прочей потехи,
И ограда о четырех медных вратах;
И туда-то
Стекшиеся толпами воительницы
Призывают Марфизу войти.

77 Въехала Марфиза,
А под ней — серый в яблоках жеребец,
Малая головка, нравный взгляд,
Чудо-стати, горделивая выступка.
Больше всех, легче всех, удалей всех
Между тысяч под дамасскими седлами,
Избран, убран и отдан в дар
Он Марфизе от короля Норандина.

78 Въехала Марфиза
В полуденные ворота,
Не успела встать —
Слышит: грянули и раскатились трубы,
И глядит: в арктические ворота
Едут на нее десять встречников,
А меж ними первый
Силой стоит девяти остальных.

79 Едет он на рослом коне:
Кроме лба и левой задней бабки,
Ни единого белого пятна,
С головы до пят вороной, как ворон.
А под цвет коню — и цвет конника:
В ясный знак,
Что как светлое поперечно темному,
Так утеха — скорбной его душе.

побивает девять рыцарей,

80 Трубы вструбили к бою,
Десять рыцарей уставили копья,
Лишь гнушается черный рыцарь —
Отстранился и не рвется на брань.
Лучше ему общий закон
Преступить, чем собственное вежество:
Застыл одаль и зорко смотрит,
Как соткнутся девять копий с одним.

81 Жеребец легким дробным выбегом
Вымчал им навстречу Марфизу;
У нее копье вперевес,
Четверым силачам едва под силу,
Между многих самое крепкое,
Нарочито взятое с корабля.
Вся она, как огнь, —
Тысяча побелела лиц, тысяча дрогнула сердец.

82 Первому прободает грудь,
Латному, легко, как безлатному:
Через щит, толстый и окованный,
Через бронь, кольчугу и ткань
Вошло острие и вышло
На четыре пяди из-за плеч;
Таковым пригвоздив его ударом,
Прочь его и вскачь на остальных.

83 Грянула на второго,
Прянула на третьего —
Рухнувших опрокинула навзничь,
Разом вон из седла и из живых:
Таково крута была схватка,
Плоть в плоть, дух в дух;
Как бомбардные ядра конный строй,
Так крушит супротивников Марфиза.

84 Над ней — в щепах[416]
Копье за копьем,
А ей — ничто,
Как стене от мяча:
На ней доспех
Тверд невпрокол,
Кованный в кузне ада,
Каленый в воде Аверна.

85 Доскакав до края,
Поворотив коня
На выживших шестерых,
Рубит и губит, в крови по рукоять,
Кого в шею, кого в плечо,
А кого пропоясавши так,
Что скользят в траву грудь и руки,
А живот и ноги сидят в седле:

86 Так всекся меч
Меж ребер и бедер,
Что сидит полтела,
Как обетный дар,
Чей из воска, а чей серебряный,
Приносимый ближним людом и дальним
В божью церковь
За свершенье молитвенных желаний.

87 Недруг в бегство, она за ним,
Настигает его на полупоприще
И кроит ему голову и шею
Так, что уж ни лекарю не сшить.
Полегли все девять,
Кто убит, кто без сил,
И ему заведомо не восстать
К новой сече.

отвергает перемирие с вождем их, Гвидоном,

88 А меж тем в стороне
Был недвижен десятый, введший девять,
Полагая недостойным рыцаря
Силой стольких смять одного.
Но увидев, как от единой руки
Пал весь взвод,
Тронул он бронного коня,
Чтобы вежество не мнилось немужеством.

89 Давши знак,
Что есть слово у него прежде дела,
И не чая, что мужеский доспех
Скрыл девицу, он молвит:
«Храбрый рыцарь,
Ты устал от стольких смертей —
Стал бы я неучтив,
Пожелав много множить твою усталь.

90 Отдохни до новой зари
И воротимся в поле — не всперечу!
Не знатна мне честь
Одолеть утомленного трудом».
«Не внове мне ратный труд,
Не в усталь такая малость, —
Отзывается ему дева, —
И тебе недолго в том увериться.

91 Благодарствуй в вежестве,
Только отдых мне не надобен:
Еще долог день
И зазорна тяготная праздность».
Отвечает рыцарь: «Твою волю
Легче мне удоволить, чем мою:
Что ж, увидим,
Точно ли так долог твой день?».

92 Так сказавши, торопит вынести
Два копья, два тяжких древка,
И дает Марфизе выбрать угодное,
И берет второе за ней,
И уже они на местах,
Ждущие трубного звука, —
И взгудела земля, вода и небо
Из-под грома рванувшихся копыт.

бьется с Гвидоном,

93 Ни вздохнуть, ни моргнуть, ни ахнуть
Ни единому меж взирателей —
Так вковался взор
В то, чей будет верх.
Нагибает Марфиза копье
Чтобы выбить черного рыцаря —
Черный рыцарь
Так же насмерть уметился в Марфизу.

94 Словно не дубовые грузные,
Словно зыбкие и хрупкие ивовые,
Выщепились копья по рукоять,
И в такой опор
Вшибся конь в коня,
Что как серп перерезал им поджилья.
Оба прочь с копыт,
А бойцы вырываются из седел.
95 Сотни сот соперников
Ссаживала смаху Марфиза с конских спин,
А сама — ни разу,
И вот, пришлось.
Небывалостью
Застывает она оцепенев;
Небывалостью поражен и черный
Рыцарь, тоже несвычный падать в пыль.

96 Чуть коснувшись праха,
Оба вмиг на ногах и снова в бой.
Бешен меч колоть и рубить,
Быстр отбой щитом, клинком, уклоном.
То празден удар, то непразден удар,
Свищет воздух, звон до небес:
Знать, у вцтязей крепче наковален
Щит, шлем, бронь.

97 Тяжела рука у девицы,
А не меньше того — у рыцаря.
Мера мере вровень:
Сколько каждый даст, столько примет.
Кому любо взглянуть на двух отважных,
Не ищи других,
Не ищи, кто метче и проворнее —
Быть, как они, никому невмочь.

98 Смотрят женщины, смотрят воительницы,
Как удар разит на удар,
И ни малого в бьющихся не видя
Неможенья сил,
Величают их могучими меж могучих
Паладинов от моря и до моря,
Ибо кабы не мощь,
Им бы пасть не от ран, а от усталости.

99 Говорит в душе своей Марфиза:
«Благо мне, что он стоял в стороне, —
Будь он меж дружиною,
Верно, мне бы не быть живой,
Коли здесь один на один
Я едва его перестаиваю».
Говорит,
А клинок в руке ходит и ходит.

100 «Благо мне, — говорит в душе соперник, —
Что мой враг не пожелал раздохнуть:
Мне далась оборона от усталого,
Потрудившегося в бою, —
А кабы до новой зари
Он набрался бы сил, то каково бы?
То и счастье,
Что не внял он на мой увет».

и лишь ночь прерывает их бой.

101 До вечерней тьмы
Ни один не вышел лучше другого —
А как канул свет,
Не с руки поединок поединщикам.
Стала ночь, и воительной красавице
Первый молвит учтивый паладин:
«Как нам быть, коли недобрая ночь
Застигает нас равными в удаче?

102 Мне за лучшее видится дожить
Твою жизнь до утреннего рассвета,
Потому что дольше малой ночи
Не дано мне продлить твои дни.
А что краток срок,
Ты вменяй не мне,
А вменяй неключимому закону
Стороны, где владычит женский пол.

103 Ведомо Всеведущему,
Как мне больно за тебя и твоих —
Так останься ж у меня, и с соратниками:
Больше нет вам приютных мест,
Потому что на тебя уже кипит
Скоп всех вдов, чьи мужья сегодня пали,
А у каждого было павшего
Десять жен.

104 Девяносто женщин
Жаждут мстить за нынешнее вдовство;
Ежели не вступишь ко мне под кров —
Сей же ночью жди на себя приступа».
Отвечает Марфиза: «Предложенное — приемлю,
Веря,
Что не меньше ты добр и прям,
Чем силен рукою и пылок духом.

105 Не тужи, что недолгая мне жизнь —
Как бы не встужить тебе о собственной!
Весело ли было, рубясь,
Повстречать не слабейшего соперника?
Длиться ли нашей битве, двоиться ли,
Под ночным ли, под дневным ли светилом,
По-любому будь,
Как тебе угодно, а я вготове».

106 Так отсрочен бой,
Пока утро не встанет из-за Ганга,
И никто не знал,
Кто сильнее из двух отменных воинов.
Тотчас идет гостеприимец
К Аквиланту, Грифону и споспешникам,
И зовет до нового дня
Разделить с ним его жилье и время.

107 Те нимало не колеблются,
И при белых при факельных огнях
Все идут в государские палаты,
Где для каждого разубран покой,
А оба единоборца,
Снявши шлемы, стоят, оцепенев,
Ибо рыцарь под забралом оказывается
Восемнадцати, не более, лет, —

108 И дивится девица,
Что так юн, а так искусен мечом,
И дивится юноша, видя
Кудри той, с кем еле выстоял бой.
Друг у друга спрашивают имя,
Друг от друга слышат ответ;
А какое было имя у юного,
О том будет новый мой сказ.

ПЕСНЬ ДВАДЦАТАЯ (БЕРЕГ АМАЗОНОК)

Песнь XX

Под сенью дворца Гвидон рассказывает рыцарям свою историю, а на улице и на площади Астольф (изображен дважды) трубит в рог, разгоняя амазонок

Вступление.

1 Удивительны в старинное время[417]
Были дамы и в Марсе и между Муз —
Ярким светом сияет в мире
Слава и краса их великих подвигов.
Искушенные в ратной сече,
Знамениты Гарпалика и Камилла;
Незатменным солнцем учености
Просияли и Сафо и Коринна.

2 В каждом угодном деле
Были те красавицы превосходны.
Кто читал старинные повести,
Знает: не увяли они в молве.
Горько, что таковых уже нет.
Но верится, что скрала их честь
Только зависть и только немощь пишущих.

3 Мнится мне: даже в нашем веке
Столько доблести встало в лучших дамах,
Что немалый труд перу и чернилам
Донести ее в потомственные годы.
Смолкни же, злоязычие,
Заклеймив себя собственной хулой,
Чтоб возвысились достохвальные,
Превосходнее даже, чем Марфиза.

Гвидон рассказывает путникам,

4 Так воротимся к Марфизе. Она,
Гостья учтивейшего из рыцарей,
Не противилась молвить о себе,
Чтобы он ответил такой же вестью.
Так она спешит к его имени,
Что не тратит слов:
«Я — Марфиза», — и этого довольно,
Остальное у каждого на слуху.

5 Собеседнику[418]
Дольше нужно вступление к себе,
И он молвит: «Моей породы
Имя быстро всходит на язык,
Ибо от Испании и от Франции
До Индийского зноя и Понтийских снегов
Знатен Клермонтский род:

6 Из него возрос убивший Альмонта,[419]
Из него — сокрушивший Клариэля,
И Мамбрина, и его королевство;
И от этого-то племени
Над Эвксинским над многоустным Истром
Родила меня мать князю Амону,
Когда был он там в странственном пути.
Вот уж год, как ее я покинул, слезную,
И пустился во Францию искать своих,

7 Но поплыв, не доплыл:[420]
Южный Нот перевихрил меня бурею,
И я здесь уже десять месяцев,
Считанных по дням и по часам.
А зовусь я Лесной Гвидон,
Но не много за мной славы и подвигов:
Здесь я победил по уставу
Аргилона Мелибейского с его десятью,

8 Здесь свершил иной подвиг над девицами,
И теперь в моей сласти десять жен,
По избранью моему самых лучших
И прекрасных в этой стороне.
Власть моя — над ними и надо всеми,
Ибо мне вручен правительный скипетр,
Как вручится он всякому, кто свалит
Волей счастья десять противоборцев».

откуда пошло государство амазонок,

9 Спрашивают рыцари у Гвидона,[421]
Для чего здесь так мало мужского пола,
И зачем он покорствует женскому,
Вопреки обычаям всех земель?
Отвечает Гвидон: «Не раз
Здесь я слышал, отчего так случилось.
И как слышал, так и перескажу,
Ежели такое вам в угоду.

10 Когда греки воротились от Трои
На двадцатое лето (потому что
Десять лет тянулась война,
Десять лет перечили злые ветры),
То нашли, что их греческие жены,
Избывая разлучное томление,
Взяли милыми молодых молодцов,
Чтобы не простыли постели;

11 И нашли, что в домах, куда ни глянь,
Всё чужие дети; и если
Жен они простили, потому
Что и впрямь не житье им было впроголодь,
То приблудных тех сыновей
Положили прогнать на божью волю,
Потому что не хотели отцы
Своей тратой вскармливать неродимых.

12 Малолетних бросили умирать,
Коли матери их не утаили;
А кто в возрасте,
Те ватагами пошли, кто куда;
Кто мечом добывает себе жизнь,
Кто взялся за науки и художества,
Кто к двору, кто к сохе, кто к стаду,
На угад Фортунина колеса.

13 А был меж тех изгнанников юный[422]
Сын кровавой царицы Клитемнестры —
Восемнадцать лет, свеж, как лилия
И как роза, не знавшая шипов.
Он взошел на битвенный корабль
И поплыл по разбойную добычу,
А при нем сто ровесных молодцов,
Первоизбранных меж целою Грециею.

как Фалант с друзьями увез и покинул критянок,

14 Критяне о ту пору,[423]
Беспощадного выгнав Идоменея,
Снаряжали новую власть
И к тому искали оружной силы.
Призывают они за лестную плату
Фаланта (так звали юношу)
Со всею его дружиною
К охранению города Диктеи.

15 Было в Крите сто городов,
А Диктея всех краше и привольнее,
Красуясь милыми дамами,
Веселясь забавами от зари до зари.
И как было там в обычае
Привечать чужеземцев ласкою,
Так и эти, еще бы немного,
Здесь бы стали своими во всех домах.

16 Все они и молодцы и красавцы,
Лучший цвет собрал Фалант со всей Греции, —
Так не диво, что взвидевши их, дамы
Изронили сердце из груди;
А как были они вдобавок
И на ложе удалые ристатели,
То в немного дней
Стали так любимы, как никто нигде.

17 Но покончилась миром
Та война, к которой взят Фалант,
Перестало идти жалование,
Молодцам не стало пути,
Собрались они прочь из того края,
И тут встал по Криту великий плач
С таковыми терзательными стенаниями,
Словно вмиг осиротели все женщины.

18 Многажды быв прошен остаться
Каждый юноша каждою дамою,
Ни единый не пожелал; и тогда
Дамы сами пустились вслед возлюбленных,
Бросив братьев, отцов и чад,
Взявши золото, каменья и жемчуги.
В столь великой это делалось тайне,
Что не ведал никоторый критский муж

19 Выбрал вождь к отплытью такой
Добрый час и попутный ветер,
Что как вспрянулся Крит о злой утрате,
То уже они были далеки.
Благой случай
Их привеял к этому побережью,
Чтобы здесь по безлюдной безопасности
Усладиться похищенным плодом.

20 Десять здесь стояли они дней,
Полных всласть любострастными утехами;
Но как в юных водится,
Пресыщенью скука ступает вслед,
И куется сговор
Вызволиться из-под женского бремени,
Ибо тяжелейшая душе казнь —
Опостылевшая женщина.

21 Жадны хватать и хитить,
А нещедры тратить,
Они поняли, что для стольких наложниц
Им не копья надобны и не луки,
И вот — бросили они злополучных
И уплыли со всеми их роскошествами
К апулийским приморьям, где, по слышности,
Основали славный Тарент.

как за это они стали убивать мужчин,

22 А те женщины,
Вдруг увидевшись преданы любовниками,
Так взнялись, что днями дневали,
Цепенея, как каменные, на берегу;
Но поняв от стольких
Слез и криков малый себе прок,
Раскидывают они умом,
Как помочь себе в столь великом бедствии.

23 Выставляя, что кому судится,
Говорят одни: вернуться на Крит,
Ибо лучше предать себя суровым
В суд отцам и в расправу мужьям,
Чем снедаться горем и голодом
На пустых берегах и в диких дебрях.
Говорят другие: скорей
Утопиться бы в море, чем такое:

24 Скорей по миру бы пойти[424]
Нищими, невольницами, блудницами,
Чем отдать себя в казнь,
Веленную таковою виною.
И схожее, и подобное
Говорили несчастные, все круче и больней;
Но вот встала меж ними Оронтея
Из породы державного Миноса —

25 Самая юная, самая прекрасная,
Самая умная, и грешная меньше всех:
Девою предалась она Фаланту
И для милого бросила отца.
Ликом и словом
Изъявив гневнопламенное сердце,
Сокрушила она чужие речи,
А сказавши, сделала по своей.

26 Недостаточно ей мнилось бежать
Из земли, где угодья плодовиты,
Воздух свеж, прозрачны потоки,
В рощах тень, на равнинах ни холма,
А у берега — пристани и устья
Для прибежища тем, кого беда
Из Египта или из Африки
Занесет с припасами для житья.

27 Здесь оставшись, отсюда мстить
Положила она мужскому полу,
Чтобы каждый корабль, который
Ни прибьется для укрытья от бурь,
Брать, бить, жечь,
Ни душе не уделяя пощады.
Так молвлено, так становлено,
Стал закон, и по закону живут.

28 Лишь почуется непогодная смута —
Все в оружии спешат на прибой,
Беспощадная Оронтея впереди,
Дав закон, взяв власть,
И в налет на прибитые суда
Ударяют разбоем и пожаром,
Ни единого не щадя,
Чтоб не шла молва по западу и востоку.

как потом пощадили десятерых

29 Так не год и не два
Они жили войной мужскому полу,
Но удумали наконец,,
Что гнались за собственной бедой,
Что коли не станет перемены
И не высеется юный приплод,
Быть закону тщетну и праздну,
А их царству увянуть, не продлясь.

30 И тогда, укротив суровость,
Выбрали они за четыре года
Из привеянных витязей ко взморью
Десять самых лихих и удалых,
Чтобы выдержать славный бой
Против ста в любовной потехе,
Потому что красавиц было сто,
И на каждый десяток по супругу.

31 Многие не снесли головы,
Не умевши выстоять испытание,
Но десять, которые преуспели,
Поделили с женами сласть и власть.
И взята была с них присяга,
Что коли новых прибьет сюда мужчин,
То в свой черед и нещадно
Их казнить острием и лезвием.

32 Но как стали жены тяжелеть и родить,
То закрался страх,
Что пойдут мужские приплоды,
А на них потом управы не найти,
И возьмется тогда в мужские руки
Столь лелеянный государственный чин;
И вот стали они, покуда мир,
Отстранять своих будущих мятежников.

33 Чтоб не сдаться мужскому полу,
Предписал устрашительный закон
Быть у матери лишь единому сыну,
А всем прочим — рабство, изгнанье или смерть.
Рассылают сыновей, кто куда,
А рассыльщикам велят на обмен,
Ежели сумеют — добыть женщин,
А ежели нет, то хоть чего-нибудь.

34 Кабы дело не в том, чтоб выжить,
Не оставили бы и одного они сына, —
Так-то кроток и так-то добр
Злой закон к своим пуще пришлых!
А над пришлыми все прежняя казнь,
Изменясь лишь в том,
Что не сплошь, а по череде
Губят их владычные женщины.

35 Десять ли, двадцать ли их схватят —
Всех подряд в темницу, а потом
По единому в день
Их выводят по жребью на гибель
В страшный храм, воздвигнутый Оронтеею,
Где вознесся алтарь Возмездью;
А один из десяти своих
Правит черный долг — разит жертву.

как Александра полюбила Эльбания,

36 Через много лет[425]
На смертельные эти берега
Взошел юноша, именем Эльбаний,
Ветвь Алкида, славный в бою.
Ни о чем он не догадываясь,
Как предстал, так взят
И под строгою стражею брошен в башню,
Где уж многие ждали, когда их рок.

37 А лицом он хорош и мил,
Светел нравом и обычаем,
И речами так ласкательно нежен,
Что зачаровался бы василиск.
Оттого-то разом
Донесли о нем как о диве
До царевны Александры, чья мать —
Оронтея, дряхлая, но здравая.

38 Оронтея была жива и здрава,
А иные первосельницы давно в гробах,
Но уже народилось вдесятеро
Молодых, во славу и силу жен,
И на каждые десять наковален
Лишь по молоту, да и то не всегда,
И по-прежнему десять витязей
Не добром дожидали пришлецов.

39 В жажде Александра узнать
Юношу, о котором столько славы,
Трудную вымаливает у матери
Волю видеть Эльбания и слышать;
А услышавши, не может уйти —
Ее сердце с ним, и терзается,
Она в узах, она без сил,
Она пленница собственного пленника.

40 «Ежели, — молвит ей Эльбаний, —
Не забыто в этой стороне
Милосердие,
Как повсюду, где солнце рыщет светом,
То во имя вашей светлой красы,
Воззывающей к любви сердца лучших,
Заклинаю: подарите мне жизнь,
И она отныне будет ваша.

41 Если же и впрямь здесь нет
В человеческих сердцах человечности,
То не жизни у вас молю,
Ибо ведаю, мольбы эти праздны,
А о том, чтобы умереть, как рыцарю,
Храброму ли, худому ли, но с мечом в руках,
А не как подсудному смертнику
Иль скоту под жертвенным топором!»

42 Благородная Александра,
Состраданием увлажняя взор,
Отвечает юноше: «Пусть
Нет земли суровее и жесточе,
Но и здесь,
Знай, не каждая женщина — Медея,
А хотя бы и было так, —
Я себя отделяю быть иною.

43 Пусть воистину в прошлом и у меня
Повсездешняя злоба и неистовство,
Я на то отвечу, что некого
Было мне доселе жалеть;
Но душой, как тигр,
Но сердцем, как кремень,
Я была бы, когда бы я не тронулась
Твоей доблестью, красой и вежеством.

44 И как верно, что нет страшней
Здешней казни на чужестранцев,
Так и то, что пошла бы я на смерть,
Чтобы выкупить тебя к милой жизни.
Но здесь нет тех сил,
Чтобы стать твоей вольною подмогою;
И хоть будь мольба твоя о малом,
Трудно здесь услышать ей: да.

45 Но увидим: вдруг
Я добьюсь тебе схватки вместо казни;
Только не было бы тебе
В этой долгой гибели пущей муки».
А Эльбаний ей ответствует так:
«Дай мне встать на десятерых —
И в груди моей станет духа
Вырвать жизнь, сокрушив любой булат».

как она выпросила для него изменения закона,

46 Только вздохом
Откликается ему Александра,
И уходит, и несет в своем сердце
Тысячу неисцельных ран любви.
И у матери она просит позволения
Быть бы живу храброму паладину,
Если явит он столько доблести,
Что один сокрушит десятерых.

47 Собирает царица Оронтея
Свой совет и заводит речь:
«Только лучший
Нужен нам блюсти берега и пристани,
А на лучшего надобно испытание,
Чтобы знать, кого взять, кого прочь,
И не вышло бы к нашему ущербу,
Что худой царит, а храбрый погиб.

48 Не угодно ли вам, как мне,
Положить, чтобы каждый рыцарь,
Заневоленный судьбою в наш край,
Прежде, нежели упасть под заклание,
Доброхотно мог
Встать один на бой с десятью,
И коли выпадает ему одоление —
Принять стражу и власть над нашим берегом?

49 Говорю так, потому что наш узник
Сам зовется один на десятерых;
Если дастся ему победа —
Видит бог, достойнее его нет;
Если же он пышет лишь попусту,
То и примет заслуженную казнь».
И на том Оронтея умолкает,
А единая из старейшин ей в ответ:

50 «Водимся мы с мужчинами
Не с того, что они нам надобны
Наши оберегать берега —
Не в том причина,
Ибо вдосталь для того в нас самих
И ума и пыла.
Ах, если бы
Мы и множиться умели без них!

51 Но как этого не дано,
Допустили мы их в свое сообщество,
Но не более одного на десять нас,
Чтобы не было в них над нами силы.
К зачатью, а не к защите
Мы берем их — иного проку нет,
И отвага их вовсе нам не сручна.

52 А принять такового удальца
Поперечит всему нашему умыслу:
Положивши десять мужчин,
Сколько же одолеет он женщин?
Будь все наши десять, как он, —
Мы ни дня бы над ними не процарствовали!
Тот забудь царить,
Кто вручает оружие сильнейшему.

53 А еще не принять ли в ум,
Что как впрямь он побьет десятерых.
Сто осиротевших вдов
Грянут в слух твой своими криками.
Нет: коли желает спастись,
То не только срази тех десять молодцов,
А и сделай их дело над стами женщинами:
Если сможет — пускай живет».

54 Жестоко судила Артемия[426]
(Так она звалась),
И недолго ей казалось заклать
Гостя в капище безбожного бога, —
Но в угоду Оронтея милой дочери
Выставила в ответ
Спор на спор,
И склонила к себе женский собор.

как Эльбаний победил десятерых,

55 Был Эльбаний таков собой хороша
Как никто по всему рыцарскому свету,
И в сердцах молодых девиц,
В том советствовавших совете,
Так он пал на чашу весов,
Что пересилил старух и Артемию
С их старинным уставом, и едва
Не прощен был на все четыре стороны.

56 Но решили дать ему волю
Лишь когда он справится с десятью,
А потом, уж в ином единоборстве,
Ублажит десять женщин, вместо ста.
Выпускают юного из узилища,
Дают щит, коня, копье по руке,
И единый в поле
Положил он десять одного за одним;

57 А когда наступила ночь,
Вышел наг и один на десять девушек
И таков оказал пред ними пыл,
Что преуспел в испытанье всего сонмища.
Умиленная,
Приняла его Оронтея вместо сына,
И дала ему в жены Александру
И еще девять жертв ночного подвига,

58 И оставила его с Александрою,[427]
Давшей имя нашей земле,
Быть наследником и блюсти устав
При себе и при всех своих потомках:
Кого бросит недобрая звезда
Занести стопу на здешний берег,
Тому выбор: или в жертву под нож,
Или в подвиг на десять супротивников.

59 Если днем он одолеет мужей —
Будут ночью предлежать ему жены;
А коли и здесь
Улыбнется ему победа —
Быть ему над воительницами вождем,
Брать ему за себя десятерых
И царить, покуда сильнейший
Не придет и отымет ему жизнь.

как царей стали избирать в поединках

60 Так две тысячи
Лет здесь властвует безбожный закон,
В редкий день здесь злополучные
Путники не гибнут на алтаре,
А коли кто вызовется вслед
Эльбанию на десять поединщиков, —
То немногий не гибнет в первом же подвиге,
А второго не выстоит и из тысячи один.

61 Приключалось порой и так,
Что на оба сыскивался победитель;
Таков был Аргилон,
Но недолго царил он со своим десятком —
Злыми ветрами пригнанный сюда,
Я смежил ему очи вечным сном.
Ах, лучше бы
Пал я с ним, чем терпеть мне здешний срам!

и как он, Гвидон, томится на царстве.

62 Игры, смехи, любовные услады,
Милые любому в осьмнадцать лет,
Пурпур, злато,
Сан, превысший в этом краю,
Видит бог, не в сласть,
Коли отнята вольная воля:
Пуще мне несносного рабства,
Что не можно сняться и уйти.

63 Видеть тлимым
Лучший цвет лучших лет меж праздных нег —
Вечно жжет и гложет мне душу,
Отымая ей все земные радости.
Слава моей крови
Ходит по миру, гремит до небес;
Верно бы и я стал ей дольщиком,
Будь я обок с братьями по отцу.

64 Обидно мне, что судьба
В столь презренное ввергла меня рабство,
Как коня в загон,
Если глаз в нем слеп, или шаг в нем хром,
Или чем иным он не годен
Быть в броне для достойных дел, —
И, не чая избыть такого сраму,
Лучше бы мне смерть!»

Астольф признает в Гвидоне родича.

65 Кончил повесть,
Проклиная Гвидон позорный день,
Ему давший одоленье на царство
Над мужами и вслед тому над женами.
Вслушливо стоял Астольф,
Не открывшись, покуда не уверился,
Что доподлинно сей Гвидон —
Сын Амона, его единородного.

66 А потом и говорит: «Я английский
Князь Астольф, и двоюродный тебе, —
И обнявши, облобызал,
Проливаючи любовные слезы. —
Милый родич,
Никакой материнский знак на шее
Не покажет ярче, что ты — из наших,
Чем твоя отвага с мечом в руке.»

67 Рад бы ради родича
Ликовать о встрече Гвидон,
Но не здесь бы ему его увидеть,
И отселе на лице его — скорбь.
Ему ведомо: останься он жив —
И Астольфу заутра стать невольником;
А избавить Астольфа — лишь погибнувши.
Одному спасенье — другому смерть.

68 Ему больно: одолей он в бою —
И друзья его брата станут узниками;
И больнее: хоть погибни он сам,
А ему из неволи их не вызволить,
Ибо даже выручи их Марфиза,
Ей потом против новых пришлецов
Одной без него не выстоять,
И тогда ей — гибель, а им — ярмо.

69 А не меньше того Гвидонов
Свежий возраст, вежество и доблесть
Нежностью и жалостью
Так коснулись Марфизиной души,
Что спасти друзей Гвидоновой смертью —
Ей самой как смерть;
И коли нельзя пощадить его,
Она лучше бы с ним погибла сама.

Марфиза предлагает ему спасаться вместе.

70 Говорит она Гвидону: «Ступай
Вместе с нами, и прорубимся силою».
«Брось надежду, — отвечает Гвидон, —
Победи или погибни со мною.»
А Марфиза: «Ни разу я не дрогнула
Грянуть смертью на всякого, кто рожден,
И нет мне пути вернее,
Чем тот, где вождем мне меч.

71 А тебя я изведала в поле чести
И с тобою дерзну везде;
Слушай: как сойдется назавтра здешний люд
И взмостится по скамьям над оградою,
Так ударим на них справа и слева,
Пусть сразятся, бегут или падут,
И тела их будь снедью псам и воронам,
А дома — огню».

72 Ей Гвидон: «Я с тобою рядом
Рад в бой, рад в смерть,
Чтоб хоть малую справить месть,
Ибо нам живым отсель не выйти:
Здесь на площади десять тысяч
Ратниц, и столько же блюдут
Пристань, скалу и стену,
И ни единая тропа не пуста».

73 А Марфиза: «Будь их больше, чем Ксеркс[428]
Вел на роковую брань,
Будь их больше, чем мятежных душ,
Павших с неба на вековечный их срам, —
Если ты со мной,
Если ты хотя бы не с ними, —
Им не выжить предо мною и дня».
И тогда Гвидон: «Я знаю путь:

Гвидон придумывает способ.

74 Ежели не он —
Никакие нас иные не выведут.
Только женскому здесь дозволено полу
Из ворот ступать на береговой песок;
А для этого надобно вручиться
Верности единой из моих жен,
Чья изведанная мною не раз
Не нуждается любовь в испытаниях.

75 Ей желанно не менее, как мне,
Вызволяться из рабства
И уйти за мною туда,
Где не в нужду делить меня с совместницами.
Пока ночь слепа,
Уготовит она фелуку или саэтту,
Чтобы ваши моряки, представ к пристани,
Тотчас бы под парус, и в путь.

76 А вы все, гости моего крова,
Рыцари, купцы, пловцы,
Как единый взвод,
Все за мною вслед,
Наготове, если кто поперек,
Грудью проложить себе дорогу.
Только так, положась на меч,
Чаю изойти из смертного города».

77 «Как почтешь, так нас и веди, —
Говордт Марфиза, —
А себе не боюсь я никакой беды:
Право, легче бы
Всех скосить мне по стогнам и по улицам,
Чем явить себя в беге или страхе.
Только днем и только клинком —
Все иное мне в позор и бесчестие.

78 Предстань я сюда как женщина,
Был бы мне от женщин почет и честь,
Доброхотное приятие,
И, быть может, стала бы я меж первых;
Но пришедши сюда с друзьями,
Не желаю им быть предпочтена:
То нестаточно,
Чтобы мне быть в воле, а им в неволе».

79 Этими и иными словами
Изъявила Марфиза, что одна
Верность спутникам в грозной невзгоде,
Где ее отвага — для них беда,
Воздержала ее грянуть на вражью рать
Приступом, памятным и для правнуков, —
А искать безопаснейшего пути
Оставляет она Гвидону.

80 В ту же ночь Гвидон,
Обратясь к вернейшей своей Алерии
(Так звалась жена его), с малых слов
В ней обрел готовность к его желаниям;
И снастит она ладью,
И слагает в ней свое драгоценнейшее,
А гласит, что намерилась поутру
Выйти вплавь по разбойную добычу.

81 Она сносит в покой дворца
Мечи, копья, щиты и панцири,
Чтоб взялись в оружие
Полуголые из волн пловцы и купцы.
И уже они в броне,
Кто спит, кто бдит,
Кто досужен, кто нет, но все высматривая,
Когда встанет им солнечный восток.

Утром друзья вступают в бой.

82 С хмурого лица земли[429]
Не снялись еще черные покровы,
С круговых небесных борозд
Не сошел ликаонийский сошник,
Когда женское полчище, охочее
До развязки, хлынуло на посмотр,
Словно пчелы, теснящиеся к скважине
Вешним роем взвить нового царя.

83 Дунули трубы, грянули барабаны,
Рев рогов раскатился до небес, —
Это звал народ победителя
На недовоеванную брань.
Предстают, сверкая оружьем,
Астольф, Грифон, Аквилант,
И Гвидон, и Сансонет, и Марфиза,
И все прочие, кто пеш, кто верхом,

84 От дворца до взморья и пристани
Путь их — через площадь,
Ни короче, ни длинней не пройти, —
Так сказал Гвидон;
Много им примолвивши в ободрение,
Сходит он с крыльца
И без шуму на площадь, в люд,
А за ним — не менее сотни.

85 Уторапливая друзей,
Он идет к выпускным воротам,
Но вокруг — толпа,
Все в доспехах, все рвутся ратовать,
А как взвидели они его с пленниками
И как вздумали, что это побег, —
Луки в руки
И к воротам, ему наперехват.

86 Гвидон, лихие с ним рыцари,
А всех пуще — отважная Марфиза
Не ленивы вращать мечи,
Не податливы на отпор,
Но такая над ними туча стрел
В лоб и в бок
Бьется ливнем, ранящим и смертным,
Что им страшно урона и бесчестия.

87 Благо, что калёны их панцири —
А не то бы еще страшней!
Но уж рухнул скакун под Сансонетом,
Но уж и Марфиза сечется впешь, —
И тогда-то сказал Астольф:
«Ждать ли рогу иной поры?
Где бессилен меч —
Не открою ли я рогом дорогу?»

Астольф трубит в волшебный рог.

88 И привычной подмогою в беде —
Рог в рот,
Страшный гул ударяет в дух,
Словно дрогнули земь и твердь,
А сердца таковым сдавились ужасом,
Что народ, чуть жив, врассыпную,
Плещет с площади, сбившись вниз,
И уже перед выходом ни стражницы.

89 Так в расплохе
Мечутся из окон, крушатся с крыш
Домочадцы,
Увидавшись со всех сторон в огне,
Смалу росшем, пока темнил им томные
Вежды сон, —
Так, не помня жизни и смерти,
Все бегут, чуть заслыша грозный гуд.

90 Вправо, влево, вверх, вниз
Бьются толпы, бушуя о выходе,
Тысячи у каждых ворот
Громоздятся грудами друг на друга,
Кто задавлен намертво,
Кто припластан у окон и оград,
Поковерканы руки, ноги, головы,
Кто и жив, тому уж не встать.

В страхе бегут не только враги, но и друзья.

91 Плач, крик
Встал ввысь от смятенного крушения —
Где дохнет роковой рог,
Там — трепет, поспешище и бегство.
Добро бы таково обездушен
С подлым сердцем черный народ —
То не диво,
Что трусливые зайцы вечно пуганы, —

92 Но кто бы узнал
Гордый дух и Марфизы, и Гвидона,
И двоих Оливьеровых сынов,
С юных лет не пятнавших своей породы?
Сотни тысяч слыли им в ничто,
А теперь и они смелись без памяти,
Словно кролики, словно боязливые
Голуби под громом грозы.

93 Так-то мощен чародейный рог
Над дружными, как над вражными, —
И бегут Сансонет, Гвидон и братья,
С захолонувшей Марфизою впереди.
Бегут, но не убегут,
Чтобы гудом не било в уши, —
А британский герцог за ними
Трубя, что есть мочи.

94 Разбегаются обитательницы
К морю, в горы, в лес под черную сень;
Та и в десять дней не сыщет сил
Обернуться лбом навстречу гону,
Эта убегает за столько рек,
Что вовек не найдет пути обратно;
Опустели площади, домы, храмы,
В городе ни души.

95 А Марфиза, Гвидон, Сансонет
И два брата, бледные и трепещущие,
Бегом к берегу, а за ними бегом
Корабельные и торговые их спутники.
Там — Алерия
Меж двух башен на снащеной ладье;
Второпях все — к ней,
Весла — на воду, и парус — под ветер.

96 А британец по городу вкруг и поперек,
От холмов к волнам,
Пустошит все улицы —
Кто в бегах, кто прячется,
А иные в убожестве души
Кроются в темноты и нечистоты,
А иные, не зная, куда глядеть,
В воду вплавь, но оттуда уже не выплыли.

97 Поворачивает Астольф за товарищами,
Чает их увидеть на берегу,
Озирается,
Но нигде никого на пустых песках.
Вскидывает взор,
Видит дальний их бег под белым парусом
И не знает, куда же направить путь,
Коли челн отвалил и не воротится.

98 Оставим же его пораскинуть
Одинокого о дальних дорогах
По рубежьям нехристей и варваров,
А у тех на путников недобрый взор, —
Не беда: при нем его рог,
А каков он трубить, уже изведано.
Лучше тронемся вслед его друзьям
В их смятенном побеге через море.

Марфиза с товарищами уплывает во Францию.

99 Вздутые мчали паруса
Вдаль их от кровавого набережья,
И как вслед им уже не долетал
Содрогающий грозный рог,
Стал их грызть непытанный стыд,
Пламенем пылая по лицам,
И не смели они переглянуться:
Очи долу, и ни слова из уст.

100 А кормчий правит свой путь[430]
Мимо Кипра, мимо Родоса, мимо
Беглых гряд ста Эгейских островов
И Малеи, бедственной плавателям;
Верный ветер веет в корму,
Скрылась сзади греческая Морея,
Обогнулась Сицилия, и вот
Длится милый берег Италии,

101 Открывается Луниджанская Луна,[431]
Где остались домашние и дом;
И он чалит к знакомой пристани,
Славя Бога, что воротился живым.
А до Франции рядятся друзья
На корабль к другому корабельщику,
Тотчас всходят к нему на борт,
И невдолге они уже в Марселе.

Там она отъезжает от товарищей.

102 Не было тогда в Марселе
Брадаманты, наместницы этих мест,
А не то не преминуло бы ее вежество
Оказать пришельцам привет и приют.
Сходят путники с корабля,
И Марфиза
Здесь прощается с четырьмя паладинами,
Чтобы странствовать наудачу и одна,

103 Ибо никакой-де славы
Стольким храбрым пускаться в путь
Вкупе: стаями стадятся лишь робкие
Лани, олени, голуби и скворцы,
А смелый сокол, а гордый орел,
А медведь, тигр, лев
Рыщут врозь, и никто им не в подмогу,
Потому что никто их не сильней.

Они попадают в плен к Пинабелю.

104 Ее спутники думали по-иному,
И она удаляется одна
По неведомой тропе через чащу,
Ни за кем, ни с кем,
А белый Грифон, черный Аквилант,
Сансонет и Гвидон с ег