Ю. А. Нелединский-Мелецкий. Басни

Юрий Александрович Нелединский-Мелецкий (1752—1828) принадлежал к старинному дворянскому роду, представители которого получили в 1699 году право именоваться Нелединскими-Мелецкими, как потомки Станислава Мелецкого, в 1425 году переехавшего из Польши в Россию. Мать поэта, Татьяна Александровна Куракина, племянница Никиты и Петра Паниных, скончалась совсем молодой, оставив сына еще не достигшим трехлетнего возраста. Отец совершенно не занимался воспитанием сына. Прапорщик лейб-гвардии Семеновского полка, он жил то за границей, то в Петербурге, получал военные и придворные чины (в 1762 году он уже полковник, а в 1768 году — камергер), дослужился в 1795 году до чина действительного тайного советника.

Воспитывался Юрий Александрович у своей бабушки со стороны отца, Анны Ивановны, вдовы сенатора Юрия Степановича Нелединского-Мелецкого, в ее доме в Москве, близ Сухаревой башни. Для занятий к подростку в 1761 году был взят француз-учитель. В 1764 году умерла Анна Ивановна, и Юрий Александрович перешел на попечение петербургской бабушки, Александры Ивановны Куракиной. В доме Куракиной он жил в окружении семерых ее внуков и других родственников из знатных дворянских семей. Здесь же бывал и будущий император, тогда великий князь Павел Петрович, с которым у Нелединского сохранились дружеские отношения.

В 1769 году Нелединский со своими двоюродными братьями Куракиными поехал учиться в университет г. Страсбурга (Франция), но через год, по жалобам приставленного к нему гувернера, был возвращен в Петербург.

В 1770 году Нелединский, который еще с шести лет числился на службе в армии, отправился на театр военных действий во Вторую армию, которой командовал Петр Иванович Панин, родной дядя его матери. Нелединский был назначен ординарцем к Панину, отправлен с донесением в Петербург и получил чин поручика. Затем, после отставки Панина, он переведен был в егерский корпус, участвовал в завоевании Крыма и произведен в капитаны, в кампании 1774 года служил в передовом корпусе генерала М. Ф. Каменского, был в сражении под Шумлой, вынудившем турок просить мира. В свите фельдмаршала Н. В. Репнина, своего родного дяди, Нелединский вернулся в Петербург, где получил чин премьер-майора.

Вместе с Репниным, назначенным послом в Турцию, Нелединский в качестве кавалера посольства находился в 1775—1776 годах в Константинополе. В 1776-—1785 годах он продолжает военную службу, сначала в Псковском пехотном полку, затем в Киевском. На эти годы приходится его переписка с петербургскими дамами и сочинение большинства его любовных стихов и песен, вдохновленных глубоким чувством к женщине, имя которой Нелединский тщательно скрывал даже от своих друзей. В это же время он занят был переводом трагедии Вольтера «Заира».

В 1785 году Нелединский по его «прошению» получил отставку в чине полковника. Он поселился в Москве и в 1786 году женился на княжне Екатерине Николаевне Хованской, только что выпущенной из Смольного института благородных девиц.

В Москве Нелединский сближается с писателями Херасковым, Карамзиным, Дмитриевым. В «Московском журнале» впервые печатаются его песни, до того расходившиеся только в списках. Имя поэта, известное ранее только узкому кругу светских знакомых, становится популярным в литературных кругах, хотя стихи свои он печатает без подписи.

После смерти Екатерины II Павел, в числе других знакомцев своей молодости, призвал на службу Нелединского и сделал его своим статс-секретарем для принятия прошений, то есть докладчиком. Нелединский пробыл в этой должности два года, до своего неожиданного увольнения в 1798 году по интриге Кутайсова. В 1800 году Нелединский, в числе других прощенных, возвратился на службу и был назначен сенатором в Москве.

После смерти Павла Нелединский — один из приближенных вдовствующей императрицы Марии Федоровны, и каждое лето навещает ее в Павловске. В 1804—1813 годах он живет в Москве, а с 1813-го по 1826 год — в Петербурге. В 1826 году Нелединский вышел в отставку, поселился в Калуге и там умер.

Литератором в собственном смысле слова Нелединский никогда не был, в молодости он был салонным дилетантом-стихотворцем, в зрелом возрасте он писал уже только стихи на случай — для «домашнего употребления». Но у этого дилетанта оказался несомненный поэтический дар, верно оцененный Карамзиным и Дмитриевым. Никогда не помышлявший об издании своих стихов отдельным сборником, Нелединский только после публикации в «Московском журнале» (1792) и «Карманном песеннике» (1796) Дмитриева занял скромное, но прочное место среди русских поэтов 1790—1820-х годов. Критика не часто его вспоминала. Но читатели и поэты не забывали.

В 1825 году, еще при жизни Нелединского, в «Северных цветах» Дельвиг напечатал свой «Романс», в котором высказал отношение поэтов пушкинского круга к «певцу Темиры» словами человека «Екатеринина века», обращенными к молодым:

И в нас душа кипела в ваши леты,
Как вы, за честь мы проливали кровь,
Вино, войну нам славили поэты,
Нам сладко пел Мелецкий про любовь!

По изд.: Поэты ХVIII века - Л.: Советский писатель, 1972

 

БАСНЯ ИЗ ЛАФОНТЕНА

СОКРАТОВО СЛОВО

Сократ себе построил дом.
Все в нем пороки находили:
Иные внутренний порядок не хвалили;
Другие внешний вид. О том и о другом
Различно хоть судили,
Однако ж все согласно говорили,
Что слишком в доме сем покои малы были.
«Сократу ли, — кричат, — такой приличен дом!
Кто поместится в нем!» Подобными речами
Наскучивши, Сократ сказал: «Дай бог,
Чтоб дом мой, сколь ни мал, но быть наполнен мог
Мне верными друзьями!»
Он дельно говорил, и правду познаем
Мы из его наветки.
Друзей названием мы множество найдем;
Но дружбы истинной примеры в свете редки.

<1787>

НЕС, 1787, № 5, с. 53, без подписи (раздел «Стихи»). Вошло в «Сочинения» и «Стихотворения», без загл., с измененным ст. 1 («Сократ себе застроил дом...»), раздел «Переводы». Перевод басни Лафонтена (1621—1695) «Parole de Sосrate», заимствованной у Эзопа.

 

ЗАЯЦ И ЛЯГУШКИ

(С французского)

В норе своей раз заяц размышлял,
Нора хоть бы кого так размышлять научит!
Томяся скукою, мой заяц тосковал;
Ведь родом грустен он, и страх его всё мучит.
Он думает: «Куда тот несчастлив,
Кто родился труслив!
Ведь впрок себе куска бедняжка не съедает;
Отрады нет ему; отвсюду лишь гроза!
А так-то я живу: проклятый страх мешает
И спать мне иначе, как растворя глаза.
«Перемоги себя», — мудрец сказать мне может!
Ну вот! кто трусость переможет?
По правде, чай и у людей
Не меньше трусости моей».
Так заяц изъявлял догадку,
Дозором обходя вкруг жила своего;
От тени, от мечты, ну словом, от всего
Его бросало в лихорадку.
Задумчивый зверек,
Так в мыслях рассуждая,
Вдали услышал шум — и тотчас наутек
Пустился, как стрела, к норе он поспешая.
Случись ему бежать близь самого пруда,
Вдруг видит, что его лягушки испугались;
Лягушки вспрыгались и в воду побросались.
«Ба! ба! — он думает, — такая же беда
И от меня другим! Я не один робею!
Откуда удальство такое я имею,
Что в ужас привожу собой?
Так, знать, прегрозный я герой?»
Нет! видно на земле трусливца нет такого,
Трусливее себя чтоб не нашел другого!

<1808>

ВЕ, 1808, № 10, с. 98, подпись: Ю. Н. М. Вошла в «Сочинения» и «Стихотворения». Перевод басни Лафонтена «Le lièvre et les grenouilles», заимствованной у Эзопа. Басня была переведена Сумароковым (под тем же загл.).

 

БЫК И ЛЯГУШКА

Увидевши быка,
Лягушка завистью вскипела;
И, бывши вся не толще кулака,
С быком сравняться захотела.
Ну дуться, мучиться, кряхтеть...
«Прошу вас, — говорит, — сестрицы, посмотреть:
Довольно ли?» — «Нет». — «Как, еще я не сравнялась?»
— «Далёко!» — «А теперь? ужли всё толще он?..»
— «И нет похожего!» До тех пор надувалась,
Что дура лопнула — и дух из тела вон.

Лягушки не умней людей есть много в свете:
Страсть общая себя стараться всё вознесть.
У всякого князька хоть рота войска есть;
И кто каков ни гол, а чванится в карете.

«Сочинения», с. 167, с указанием французского оригинала перед загл.: «Une grenouille vit un bœuf. La Fontaine». Последний дефектный ст. исправлен по рукописному сборнику стихотворений поэта из архива М. П. Погодина (ГПБ). Перевод басни Лафонтена «La grenouille qui veut se faire aussi grosse que le bœuf...», заимствованной у Федра. Переводилась Сумароковым дважды («Лягушка» и «Возгордившаяся лягушка») и Крыловым («Лягушка и вол»).

 

СТРЕКОЗА

Лето целое жужжала
Стрекоза, не знав забот;
А зима когда настала,
Так и нечего взять в рот.
Нет в запасе, нет ни крошки,
Нет ни червячка, ни мошки.
Что ж? К соседу муравью
Вздумала идти с прошеньем.
Рассказав напасть свою,
Так, как должно, с умиленьем
Просит, чтоб взаймы ей дал
Чем до лета прокормиться.
Совестью притом божится,
Что и рост, и капитал
Возвратит она не дале,
Как лишь августа в начале.
Туго муравей ссужал:
Скупость в нем порок природный.
«А как в поле хлеб стоял,
Что ж ты делала?» — сказал
Он заемщице голодной.
«Днем и ночью, без души,
Пела всё я цело лето».
— «Пела! весело и это.
Ну поди ж теперь пляши».

«Сочинения», с. 169 (раздел «Переводы»), с указанием французского оригинала перед загл.: «La cigale ayant chanté Tout l'été. La Fontaine». Перевод басни Лафонтена на сюжет Эзопа «La cigale et la fourmi» («Стрекоза и муравей»). Басня переводилась также Сумароковым, Хемницером и получила широкую известность в переделке Крылова.

 

***

Когда-то дуб с тростинкой речь завел:
«Как ты обижена, — сказал он, — от природы!
Ведь для тебя и чижик уж тяжел;
Малейший ветерок чуть-чуть лишь тронет воды,
Чуть мелкая струя покажется на них,
Уж ты и гнешься вмиг.
А я, равняяся Кавказу высотою,
Чело взнеся до самых туч,
И солнца пресекаю луч,
И против бурь стою недвижною ногою.
Тебе всё аквилон; зефир всё предо мною.
Хотя б уж ты вблизи при мне росла;
Под сению моей укрыта,
Не столько б ты тревожена была,
И я б тебе от бури был защита.
Но жребий твой — большею частью рость
По топким берегам вод области бурливой.
Жестоко гонит рок тебя несправедливый!»
— «Ты очень жалостлив, — ответствовала трость,—
И похвалы за то достоин;
Однако будь о мне спокоен;
Мне мене, чем тебе, опасна ветров злость.
Я гнусь, и всё цела. Поныне ты держался
Против жестоких бурь и от порывов их
Еще не наклонялся;
Но подождем конца». — При разговорах сих
От дальных неба стран вдруг с яростью примчался
Исшедший севера из недр
Лютейший самый ветр.
Трость пала — дуб не уступает.
Но вихрь стремленье удвояет
И, ринувшись, вверх корнем повергает
Того, кто, небесам касаяся главой,
Зрел царство мертвых под пятой.

«Сочинения», с. 174 (раздел «Переводы»), с указанием французского оригинала перед текстом: «„Le chêne un jour dit au roseau" — La Font<aine>». Перевод басни Лафонтена «Le chêne et le roseau» («Дуб и трость») на сюжет, заимствованный у Эзопа. Басню переводили Сумароков, Княжнин, Дмитриев и Крылов. Сюжет басни Лафонтена использовал Николев.