Вы здесь

Б. Пуришев. Немецкие прозаические шванки и народные книги эпохи Возрождения

С конца XV века Германия, наряду с другими европейскими странами, вступила в ту «великую эпоху», которую, по словам Ф. Энгельса, немцы называют «Реформацией, французы — Ренессансом, а итальянцы — Чинквеченто и содержание которой не исчерпывается ни одним из этих наименований». Подошло время большого духовного подъема, который был прежде всего обусловлен быстрым ростом немецких городов, а также могучим размахом освободительного антифеодального движения, захватившего Германию в первые десятилетия XVI века (Реформация и Великая крестьянская война). И хотя революция в Германии окончилась неудачей, в значительной мере благодаря нерешительности бюргерства, а также разобщенности всех оппозиционных сил, она все же до основания всколыхнула страну, поставив перед немецким обществом ряд важнейших политических, социальных и идеологических задач.

XVI век занимает выдающееся место в истории немецкой литературы. Освободительное движение начала века в Германии наложило глубокий отпечаток на всю культуру XVI века. Не следует забывать, что хотя бы в эстетической сфере немецкому третьему сословию удалось восторжествовать над феодально-рыцарскими кругами, которые были почти полностью вытеснены с литературной арены. На развалинах рыцарской литературы утвердилась литература бюргерско-демократическая, которая в своих наиболее значительных проявлениях подготовила последующее развитие литературы, в частности реализма.

Прозаические шванки и народные книги ярко представляют новую немецкую прозу XVI века. Если художественная проза Италии в эпоху Возрождения нашла себя в жанре новеллы, вскоре прочно утвердившейся в литературе других европейских народов, то Германия в XV–XVI веках с ее более консервативным бюргерским сознанием продолжала сохранять склонность к литературным жанрам, в той или иной мере связанным с традициями позднего средневековья. К числу этих жанров можно отнести назидательные «приклады» (exempeln), использовавшиеся церковными проповедниками. Это и были шванки — небольшие бытовые зарисовки, анекдоты, параболы, то забавные, то серьезные, почерпнутые из различных источников и неизменно служившие назидательной цели. Проповедники вплетали их в свою проповедь, стремясь исправить нравы и наставить верующих на «верный путь». Сборником таких «прикладов» является книга францисканского проповедника Иоганнеса Паули (ок. 1455 — ок. 1530) «В шутку и всерьез» (1522), пользовавшаяся большим успехом у читателей. Следует заметить, что книга Паули увидела свет в то время, когда в Германии уже началась Реформация. Ведь в 1517 году Мартин Лютер обнародовал свои тезисы против торговли индульгенциями, сплотившие противников католической церкви.

Понятно, что книга католического монаха стояла в стороне от протестантского радикализма. И все же Паули не упускает случая отметить пороки католического клира, такие как корыстолюбие, суетность, лицемерие, разврат и др. Обличает Паули также власть имущих, обирающих бедный люд, в том числе чиновников, ростовщиков и мздоимцев разного рода.

По своей лапидарности «приклады» Паули „напоминают фацетии, появившиеся в Италии в эпоху Возрождения. Только, в отличие от «прикладов», фацетии лишены благочестивой назидательности. Это просто веселые анекдоты, зачастую непристойные. В литературный обиход их ввел итальянский гуманист Поджо Браччолини (1380–1459), опубликовавший в 1470 году свою «Книгу фацетий», написанную на латинском языке. В Германии у него скоро появились последователи. Прежде всего это был писавший на латинском и немецком языках Августин Тюнгер. Его «Фацетии» (1486), хотя и написаны под воздействием фацетий Поджо, сохраняют свой местный немецкий колорит. В его рассказах оживают житейские детали, связанные со Швейцарией, Франкфуртом, Шпейером и другими хорошо знакомыми автору местами. Вполне в духе времени стремится он к фиксации жизненной правды, хотя и действует подчас достаточно неумело.

Тем временем в Германии все более и более накалялась социальная обстановка. Крестьянство поднималось против возраставшего феодального гнета. Широкие круги населения бросали вызов католической церкви, беззастенчиво грабившей верующих. Разразившаяся в 1517 году Реформация быстро переросла в Великую крестьянскую войну 1525 года, до основания потрясшую ветхое здание Германской империи. Естественно, что немецкая литература не могла не откликнуться на все эти драматические события: на протяжении ряда лет в ней преобладала ожесточенная конфессиональная полемика. Враждующие стороны клеймили друг друга печатью антихриста. Дух религиозного фанатизма воцарился в стране.

С середины XVI века положение изменилось. Германия устала от религиозных побоищ. Вновь в литературе зазвенел громкий смех. Многочисленные сборники веселых и занимательных шванков завладели немецкой словесностью. Начало было положено Йоргом Викрамом (ок. 1520 — ок. 1562), плодовитым прозаиком и поэтом, опубликовавшим в 1555 году занимательную «Дорожную книжицу», за которой последовало множество других сборников шванков, принадлежавших разным авторам. Уже в 1556 году появляется «Общество в саду» Якоба Фрея, а в 1557-м — «Дружок в дорожку» Мартина Монтана, издавшего также вторую часть «Общества в саду» (ок. 1600). В 1558-м Михаэль Линденер выпускает в свет сборник шванков «Книжица для отдохновения» и «Катципори». За ними следуют «Ночная книжица» (1559) Валентина Шуманна, «Ночной дозор» (1560) Бернгарда Герцога и, наконец, семитомный сборник шванков «Отврати печаль» (1563–1603) Ганса Вильгельма Кирхгофа. В 1572 году Вольфганг Бютнер собрал в объемистый том анекдоты о придворном шуте Клаусе.

Подобно Паули, авторы шванков широко используют различные фольклорные и письменные немецкие и иноземные источники. Без смущения заимствуют они также материалы друг у друга, по нескольку раз обрабатывая один и тот же сюжет. Однако если Паули цель своей книги видел в «исправлении людей» и ради этого подчинял развлекательный элемент дидактическому заданию, то писатели середины и второй половины XVI века больше заботились о развлечении читателя, чем о его нравственном воспитании. В книжечке Йорга Викрама, по словам автора, читатель мог найти много «добрых баек и историй», какие обычно «скуки ради» рассказываются во время путешествий по воде и по суше, а также «в цирюльнях и в банях, дабы развеселить тех, чей дух охвачен тягостной меланхолией». Вслед за Викрамом и другие писатели наперебой предлагают читателю свои собрания «отличных, забавных и смехотворных историй», способных развеять дорожную скуку или занять читателей и слушателей в судах, в горницах и харчевнях и «на ночь после еды». Заглавия книг ясно указывают на развлекательную тенденцию шванков. С легкой руки Викрама возникает особый род «дорожной» литературы. Вместе с В. Шуманном писатели вверяют свой труд всем тем, кто «охотно слушает и читает забавные повестушки». Б. Герцог специально обращается к стражникам, несущим ночной караул, дабы занятным рассказом прогнать сон, подстерегающий их на посту. При этом особое пристрастие авторы шванков питают к потешным, фарсовым положениям. Пороки людей для них часто лишь повод к анекдотическому повествованию, их насмешка обычно лишена злобы и негодования, а хитроумие, ловкость, находчивость и лукавство вызывают их живейшее сочувствие, хотя бы они и нарушали устои житейской морали.

В шванках, преследовавших главным образом развлекательные цели, как правило, не затрагивались большие социальные проблемы. В то же время в традициях литературы эпохи Реформации шванки в смехотворном обличии выставляют представителей католического клира: тучные попы и особенно монахи предаются разврату, пьянству и своим невежеством вызывают остроумные выходки верующих (шванки Викрама: «Как некий поп вознамерился обеспечить себе доступ в царство небесное пятью словами», «О пастыре, учившем своих прихожан свистеть в ответ на сказанную ложь», «Как монах вытаскивал у девицы занозу из ноги»).

Без особого уважения, а подчас и с явной неприязнью изображено в шванках рыцарство и поместное дворянство. Крестьяне, как обычно в бюргерской литературе, служат мишенью для всяческих насмешек и издевок, авторы шванков подтрунивают над неотесанностью, простоватостью или коварством мужика, в то время как происшествия из жизни горожан — ремесленников и купцов — изложены в добродушных и мягких тонах. Особой симпатией автора пользуются, однако, веселые ландскнехты и смышленые школяры, чьи проделки и острые словечки не только наполняют города и села, но и доставляют заботу апостолу Петру, охраняющему райскую обитель от непрошеных гостей (М. Линденер, «О золотых дел мастере и бедном студенте»; В. Шуманн, «История о шести студентах, оплативших пирушку ловкой ложью»; Г.-В. Кирхгоф, «Почему ландскнехты попадают в рай, а не в ад» и др.).

Нередко шванки представляют собой яркие жанровые картинки, приуроченные к тем или иным местностям Германии. Чаще всего в них рассказывалось о всевозможных чудачествах, смешных поступках, забавном неразумии или ловкости, хитроумии и т. п. Излюбленными героями являются незадачливые глупцы, лукавые обманщики, лицемеры, честолюбцы, обжоры, пьяницы, модники, пронырливые жены, шарлатаны врачи, взяточники судьи, нерадивые слуги, трусливые баварцы, глуповатые и жадные швабы («Дружок в дорожку», 6; «Общество в саду», 18 и пр.). Но далеко не всегда все дело в шванках сводилось к поверхностному зубоскальству. Подчас насмешка превращалась в злую издевку (например, сатира на католический клир, особенно резко звучавшая в шванках Кирхгофа, создававшихся в период усиления католической реакции). Подчас авторы шванков выступали на защиту обездоленных и угнетенных. О жалком уделе бедняков писал Викрам («Дорожная книжица», 59). Еще шире эту тему развертывает М. Монтан, отличающийся наиболее демократическим образом мыслей. Он рассказывает о бедных родителях, не могущих прокормить своих детей («Общество в саду», 11, 29, 30). Нередко нищета доводит бедняка до преступления («Дружок в дорожку», 36; «Общество в саду», 61). И вину за эти преступления Монтан, прежде всего, возлагает на больших господ, по милости которых маленькие люди вынуждены испытывать жесточайшую нужду. Он отказывается верить в то, что вместе с властью бог даровал большим господам право выжимать последние соки из их подчиненных. «Я не верю в то, что это им даровано богом», — решительно заявляет он в одном месте («Дружок в дорожку», 13). Викрам выступает также в защиту женщин, к которым, по средневековой традиции, многие бюргерские писатели XVI века продолжали относиться неприязненно. Он высказывается за взаимное уважение в семейной жизни, осуждает брак по расчету («Дорожная книжица», 4, 16, 17 и др.).

За мир и единство Германии постоянно ратовал Кирхгоф (I, 26–30). Он осуждал князей, которые ввергают страну в пучину междоусобных войн, неизбежно приводящих ко всеобщему опустошению (I, 31). В пример современным правителям он ставит князей минувших веков, стремившихся разрешать все споры мирным путем (IV, 62–63). Описывая в ряде рассказов ужасы войны (III, 31—126; V, 174–177 и др.), Кирхгоф призывает своих современников содействовать упрочению мира. «Верьте мне, — говорит он, — война — это жестокий большой зверь. Чем больше его бьешь, тем свирепее он становится и тем больше наносит вреда» (IV, 94). Слова Кирхгофа были поистине пророческими. Прошло немного времени, и немецкие князья спровоцировали опустошительную Тридцатилетнюю войну, которая довела Германию до крайней степени падения.

Все эти выступления по вопросам, волновавшим современников, не могли не повышать общественного значения шванков. К тому же в этих незатейливых повестушках довольно широко отражалась жизнь Германии XVI века. Конечно, реализм шванков был еще достаточно примитивным. Только в редких случаях авторы поднимались до социальных обобщений. Однако обилие красочных бытовых деталей, сочный разговорный язык, занимательность фабулы придают шванкам большую живость. Повествовательный элемент в более поздних шванках развит гораздо сильнее, чем в коротких «прикладах» Паули, служивших прежде всего средством религиозно-нравственного поучения. Вместе с тем стремление во что бы то ни стало развлечь, позабавить читателя нередко увлекало авторов шванков на скользкий путь. Иные шванки крайне грубы и откровенно непристойны. Это касается главным образом сборников Якоба Фрея, Валентина Шуманна и особенно Михаэля Линденера, цинично смакующего детали любовных эпизодов, в то время как Йорг Викрам еще не выходит за пределы благопристойности и даже особо отмечает в обращении к «любезному читателю» отсутствие в книжечке всего того, что могло бы поразить целомудренный слух «порядочных, достойных женщин или даже девиц».

Йорг Викрам подчас вплетает в сборник шванков чувствительные печальные истории, так же поступают и некоторые из его последователей, использующие для этого сочинения итальянских новеллистов или современную хронику происшествий. У Монтана, например, наряду со скабрезными шванками можно найти трогательную историю (драматизированную впоследствии Гансом Саксом) о злополучной любви Изабетты («Дружок в дорожку», 37) или грустный рассказ о том, как Адам Штегман из Обернагена в Эльзасе убил двух детей, которых ему нечем было кормить (там же, 36).

Эти чувствительные истории образуют как бы переход к бюргерским романам Йорга Викрама, в которых автор делает знаменательную попытку преодолеть лубочный примитивизм и грубоватость современной немецкой прозы. Начав со старомодных повествований в духе народной книги «Прекрасная Магелона», Викрам в «Золотой нити» (1554) делает смелый шаг и изображает горячую любовь принцессы Ангелины и простолюдина Лейфрида, которая завершается, вопреки сословным предрассудкам и ограничениям, по воле автора счастливым браком. Памятным знаком любви молодых людей является золотая нить, которую пылкий Лейфрид вложил в рану под сердцем и носил в течение ряда лет и по которой Ангелина узнает в тяжело больном юноше, лишившемся сознания, своего дорогого возлюбленного.

В последующих своих романах Викрам патетически воспевает бюргерские добродетели, торжествующие над предрассудками и пороками феодального мира. Так, в «Зерцале юности» (1554) недостойному рыцарскому сыну, который низко падает и даже на время становится свинопасом, противопоставлен образцовый юноша бюргер, достигающий вершин славы и счастия. Идеальный образ, воплощавший бюргерские совершенства, намечен Викрамом и в его последней книге «О добрых и злых соседях» (1556). Герои Викрама изливают свои чувства в галантных письмах и монологах. Их украшенная речь далека от натуральной речи героев шванков, пересыпанной крепкими выражениями и забористыми словечками, пословицами и поговорками.

Заметным явлением немецкой прозы эпохи Возрождения были и так называемые «народные книги» XV–XVI веков, появлявшиеся в печати без указания автора. Подчас они были как бы скомпонованы из различных шванков. Их было множество, они были весьма разнообразны по своему содержанию и неравноценны по художественным достоинствам. Обращенные к широкому читателю и весьма популярные в демократических кругах, не все они были собственно народными по своей социальной природе. Встречались среди них книги, представлявшие собой обработку средневековых рыцарских сказаний о высокой благородной любви («Прекрасная Магелона» и др.). Это были трогательные красочные истории, привлекавшие наивного читателя своим романтическим пафосом.

Молодой Фридрих Энгельс в статье «Немецкие народные книги», которую он опубликовал в 1839 году в гамбургской газете «Немецкий телеграф», издававшейся Карлом Гуцковом, дал очень яркую характеристику этим книгам. И в начале XIX века почти все они пользовались в Германии значительной известностью. Ими увлекались немецкие романтики (И. Гёррес, Л. Тик и др.), введшие их в обиход европейской культуры. По мнению Энгельса, старинные народные книги еще не утратили своего значения. «Народная книга призвана развлечь крестьянина, — пишет автор статьи, — когда он, утомленный, возвращается вечером со своей тяжелой работы, позабавить его, оживить, заставить его позабыть свой тягостный труд, превратить его каменистое поле в благоухающий сад; она призвана обратить мастерскую ремесленника и жалкий чердак измученного ученика в мир поэзии, в золотой дворец, а его дюжую красотку представить в виде прекрасной принцессы; но она также призвана, наряду с библией, прояснить его нравственные чувства, заставить его осознать свою силу, свое право, свою свободу, пробудить его мужество, его любовь к отечеству».

Наряду с любовными повестями, испытующими чистоту человеческих чувств и облеченными в нарядные сказочные одежды, среди народных книг встречаются и произведения, примыкающие к занимательному бюргерскому роману. Они выдвигают на первый план те или иные нравственные проблемы, которые волновали людей того бурного времени. Таким романом, по сути, является народная книга о Форту-нате и его сыновьях (1509), повествующая о драматической судьбе горожан с острова Кипр, ставших жертвой сребролюбия.

Однажды герой книги молодой Фортунат в дремучем лесу встречает Деву Повелительницу счастья, которая предлагает ему выбрать один из шести даров, способных привлечь человека. Это — мудрость, богатство, сила, здоровье, красота и долголетие. Фортунат, удрученный бедностью, выбирает богатство, но этот выбор оказался для него роковым. Тема алчности проходит через всю книгу, оставляя за собой мрачный след. Ради корысти люди идут на подлость, на преступление. В книге много выразительных бытовых эпизодов, иногда как бы заимствованных из уголовной хроники. Завершают книгу назидательные слова автора: «Поэтому всякий, кому предоставят подобный выбор, не раздумывай долго и следуй разуму, а не своей дерзкой и прихотливой душе и выбери вместо богатства мудрость, как и совершил Соломон, благодаря чему стал он богатейшим королем на свете. Но должно полагать, Дева счастья, представляющая такой выбор и давшая Фортунату кошель, изгнана из наших земель и в этом мире ее больше не найти».

«Фортунат» относится к числу наиболее популярных и самобытных народных книг. Есть основания полагать, что автором «Фортуната» был аугсбургский бюргер, может быть, местный хронист Буркхардт Цинк, проявлявший несомненный интерес к городской среде и занятиям горожан. Ему доставляет удовольствие называть все новые города и земли, по которым странствуют его герои, он не упускает случая упомянуть о купеческих сделках и полезных ремеслах. Ведь город Аугсбург в XV–XVI веках принадлежал к числу наиболее развитых в экономическом и культурном отношении городов Германии. Он поддерживал оживленные отношения со многими странами и городами как Запада, так и Востока. В связи с этим вполне понятны многочисленные восточные мотивы «Фортуната». Автор склонен к точным житейским зарисовкам, к верным бытовым деталям.

Герои средневековых рыцарских романов также постоянно странствовали. Только в погоне за рыцарскими подвигами они не останавливались на географических и этнографических деталях своих странствий. Легендарное царство короля Артура, по которому они передвигались, не имело реальных границ и точных временных признаков. И уж конечно среди дорожного скарба странствующего рыцаря мы не нашли бы записную книжку, дважды упоминаемую автором «Фортуната», в которую его любознательный герой аккуратно записывал «всех королей и герцогов», через земли которых он проезжал.

Интерес широких читательских кругов к земным реалиям, к многообразному земному миру был характерен именно для эпохи Возрождения. Особенно понятен он в книге, возникшей в вольном городе Аугсбурге, который в XV–XVI веках был одним из самых развитых торгово-промышленных и культурных центров Германии.

Не без осуждения относится автор «Фортуната» к феодальной знати, способной ради своих эгоистических интересов обидеть и даже загубить незнатного человека (лесной граф, принцесса Агриппина, графы Теодор Английский и граф Лимози с Кипра).

При всем своем сказочном обрамлении «Фортунат» довольно точно воссоздает очертания вполне реального мира — мира стяжательства, погони за богатством, всего того, что сопутствовало быстрому подъему немецких городов XV–XVI веков. В круговорот сребролюбия вовлечены бюргеры и дворяне, клирики и короли. Даже любовь, столь превозносимая в рыцарской литературе как высокое, неземное чувство, сопрягается в книге о Фортунате с меркантильным расчетом.

Отношение к богатству, к золоту не было в романе однолинейным. Золото способно украсить жизнь, оно отправляет купцов в далекие плавания, расширяет границы известного мира. Но оно же способно пробудить в человеке темные инстинкты, сделать его грабителем и убийцей. Выразительны вплетенные в роман кровавые «уголовные новеллы»: например, «как злодей Андреан убил дворянина, бросил его тело в выгребную яму и бежал прочь». За это убийство расплачиваются жизнью многие невинные люди. Фортунат попадает в руки алчного и жестокого графа, который подвергает его мучительным пыткам. Корысть доводит до гибели хозяина гостиницы, грабившего постояльцев. Корысть толкает принцессу Агриппину на бесчестные поступки. Ослепленные корыстью, граф Теодор и граф фон Лимози отнимают жизнь у Андолозия, изобретательного сына Фортуната, и в конце концов сами попадают на плаху. Не раз Фортунат сетует по поводу своего рокового выбора.

По своему составу книга о Фортунате многообразна и многоцветна, сказочные эпизоды переплетаются в ней с точными реальными описаниями; рыцарские турниры и пиршества уступают место мрачным преступлениям, совершенным из алчности. Книга не только увлекала читателя, но и содержала обличительные и нравоучительные тенденции, благодаря чему имела большой успех у широких читательских слоев и выдержала в XVI веке восемнадцать изданий. В начале XIX века ее заново открыли для себя немецкие романтики (Л. Тик, В. Гауф, А. Шамиссо, Л. Уланд), использовавшие ее в своем собственном творчестве.

Широкую известность приобрели также народные книги шуточного или шуточно-обличительного содержания, близкие к площадным шванкам, вобравшим в себя черты карнавального озорства. Их возглавляла книга об изобретательном подмастерье Тиле Уленшпигеле (или, в немецком варианте, Эйленшпигеле) (Страсбург, 1515), всегда готовом сделать какую-нибудь неприятность скупому и бессердечному хозяину, выжимающему трудовой пот из беззащитного труженика, Об этих книгах Фридрих Энгельс писал с большой похвалой: «У немногих народов можно встретить такую коллекцию. Это остроумие, эта естественность замысла и исполнения, добродушный юмор, всегда сопровождающий едкую насмешку, чтобы она не стала слишком злой, поразительная комичность положений — все это, по правде сказать, могло бы заткнуть за пояс значительную часть нашей литературы. У какого из современных авторов хватило бы выдумки, чтобы создать такую книгу, как «Шильдбюргеры»?»

Книга эта вышла в 1598 году под шуточным заглавием «Шильдбюргеры, удивительные, причудливые, неслыханные и доселе не описанные похождения и деяния вышеназванных жителей Шильды из Миснопотамии, что позади Утопии». К 1597 году относится первая редакция произведения «Книга болтунов» (Lalenbuch), собрание почерпнутых из различных сборников шванков XVI века забавных побасенок о проделках и причудах горожан. В «Шильдбюргерах» эти побасенки были приурочены к жителям саксонского селения Шильда, в лице которых народная книга остроумно осмеивает мещанское тупоумие и самодурство.

Впрочем, не всегда жители Шильды отличались глупостью. Было время, когда они обладали большой мудростью. Их охотно призывали к себе князья и вельможи, весьма ценившие их совет и помощь в делах правления. Однако на жизни родного селения их длительное отсутствие сказывалось самым губительным образом. Наконец, женщины Шильды, которым наскучило одиночество, решительно потребовали немедленного возвращения мужей. Последние возвратились и, по совету старейшин, решили искоренить в себе мудрость и превратиться в глупцов, чтобы никто уже больше не вызывал их к себе для помощи и совета и они могли бы безмятежно жить в своем родном селении. Так они и поступили, и вскоре глупость воцарилась в Шильде. За этим следует длинный ряд самых удивительных по своей нелепости и причудливости «похождений и деяний» шильдбюргеров (гл. 9. «Как шильдбюргеры построили новую ратушу и позабыли проделать окна»; гл. 10. «Как шильдбюргеры свет в ратушу носили»; гл. 14. «Как шильдбюргеры пашню солью засеяли…»; гл. 29. «Как шильдбюргеры свои ноги перепутали и под конец в них снова разобрались» и т. п.), в результате чего селение, затем прославленный город Шильда, сгорает дотла. Оставшись без крова, шильдбюргеры с женами и детьми расселяются по миру, повсюду насаждая глупость.

Так на исходе XVI века вновь звучит тема глупости, столь популярная в немецкой литературе конца XV — начала XVI века («Корабль дураков» Себастиана Бранта, «Похвала Глупости» Эразма Роттердамского и др.). Только сатирические тенденции народной книги о жителях Шильды лишены той социальной остроты, которая присуща памятникам «дурацкой литературы» начала XVI века, а также ранним народным книгам, таким как «Тиль Уленшпигель». Дурачества жителей Шильды всего лишь нелепые причуды смешных глупцов, а не пороки, порожденные социальной или этической дисгармонией. К тому же глупость шильдбюргеров — плод их сознательных устремлений. Они отрекаются от разума во имя мещанского уюта, который, однако, бесследно исчезает в пламени, превратившем Шильду в груду золы. При всем том книга о шильдбюргерах была для своего времени весьма злободневна. В условиях мелкобуржуазной Германии осмеяние филистерского скудоумия имело глубокий общественный смысл.

Ведь и в XVIII веке эта народная книга продолжала сохранять свою привлекательность. Опираясь на нее, выдающийся немецкий просветитель М.-К. Виланд создал свой сатирический роман «История абдеритов» (1774–1780), ядовито осмеивающий высокопарное ничтожество самоуверенных филистеров.

Наряду с народными книгами комического содержания в конце XVI и начале XVII века увидели свет книги, в основе которых лежат исполненные силы и драматизма сказания, принадлежащие, по словам Энгельса, «к самым глубоким творениям народной поэзии всех народов». Это народные книги о докторе Фаусте и Агасфере, Вечном Жиде.

Особенно большое значение для европейской литературы имела легенда о докторе Фаусте. Есть основания полагать, что в основе сказания, корнями своими уходящего в глубь веков, лежали реальные события. В Германии в первой половине XVI века жил чернокнижник Иоганн, или Георг Фауст, выдававший себя за великого ученого и колдуна. По словам аббата Тритемия, склонного к магическим штудиям, он похвалялся таким знанием всех наук и такой памятью, что если бы все труды Платона и Аристотеля и вся их философия были начисто забыты, то он, «как новый Ездра Иудейский, по памяти полностью восстановил бы их и даже в более изящном виде». Другой раз он утверждал, что «берется в любое время и сколько угодно раз совершить все то, что совершил Спаситель». Фауст похвалялся умением излечивать все самые тяжкие болезни, а однажды он даже утверждал, что именно ему император Карл V обязан своими победами в Италии.

Легковерная толпа верила Фаусту и, видимо, рукоплескала ему. Правда, иные критически настроенные люди, в их числе ученые-гуманисты, например врач Филипп Бегарди, не без основания считали его шарлатаном и проходимцем.

И все же память о докторе Фаусте надолго сохранилась в Германии. В 1564 году Ганс Сакс посвятил ему одно из своих стихотворений («О том, как по желанию императора Максимилиана I чернокнижник Фауст вызвал из царства мертвых троянского витязя Гектора, Елену Прекрасную и недавно умершую жену императора Марию»).

Наконец, на исходе XVI века появилась обстоятельная биография Фауста в виде народной книги под заглавием «История о докторе Иоганне Фаусте, знаменитом чародее и чернокнижнике, напечатана во Франкфурте-на-Майне Иоганном Шписом» (1587). В книгу были вплетены эпизоды, приуроченные в свое время к различным чародеям (Симон Волхв, Альберт Великий и др.). Источником книги, помимо устных сказаний, послужили также современные сочинения по ведовству и «тайным знаниям».

Автор народной книги придает Фаусту черты неугомонного искателя истины, сближая его с титанами эпохи Возрождения. По словам автора, Фауст «окрылился как орел, захотел постигнуть все глубины неба и земли».

Вместе с тем, будучи глубоко верующим христианином, автор книги видит в порыве Фауста, который ради великого знания продал свою душу дьяволу, проявления греховной гордыни. Он даже замечает по этому поводу: «…и это отступничество его есть не что иное, как его высокомерная гордыня, отчаяние, дерзость и смелость, как у тех великанов, о которых пишут поэты, что они гору на гору громоздили и хотели с богом сразиться, или у злого ангела, который ополчился против бога, и за это, за его гордыню и высокомерие, прогнал его господь. Ибо кто дерзает подняться высоко, тот и падет с высоты».

И все же любознательность Фауста, образующая основу многочисленных эпизодов книги, придает ей своеобразный и даже, можно сказать, живописный размах. Фауст заставляет беса Мефостофиля рассказывать ему о явлениях природы, о небесных силах, о падении ангелов, о преисподней, а также о том, как был создан мир и человек. Когда же Мефостофиль, вопреки церковному учению, стал утверждать, что «мир никогда не рождался и никогда не умрет» (гл. 22), то автор книги счел необходимым вмешаться в разговор и решительно заявил: «Дьявол, ты лжешь, божье слово учит иначе». Конечно, искать у нечистой силы истину в ее глубоком выражении было по меньшей мере наивно.

Зато с помощью Мефостофиля любознательному Фаусту удалось посетить множество замечательных городов как Запада, так и Востока. Он увидел Париж, Неаполь, Венецию, украшенную просторными домами, высокими башнями, красивыми храмами, «и все это построено и высится прямо из воды». Не мог Фауст, конечно, миновать и Рима, воздвигнутого на семи холмах. Обратил он внимание на Ватикан, собор святого Петра и папский дворец, окруженный прекрасным парком, и на Латеранскую церковь, в которой много реликвий и священных предметов: «Это, без сомнения, одна из самых богатых и знаменитых церквей во всем мире». Увидел Фауст также много языческих брошенных храмов, много колонн и арок и т. д.

Появление Фауста в папской резиденции предоставило лютеранскому автору народной книги легкую возможность поиздеваться над главой римской католической церкви. Фауста поражает обилие всяческих яств, подносимых папе, множество придворных лизоблюдов, окружающих святого отца; увидел здесь Фауст и пороки, свойственные католическому клиру, как-то: «…высокомерие, чванство, гордыню и дерзость, обжорство, распутство, прелюбодеяние и все безбожное естество папы и его прихлебателей, и он воскликнул: «Мнилось мне, что я стал свиньей или скотом дьявольским, однако этот даст мне очко вперед. Эти свиньи откормились в Риме, и пора им на убой». Став невидимым, доктор Фауст в течение ряда дней подтрунивает над папой, издевается над ним.

На Риме, однако, не заканчивается путешествие знаменитого чернокнижника. За Вечным городом следовали другие города Италии, Германии, Швейцарки, Богемии, Польши, Турции и прочих стран. Среди удивительных земель посетил Фауст и «остров Кавказ» с его горами и вершинами, с которых герой обозревает «многие земли и дали морские».

В заключительной части народной книги Фауст постепенно утрачивает свой титанический порыв к великому знанию и превращается в ловкого и озорного волшебника, с помощью негромантии творящего всякие удивительные дела. По просьбе императора Карла V он вызывает тени Александра Македонского и его супруги (гл. 33); чтобы ублажить своих студентов-собутыльников, он вызывает призрак Елены Прекрасной, «из-за которой погиб славный город Троя» (гл. 49). Елена явилась в драгоценном черном платье из пурпура, с распущенными волосами, блестящими как золото. В дальнейшем мы узнаем из народной книги, что она становится любовницей Фауста и даже рождает ему сына, получающего имя Юстус Фаустус (гл. 59).

Последующие эпизоды все более приобретают характер площадных озорных шванков. Доктор Фауст выступает в них преимущественно как ярмарочный гаер, забавляющий толпу удивительными фокусами (Фауст наколдовывает на голову рыцаря оленьи рога, поднимает на воздух телегу крестьянина, воздвигает призрачный замок на вершине горы, околдовывает толпу пьяных мужиков, остающихся с открытыми ртами, пожирает воз сена и т. п.). Видимо, подобные эпизоды, опускающие народную книгу до уровня базарного лубка, и дали основание Энгельсу сказать, что героическая легенда о Фаусте низведена в народной книге «до уровня банальной истории о ведьмах, прикрашенной обычными анекдотами о волшебстве».

При всем том немецкой книге о докторе Фаусте суждено было сыграть выдающуюся роль в истории мировой литературы. Вскоре после выхода в свет она была переведена на английский язык и в таком виде привлекла внимание замечательного английского драматурга Кристофера Марло, младшего современника Шекспира. Опираясь на немецкую народную книгу, Марло написал свою знаменитую «трагическую историю доктора Фауста» (1588–1589, изд. 1604), явившуюся первой драматической обработкой немецкой легенды. За пьесой Марло последовали многочисленные немецкие барочные пьесы XVII века, не дошедшие до наших дней, пока великий Гете не поднял на небывалую высоту старинную легенду о дерзком чернокнижнике, заключившем договор с умным бесом Мефистофелем.

Это один из ярких примеров того, как немецкая литература эпохи Возрождения была связана с будущим, и причиной этого были ее глубокие народные корни. Ибо в XVI веке немецкий народ впервые решительно вторгся на отечественный Парнас, и даже вполне благонамеренные бюргерские авторы не уставали черпать из сокровищницы фольклора.

Б. Пуришев