Песнь Одиннадцатая

Изегрим-волк приступил к обвиненью: «Сейчас вы поймете,
Мой государь справедливый, что Рейнеке был негодяем
И негодяем остался! Наплел он тут гнусных историй,
Чтобы меня и мой род обесчестить. Он вечно старался
Мне, а жене еще больше, доставить и сраму и муки.
Как-то подбил он жену переправиться через болото
К очень богатому рыбой красивому пруду, где за день
Рыбы она чуть не гору наловит, — ей стоит лишь в воду
Хвост погрузить — и сидеть, дожидаться: к хвосту присосется
Столько, мол, рыбы, что нам вчетвером, всей семьей не осилить.
Вброд поначалу, а там уже вплавь они к цели добрались,
К самой плотине, где больше воды, где изрядно глубоко.
Хвост опустить посоветовал Рейнеке здесь. Холодало,
К вечеру лютый мороз наступил, и жене моей бедной
Стало невмочь. А пруд между тем уже льдом затянуло,
Хвост у нее примерзает — она шевельнуть им не может.
Ну, и решила жена, что весь хвост ее рыбой обвешан
И потому так тяжел. А Рейнеке, вор этот наглый,
Что он с ней сделал, — мне вымолвить страшно: он взял ее силой!
Он от меня не уйдет! Преступленье оплачено будет
Чьей-нибудь жизнью — его иль моей, вот здесь же, сегодня!
Он не отделается болтовней! За деянием гнусным
Я его лично накрыл! Проходить мне случилось пригорком,
Слышу отчаянный крик, призывает на помощь, бедняжка:
Лед приковал ее к месту, она не могла защищаться.
Я подоспел — и пришлось все увидеть своими глазами!
Просто какое-то чудо, что сердце не лопнуло тут же.
«Рейнеке, — крикнул я, — что же ты делаешь?!» Он обернулся —
И убежал себе прочь. А я, в сокрушенье душевном,
Вынужден был там возиться в воде ледяной очень долго,
Грызть и проламывать лед, жену из беды выручая.
Ах, это тоже не гладко сошло: не терпелось Гирмунде,
Сильно рвалась изо льда — и четверть хвоста в нем осталось.
Жалуясь, громко завыла она, услыхали крестьяне,
Вышли, заметили нас— и давай созывать всю деревню.
В ярости, с вилами и топорами (и даже их бабы
С прялками) все на запруду сбежались, шумели, кричали:
«Ну-ка, ловите, их, бейте, топите!» Горланили скопом.
В жизни я страха такого не знал, и Гирмунда мне тоже
В этом призналась. Мы ноги едва унесли, а бежали
Так, что вся шкура дымилась. Нагнал нас какой-то верзила,
На ноги легкий и преотвратительный парень, и долго
Нас он преследовал, острою пикой своей донимая.
Если бы ночь не настала, пришлось бы нам с жизнью проститься.
Бабы их, эти проклятые ведьмы, кричали все время,
Будто мы съели овец их. Они б нас в куски растерзали.
Густо летели вдогонку нам брань и насмешки, но все же
С суши к воде мы успели свернуть и нырнули проворно
Оба в камыш, а соваться туда не решались крестьяне,
Так как стемнело, — и все по домам разбрелись поневоле.
Еле спаслись мы тогда… Государь! Мы имеем: насилье,
Смертоубийство, измену; ведь вот о каких преступленьях
Речь тут идет! Государь, покарайте их карой строжайшей!»

 

Выслушав жалобу волка, ответил король: «В этом деле
Суд разберется. Но Рейнеке слово теперь предоставим».
Рейнеке вышел, сказав: «Если б именно так обстояло
Дело, как волк расписал, — не к моей оно было бы чести.
Но упаси меня бог, чтоб это в малейшей хоть мере
Было на правду похоже! Не отрицаю: волчиху
Рыбу ловить я учил, указал ей дорогу и к пруду
Лично ее провожал. Но она, лишь услышав о рыбе,
Так понеслась, что дорогу, и все наставленья, и меру
Сразу забыла. И если ко льду она там и примерзла,
То потому, что сидела так долго. А стоило раньше
Вытащить хвост, ей хватило бы рыбы и на три обеда.
Жадность к добру не приводит, и кто по натуре привержен
К невоздержанью, к излишествам, тот в результате страдает.
Алчности дух неизменно приносит одни лишь заботы:
Он ненасытен. Ко льду примерзая, могла бы Гирмунда
В этом сама убедиться. Но я благодарности мало
Вижу с ее стороны за мою бескорыстную помощь.
Я и толкал ее всячески и поднимал, но чрезмерно
Грузной она для меня оказалась. За этим занятьем
Изегрим-волк и застал меня. Берегом шел он, увидел,
Остановился и начал кричать и презлобно ругаться.
Я, признаюсь, испугался столь пылкого благословенья.
В ярости дикой меня он не раз, а и дважды и трижды
Самой вульгарной, грязнейшей, похабнейшей бранью осыпал.
Я про себя и подумал: «Спасайся, покуда не поздно.
Помни: беглец — не мертвец!» И я рассудил очень здраво —
В клочья бы он разорвал меня там. Когда из-за кости
Перегрызутся два пса, одному проиграть неизбежно.
Я и решил, что значительно проще и правильней будет
Гнева его и припадка безумья в то время избегнуть.
Злобным он был и остался, спросите его же супругу.
Что же мне пачкаться с этим вконец изолгавшимся типом?
Ведь, увидав, что жена его к месту примерзнуть успела,
Он разразился потоком безбожных проклятий, ругательств.
То, что крестьяне за ними погнались, им было на пользу:
Кровь их в движенье пришла — и не так они оба замерзли.
Что же еще тут сказать? Довольно дурная манера —
Лгать и свою же супругу собственной ложью порочить!
Спросим ее, — ведь она тут присутствует: будь это правдой,
Вряд ли она и сама поскупилась бы на показанья.
Все ж я неделю отсрочки прошу для совета с друзьями,
Как подобает ответить мне на обвинения волка».

 

Тут и Гирмунда сказала: «Вся ваша жизнь и поступки —
Ложь, надувательство и надругательство. Мы ли не знаем?
Всё только плутни, коварство и наглость! Тот, кто вам верит,
Тот уж за это поплатится. Вы же прославленный мастер
Хитросплетений словесных. Взять случай со мной у колодца:
Два над колодцем висели ведра, и в одно из них, — право,
Я и не знаю, зачем, — вы уселись и вниз опустились,
Но уж оттуда никак не могли вы подняться обратно.
Страшно вы хныкали там. Я утром пришла — удивилась.
«Как, — говорю, — занесло вас в колодец?» А вы мне кричите:
«Милая кумушка! Как же вы кстати! Для вас угощенье
Я приготовил. Садитесь в другое ведро и спускайтесь.
Рыбы тут — уйма!» И так я попала в большое несчастье:
Я вам поверила. Вы же клялись, что объелись там рыбы
Так, что живот разболелся! Дала я себя одурачить:
Глупая, влезла в ведро — и вниз как пошло оно сразу!
Я в нем спускаюсь, в другом— поднимаетесь вы мне навстречу.
Мне это было так странно, и я в изумленье спросила:
«Рейнеке, как это так?» И ответ вы мне дали ехидный:
«Вверх и вниз — так в мире ведется, так вышло и с нами.
Жизни закон неизменный: этот унизиться должен,
Этот — возвыситься, все соответственно качествам личным».
Тут из ведра вы изволили выскочить и убежали.
Я же, убитая горем, весь день просидела в колодце,
К вечеру только спаслась, но каких натерпелась побоев!
Несколько там у колодца крестьян собралось, и случайно
Кто-то меня обнаружил. Голодная, в страхе ужасном,
Я там сидела, дрожа, на душе моей было прескверно.
Слышу я между крестьян разговор: «Погляди-ка, в ведерке
Старый наш недруг сидит, овец пожирающий наших!»
«Ну-ка, тащи его вверх! — другой говорит. — Постараюсь
Встретить его хорошо, разочтемся мы с ним за ягняток!»
Как он там встретил меня — признаться, и вспомнить мне страшно!
Сколько ударов на шкуру мою тут посыпалось! В жизни
Худшего дня пережить не пришлось. Я едва уцелела!»

 

Рейнеке так ей ответил: «В последствия вникните глубже —
Станет вам ясно, что эти побои пошли вам на пользу.
Собственно, лично я предпочитаю без них обходиться.
Дело же так обстояло, что кто-то из нас неизбежно
Был бы избит: не могли же мы выбраться одновременно.
Это запомнить вам стоит. Не будьте такой легковерной
С кем бы то ни было. Мир, к сожалению, полон коварства».

 

Волк заявил: «Да к чему в доказательствах лишних копаться!
Кто же мне пакостил больше, чем этот вот злостный мошенник?
Я вам еще не рассказывал, что он в Саксонии сделал,
Как на беду и позор он завлек меня там к обезьянам:
Да, по его наущенью в какую-то влез я пещеру;
Знал наперед он, какая беда меня там ожидала:
Чуть бы замешкался я — без ушей и без глаз бы остался!
Слов обольстительных он не жалел, уверял, что в пещере
Я с его тетушкой встречусь, — имел он в виду обезьяну.
Очень досадовал плут, что я спасся: направил нарочно
Он меня в гнусное логово, что показалось мне адом!»

 

Пред господами придворными Рейнеке волку ответил:
«Изегрим путает что-то, он несколько тронулся, видно.
Он обезьяну приплел? Так пускай уж точно расскажет.
Два с половиной года назад покутить он собрался
В землю саксонскую. С ним в те места я отправился также.
Это вот — правда, все прочее — выдумка. Были в пещере
Не обезьяны, — макаки! Ни за кузин, ни за теток
Я никогда признавать их не стал бы. Мартын-обезьяна,
Фрау Рюкенау-мартышка — мне родичи: дядя и тетя.
Этим родством я горжусь. Он, дядя Мартын мой, — законник,
Очень почтенный нотариус. Этих же тварей пещерных
Изегрим в родичи мне навязал издевательства ради.
Общего нет ничего между нами, родства — и подавно:
Все они очень похожи на дьявола из преисподней.
Если же тетушкой я величал ту старуху, — поверьте,
Знал я, что делал: терять — не терял, но зато угощенье
Было роскошное. Впрочем, я ей удавиться желаю!

 

Вот, господа! Мы однажды, с дороги свернув, обходили
Гору какую-то; видим, пред нами зияет пещера,
Мрачная, очень глубокая, страшная. Но, как обычно,
Что-то был Изегрим слаб, с голодухи не в духе. Да кто же
Видел когда-нибудь волка достаточно сытым, довольным?
Я говорю ему: «В этой пещере найдется, наверно,
Снеди порядочно. Думаю, что обитатели тоже
Очень охотно поделятся с нами всем, чем богаты».
Изегрим так мне ответил: «Я вас, племянничек милый,
Под деревцом подожду: вы искусней во всем и, конечно,
Это знакомство завяжете легче. Предложат покушать, —
Вы известите меня». Рассчитывал выждать бездельник,
Риск на меня возложив: посмотрю, мол, что будет. И все же
Влез я в пещеру и долго брел, содроганьем охвачен,
Длинным, извилистым ходом, казавшимся мне бесконечным.
То, что увидел я, ужасом было, какого вторично
Я б не хотел и за горы червонного золота видеть.
Что за вертеп отвратительных тварей, огромных и малых!
Эта старуха, их маменька, — вот уж воистину дьявол!
Пасть безобразно широкая, длинные страшные зубы,
Длинные ногти на длинных руках и ногах и предлинный
Хвост на самой спине. Ничего отвратительней в жизни
Я не видал! А детеныши — столь же уродливо-гадки.
Ох, что за чудища: то ль привидения, то ль чертенята!
Самка таким меня встретила взглядом, что стало мне жутко.
Ростом была она больше, чем Изегрим, кой-кто из деток
Не уступал ей почти. Весь выводок мерзкий вповалку
На перепревшей соломе лежал, до ушей в нечистотах.
Ну, и воняло в их логове! Так и в самой преисподней
Серой не будет вонять! Говоря вам по совести чистой,
Что-то мне там не понравилось: их чересчур было много.
Я же один, и какие мне страшные корчили рожи!
С мыслями все же собравшись, одно я попробовал средство:
Я их сердечно приветствовал, наперекор своим чувствам,
Выдал себя за их старого друга, назвал я старуху
Тетушкой, братцами — деток ее, на слова не скупился.
«Дай вам бог счастья, — сказал я, — на долгие, долгие годы!
Все это ваши детишки? Нечего спрашивать даже, —
Очаровательны! Так жизнерадостны, так миловидны!
Выглядят, бог мне свидетель, как чистокровные принцы!
Честь и хвала вам за то, что вы столь достойным потомством
Род умножаете наш! Обрадован я чрезвычайно.
Счастлив с такою родней я знакомство свести покороче.
Ибо в тяжелое время без близких особенно трудно».

 

Так ее превознося, хоть совсем и не это я думал,
Обворожил я старуху; она отвечала мне тем же:
Назван племянником был, обласкан, как родственник близкий,
Будто бы дура и вправду со мною в родстве состояла.
Хоть величание тетушкой мне помогло, но от страха
Потом я весь обливался. Она же тепло мне сказала:
«Рейнеке, наш драгоценнейший родственник, милости просим!
Как поживаете? Вам на всю жизнь я обязана буду
За посещенье. Прошу преподать и внушать моим детям
Разные мудрые мысли, — пусть в жизни они преуспеют».
Вот что услышал я. Видите, кое-какими словами, —
Тем, что назвал ее тетушкой, тем, что пожертвовал правдой, —
Много выиграл я, хоть, впрочем, сбежал бы охотно.
Нет же! Она меня не отпускала: «Мой милый племянник,
Что ж вы торопитесь? Я угостить вас хотела, останьтесь!»
Тут принесла она столько еды! Перечислить подробно
Все не могу вам теперь, но я был удивлен чрезвычайно:
Где это все достается? Отведал я рыбы, козули,
Разнообразной, вкуснейшей, самой изысканной дичи!
Как ни наелся я там, но еще получил от хозяйки
Дивный, изрядный кусочек оленины свежей в подарок
Для передачи семье, и простился отменно любезно.
«Рейнеке, ждем вас почаще!» — сказала она на прощанье.
Я обязался, конечно, и выбраться поторопился.
Радости в сущности не было там ни глазам и ни носу:
Видел я смерть свою — и удрал, и бежал без оглядки
Тем же извилистым ходом до выхода, прямо к деревьям.
Изегрим стонами встретил меня, я спросил о здоровье,
Он мне ответил: «Прескверно, с голоду я подыхаю».
Я пожалел его и целиком ему отдал олений
Лакомый окорок, тут же прожорливо съеденный волком.
Как он тогда благодарен мне был, а теперь и не помнит!
Окорок быстро прикончив, сказал он: «Узнать разрешите,
Кто проживает в пещере? Что из себя представляет
Это жилье? Как приняли вас?» И чистейшую правду
Я ему выложил: самое это гнездо, мол, ужасно,
Снеди же лакомой там изобилье, и если он хочет
Долю свою получить, пусть идет и войдет посмелее,
Но, чтобы пуще всего опасался он правды излишней.
Я повторил ему даже: «Хотите добиться успеха —
Правду припрячьте подальше. Носящий ее бестолково
На языке постоянно, терпит повсюду гоненья:
Вечно в хвосте, обойден и — гляди-ка — за стол не посажен!»
Я наставлял его: «Помните: что б ни случилось увидеть,
Вы только то говорите, что каждому выслушать лестно,
И отнесутся к вам дружески». Вот что от чистого сердца,
Мой государь справедливейший, было мной сказано волку.
Изегрим наоборот поступил, поплатившись жестоко:
Раз он меня не послушал, то так ему, значит, и надо.
Космы его уж достаточно седы, но на волос даже
Мудрости вы не найдете под ними! Подобным субъектам
Чужды тонкие мысли. Народ неотесанный, грубый,
Мудрости ценность, естественно, не в состоянье постигнуть.
Честно ему я внушал отказаться на сей раз от правды.
«Сам я приличия знаю!» — заносчиво он мне ответил
И устремился в пещеру, а там получил по заслугам
Страшную самку увидев, решил он, что это — сам дьявол.
Ну, и детеныши тоже! И он, ошарашенный, крикнул:
«Аи, что за гнусные звери! На помощь! И все эти твари —
Ваши родные щенята? Поистине — чертово семя!
Да утопите вы их, чтобы мерзкое это отродье
Не расплодилось на свете! Когда б они были моими,
Я бы их передушил. Отнести бы их всех на болото
Да навязать на камыш, этих грязных вонючих уродов, —
Сколько б тогда чертенят на такую приманку поймалось!
Да, «обезьяны болотные» — им подходящая кличка!»

 

Это услышав, мамаша их рассвирепела, конечно:
«Дьявол какой вас прислал? Кто звал вас, такого нахала?
Что вы пришли грубиянить? Какое вам дело — красивы ль
Дети мои, безобразны ль? Тут был перед вашим приходом
Рейнеке-лис, многоопытный муж, понимающий больше.
Он же заверил меня, что все дети мои миловидны,
Благовоспитанны, очень хвалил их манеры, признался
В том, что родней приходиться им рад. Это сказано было
Очень торжественно час лишь назад, вот на этом же месте.
Пусть мои дети не нравятся вам, но по совести скажем:
Вас ведь никто и не звал! Вот, Изегрим, так вы и знайте!»
Он же съестного потребовал сразу, сказав очень грубо:
«Ну-ка тащите сюда, а не то я искать помогу вам!
Хватит с меня разговоров!» Собрался он было обшарить
Сам все запасы ее, но ему это выпало боком:
Та на него как набросилась — стала кусать и царапать, —
Шкуру на нем изодрала своими зубами, ногтями.
Так же свирепо, как мать, кусались, царапались дети.
Волк с окровавленной мордою взвыл, заревел и пустился,
Не защищаясь нисколько, бежать во всю прыть из пещеры.
Я увидал его страшно истерзанным, шкура — вся в клочьях,
Надвое ухо распорото было, а нос окровавлен.
Ран получил он от них предостаточно, шкуру на совесть
Там обработали волку! Я к нему сразу с вопросом:
«Вы ей, как видно, сказали всю правду?» На что он ответил:
«Все, что я думал, все то и сказал ей. Проклятая ведьма!
Как изуродован я! Вот здесь бы нам встретиться с нею, —
Дорого мне заплатила б! Но, Рейнеке, вам приходилось
Где-нибудь видеть подобных детей, отвратительных, злобных?
Это их маменьке тоже сказал я. Ну-ну! О пощаде
Нечего было и думать: хлебнул я в том логове горя!»

 

«Что же, вы спятили? — я говорю ему. — Я ведь другому
Вас наставлял, простака, — вам сказать надлежало иначе:
«Милая тетя, привет вам! Здоровы ли вы и здоровы ль
Ваши примерные детки? Как счастлив я снова увидеть
Старших и младших кузенов!..» Тут Изегрим вдруг взбеленился:
«Тетушкой мне величать эту ведьму? А выродков этих
Братцами? К черту! Такое родство и представить мне жутко!
Тьфу! что за гнусная шайка! Хоть век эту сволочь не видеть!»
Вот он за что пострадал. Государь мой, король, посудите:
Может ли волк утверждать, что я предал его? Пусть он лично
Скажет, не так ли все было, как я изложил в показанье».
 
Изегрим с полной решимостью так заявил: «Несомненно
Этого спора словам не решить. Препирательство кончим!
Тот, кто прав, тот и прав, а кто именно прав, будет видно.
Держитесь вы вызывающе, Рейнеке, вызов — ответ мой!
Драться мы будем друг с другом1 — и это решит нашу тяжбу!
Изобразили чудесно вы, как голодал я жестоко
У обезьяньего логова, как вы меня накормили
Дружески щедро. Еще бы: большущей обглоданной костью!
Мясо же, я полагаю, вы съели заранее сами.
Вы же всегда надо мною глумитесь, как можно больнее
Честь задевая мою. Чудовищной, подлою ложью
Вы навлекли на меня подозрение в том, что коварный
Заговор на короля злоумыслил я, что покушался
Даже на жизнь государя. А что о сокровищах ваших
Вы наплели ему! Да, найти их действительно трудно!
Вы над женой надругались моей, — вы ответите кровью!
Вот мои обвиненья! Знайте — я драться намерен
С вами за старое все и за новое. Вы, повторяю,
Плут, предатель, вор и убийца! Сражаться мы будем.
Насмерть и раз навсегда прекратим перепалки и стычки.
Я вам бросаю перчатку — знак вызова на поединок,
Издавна принятый всеми. Ее, как залог, сохраните,
Вскоре мы встретимся с вами. Сам государь это слышал,
Слышали наши бароны— смею надеяться, значит,
Видеть их на поединке. Вы, Рейнеке, не отлучайтесь
До завершения нашего спора. А дальше — посмотрим».

 

Рейнеке думал: «Тут пахнет и всем достояньем и жизнью!
Он ведь и больше меня, и сильней, и уж если я только
Не извернусь на сей раз, то от всех моих ловких проделок
Проку мне мало. Однако, позвольте… Коль здраво подумать —
Шансы тут есть у меня: ведь передних когтей он лишился!
Если дурак до сих пор не остыл,, пусть он будет наказан:
Он проиграет игру — уж я под конец постараюсь!»

 

Рейнеке к волку затем обратился: «Вы, собственно, сами,
Изегрим, лжец и предатель, и все обвинения, кои
Мне предъявить вы осмелились, до очевидности лживы.
Драться угодно вам? Что ж, я готов, уклоняться не буду.
Сам я об этом мечтал и в ответ вам бросаю перчатку!»

 

Принял король их залоги, которые твердо вручили
Оба они, и сказал: «Поручителей ваших представьте,
Что к поединку вы явитесь завтра. Запутано, видно,
Дело с обеих сторон; кто в ваших речах разберется?»
Браун-медведь и кот Гинце свое поручительство сразу
али за волка. За Рейнеке сын обезьяны Мартына,
Монеке (лисов кузен) и Гримбарт-барсук поручились…

 

«Рейнеке, будьте спокойны и благоразумны, — сказала
Фрау Рюкенау-мартышка. — Муж мой, ваш дядя, отбывший
В Рим по делам, научил меня тайной молитве. Составил
Эту молитву ученый аббат Заглотайвас, который
К мужу благоволит и ему записал на бумажке
Текст непонятный, сказав, что она помогает мужчинам
В битве с противником. Утром прочесть натощак ее нужно,
Будешь на весь этот день от опасности всякой избавлен,
Будешь вполне застрахован от ран, от страданий, от смерти.
Так что утешьтесь, племянник, я вовремя эту молитву
Завтра над вами прочту, — это даст вам уверенность, бодрость».
«Я вам сердечно признателен, тетушка! — лис ей ответил. —
Этого я не забуду! Но больше всего, я надеюсь,
Сила моей правоты мне поможет, и сметка, и ловкость».

 

С лисом всю ночь проводили друзья, заглушая
Мрачные мысли его оживленной беседой. Всех больше
Фрау Рюкенау забот проявила о нем: приказала
От головы до хвоста покороче остричь его, смазать
Грудь и живот его маслом и салом. И Рейнеке сразу
Сделался кругленьким, гладеньким, легким и скользким. При этом
Фрау Рюкенау сказала: «Обдумайте тактику вашу.
Слушайтесь прежде всего советов друзей искушенных:
Пейте побольше, но жидкость в себе задержите, а утром,
Выйдя на круг, выпускайте толково ее: свой пушистый
Хвост хорошенько смочив, хлестните волка по морде.
Если б еще по глазам его смазать — вот было б отлично:
Это затмит его взор и ухудшит его положенье,
Что вам и на руку будет. Нужно еще и трусливым
Вам притвориться сначала, пустившись бежать против ветра.
Бросится он догонять вас — пыль поднимите, забейте
Смесью песка и помета глаза ему, и отскочите
В сторону, и наблюдайте: он станет, глаза протирая, —
Случая не упускайте — едкою жидкостью вашей
Смажьте глаза ему снова, и он совершенно ослепнет,
Соображенья лишится — и будет за вами победа.
Ну, а теперь вы немного поспите, мой милый племянник;
Мы вас разбудим. Слова чудотворной молитвы над вами '
Я прочитаю сейчас— и они укрепят вас». Мартышка
Руку ему возложила на голову и возгласила:
«Онзелоп онвол сузёбупо патиде рвдпен мавотэ»2.
«Ну, в добрый час! Вы теперь спасены», — Рюкенау сказала,
Гримбарт за ней повторил, и они его спать уложили.
Спал он спокойно. А чуть только солнце взошло, как явился
С выдрою в паре барсук, будить и приветствовать лиса.
«Доброго утра! Пора приготовиться!» Юный утенок
Был ему выдрой заботливо подан с такими словами:
«Кушайте, братец! Для вас он добыт. Уж пришлось мне попрыгать
У гюнебортской плотины. Приятного вам аппетита!»

 

«Очень хороший почин! — ответил ей Рейнеке бодро. —
Как пред соблазном таким устоять? Да зачтется вам богом
Ваше вниманье ко мне!» С удовольствием съел он утенка,
Выпил изрядно и гордо пошел в окружении близких
Прямо на круг на песчаный, назначенный для поединка3.
 
 
  • 1. Драться мы будем друг с другом. — Обвинитель имел право отклонить просьбу обвиняемого об отсрочке и требовать немедленного решения дела поединком.
  • 2. Читать надо в обратном порядке, начиная с конца последнего слова — тогда проявится смысл строки: «Это вам не повредит, а попу безусловно полезно».
  • 3. Прямо на круг на песчаный, назначенный для поединка. — По саксонскому и швабскому обычаям, противники являлись на арену в сопровождении друзей, духовных лиц и свидетелей; после присяги и причастия обвинитель, а вслед за ним обвиняемый вступали на усыпанный песком или соломой круг. Если побежденным оказывался обвиняемый, он приговаривался к наказанию за то преступление, в котором обвинялся; если он побеждал, тотчас же торжественно провозглашалось его оправдание. Любопытно, что допускался также поединок мужчины с женщиной, но, для уравнения шансов, первый должен был стоять по пояс в яме.
(На сенсорных экранах страницы можно листать)