Песнь Десятая

«О, мой король благородный! — сказал краснобай хитроумный. —
Дайте мне, мой государь, пред моими друзьями поведать
О драгоценностях редких, что вам предназначены были.
Пусть не дошли они к вам, но бывает похвально желанье».
«Ну, говори, — согласился король, — да смотри, покороче!»

 

«Все миновало: и счастье и честь! — так начал печально
Рейнеке. — Первым среди драгоценных изделий был перстень.
Я его Бэллину дал, поручив передать государю.
Из благородного золота отлит был перстень старинный
И удивительным образом собран. Как он блистал бы
В личной сокровищнице моего короля-государя!
Тыльную сторону перстня, что самого пальца касалась,
Всю испещрил письменами гравер и залил их эмалью:
Те письмена составляли три слова еврейских с особым,
Тайным значеньем. У нас их никто б не прочел и не понял.
В них только Абрион, мастер из Трира, сумел разобраться.
Это — ученый еврей, что все языки и наречья
От Пуату до степей Люнебургских1 постиг в совершенстве.
В травах же и в драгоценных камнях он знаток несравненный.

 

Перстень мой он осмотрел и сказал мне: «Волшебные свойства
Заключены в нем. Слова гравировки — три имени древних2,
Нам принесенные благочестивейшим Сифбм из рая,
Где он елей милосердья разыскивал. Кто этот перстень
Носит на пальце — от всяких опасностей в жизни избавлен:
Громы и молнии и колдовство перед перстнем бессильны».
Далее мастер открыл мне, что в книгах он вычитал, будто
Перстень носящий на пальце — и в самую лютую стужу
Не замерзает и мирно преклоннейших лет достигает.
Вправлен был камень в тот перстень — яркий, редчайший карбункул.
Вспыхивал он в темноте и все озарял в окруженье.
Много скрывал он таинственных сил: исцелял от болезней.
Кто прикасался к нему, избавлялся от всяких недугов
И от скорбей, и не властен он был над одной только смертью.
Мастер открыл мне и прочие силы чудесного камня:
Странствовать может повсюду счастливый его обладатель —
И ни воды, ни огня не бояться, ни плена, ни козней,
И не потерпит вреда от любых покушений он вражьих.
Стоит ему на карбункул взглянуть натощак перед битвой —
Справится с сотней противников он. Благородный тот камень
Силы лишает все яды и все вредоносные соки.
Он укрощает и ненависть: кто обладателя камня
Вдруг невзлюбил бы, тот вскоре к нему б изменил отношенье.

 

Кто перечислит все свойства того чудотворного перстня,
Что, меж сокровищ отцовских найдя, предназначил я сразу
И отослал королю! Я-то сам понимал ведь отлично,
Что недостоин такой драгоценности, что, как я думал,
Ею владеть лишь единственный вправе: кто всех благородней,
Тот, на ком зиждется всякое благополучие наше.
а, я мечтал охранить его жизнь от печалей и бедствий!

 

Должен был также Бэллин-баран поднести королеве
Гребень и зеркало, чтобы она обо мне вспоминала.
Я для забавы их как-то извлек из отцовского клада,
Произведений искусства изящнее не было в мире.
Ах, как жена любовалась на них, получить их мечтая!
Так никогда б не прельстили ее все земные богатства.
Мы из-за этого ссорились даже, но я не сдавался.
С самыми лучшими чувствами презентовал я недавно
Зеркало это и гребень своей госпоже-королеве,
Что оказала так много мне благодеяний, так часто
Словом своим благосклонным меня из беды выручала.
Блеск благородства и знатность ее добродетель венчает,
Род ее древний себя проявляет в словах и в поступках,
Вот кто достоин был гребня и зеркала! Но, к сожаленью,
Ей не пришлось их увидеть — они ведь погибли навеки!

 

Гребень я вам опишу. Художник избрал для изделья
Кости пантеры — останки того благородного зверя,
Что обитает меж кущами рая и чащей индийской.
Шкура ее многоцветна, пестра, и приятнейший запах
Распространяет она, а поэтому звери обычно
Любят бродить по тропам, по которым проходят пантеры,
Ибо тот запах целебен для каждого зверя, что каждый
Чувствует, что общепризнано. Значит, из кости пантерьей
Выточен был с удивительным тщаньем тот гребень изящный.
Невыразимой его белизне серебро уступало,
Благоуханием превосходил он корицу, гвоздику!
Знайте, что запах пантеры по смерти ее проникает
В кости — и, не выдыхаясь, он им сообщает нетленность.
Всякую хворь изгоняет он, лечит от всякой отравы.

 

Спинку высокую гребня украсил прекрасный орнамент:
Очень изящные переплетения лоз виноградных —
Золото с алой и синей эмалью. На среднем же поле
Изображен был искусно рассказ о Парисе троянском:
Как он увидел трех женщин божественных возле колодца,
Трех знаменитых соперниц: Палладу, Юнону, Венеру;
Как у них спор из-за яблока шел золотого: считалось
Яблоко общим, но каждая лично владеть им хотела.
Спорили — и сговорились: Парис это яблоко должен
Той присудить из богинь, кто окажется самой прекрасной.

 

Юноша вдумчиво спорщиц осматривать стал, а Юнона
Так говорит: «Если яблоко мне ты отдашь и признаешь
Самой красивой меня, ты будешь всех смертных богаче».
«Нет, — возразила Паллада, — подумай: коль яблоко это
Мне ты присудишь, ты станешь могущественнейшим из смертных:
Имя твое упомянут — и всех оно в трепет повергнет».
Слово теперь за Венерою было: «Что — власть? Что — богатства?
Разве отец твой, Приам, не владыка троянский? А братья —
Гектор и прочие, — мало ль богаты и мало ль им власти?
Не охраняет ли Трою могучее войско? И мало ль
Вы покорили и близких и дальних земель и народов?
Если бы самой прекрасной меня ты признал, если б отдал
Яблоко мне, наслаждался б ты лучшим сокровищем в мире.
Это сокровище — женщина! Всех она краше, мудрее,
Вся — добродетель, и вся— благородство. Похвал ей не хватит!
Яблоко мне присуди — и супругой царя Менелая,
Кладом из кладов, Еленой Прекрасною ты овладеешь».

 

Отдал он яблоко это Венере, как самой красивой,
И помогла ему вскоре Венера похитить гречанку, —
Стала жена Менелая женою троянца Париса.
Изображен был резьбой барельефной весь миф посредине
И окружен был щитками, в которые с редким искусством
Вписано было и все изложенье бессмертной легенды…

 

Слушайте дальше о зеркале. Было оно не стеклянным —
Место стекла занимал в нем берилл чистоты небывалой!
Что бы и где бы ни происходило, днем или ночью, —
Зеркало все отражало! А если какой недостаток
Есть на лице у кого-нибудь — хоть бы в глазу небольшое
Пятнышко, что ли, — взглянуть в это зеркало стоит — и тут же
Всякое пятнышко иль бородавка бесследно исчезнут.
Что ж удивляться, коль так я горюю об этой пропаже?
Зеркало вправлено в раму редчайшей древесной породы:
Дерево это — сетим, и прочно и видом роскошно.
Черви не точат его, и недаром же золота выше
Ценится дерево это. С ним черный эбен лишь поспорит.
Вот почему из него (при Кромпарде-царе это было3)
Мастер-искусник коня смастерил исключительных качеств:
Ровно за час уносил седока этот конь деревянный
На сто и более миль! Я подробностей, правда, не знаю —
Знаю одно, что подобных коней на земле не бывало…

 

К зеркалу я возвращаюсь. Была его рама овальной, —
Фут — ширина, полтора — высота, вся покрыта резьбою:
Дивной работы картинки! Как водится, было под каждой
Золотом к ней объясненье написано. Эти сюжеты
Вкратце я вам расскажу. О завистливой лошади — первый:
В беге однажды решила она состязаться с оленем,
Но, от него очень скоро отстав, огорчилась ужасно.
Тут же она к пастуху поспешила с таким предложеньем:
«Счастье свое ты найдешь, но меня ты послушаться должен:
Живо садись на меня — и в тот лес мы с тобою помчимся,
Скрылся там крупный олень, — подумай, какая добыча!
Мясо, и мех, и рога ты продашь за большущие деньги!
Живо! Поскачем!» — «Попробовать можно», — пастух отвечает.
Сразу садится верхом, и в лес они оба несутся.
Вскоре они замечают оленя — и следом вдогонку
Мчатся за ним во весь дух, но олень оставляет их сзади.
Выбилась лошадь из сил и так говорит человеку:
«Слезь. Я устала. Нужна мне какая-нибудь передышка».
«Нет, — возразил человек, — ты обязана мне подчиняться.
Шпоры мои ты узнаешь! Сама навязала мне скачку, —
Значит, скачи!» Так всадник себе подчинил эту лошадь.
Видите, так и всегда наказуются те, кто готовы
Мучиться сами, чтоб только другой пострадал еще больше.

 

Слушайте дальше об изображеньях на раме зеркальной:
У одного богача служили осел и собака.
Эта собака, конечно, была фавориткой хозяйской:
С ним за его же столом сидела она, и питалась
Рыбой и мясом, и даже спала у него на коленях.
Лучшим куском благодетель ее баловал, а собака
Мило виляла хвостом перед ним и усердно лизалась.

 

Болдевин видел удачу собаки — и в сердце ослином
Горечь все больше кипела: «Подумал бы только хозяин:
Что он так возится с этой ленивой, никчемною тварью!
Та перед ним только скачет и руки и бороду лижет,
Мне же приходится вечно работать, таскаться с мешками!
Пусть он с пятью иль с десятком собак попытается сделать
Даже и за год все то, что я успеваю за месяц!
Чем только эту подлизу не кормят! А мне — лишь солома.
Сплю я на голой земле, а когда меня гонят с поклажей
Или верхом на мне едут, еще надо мной же смеются.
Хватит! Я понял, чем надо заслуживать милость хозяев!»

 

Только подумал он это, хозяин ему повстречался.
Хвост осел тут задрал, вскочил на дыбы, и запрыгал
Перед хозяином он с неистовым визгом и ревом,
Бороду начал лизать ему, мордой к щеке прижиматься
Стал на собачий манер, — набил ему несколько шишек.
В страхе пустился хозяин бежать и кричит: «Он взбесился!
Люди! Убейте осла!» Хватил тут хороших побоев,
Слугами в стойло был загнан осел — и ослом он остался.

 

Есть и поныне такие в ослиной породе: их мучит
Зависть к чужому успеху, а сами — ничем остаются.
Стоит, однако, им выскочить в крезы, получится то же,
Что со свиньей, хлебающей ложкой бульон из тарелки.
Именно так, и не лучше. Раз ты осел, то таскаться
Должен с мешками, питаться репейником, спать на соломе.
Станешь иначе с ослом обращаться — его не исправишь.
у, а дорвется до власти осел — тут пишите пропало:
Было б ослам хорошо — плевать им на общее благо!

 

Знайте еще, государь мой (но только бы не был вам в тягость
Долгий мой разговор), что на раме зеркальной прекрасно
Изображалось резьбой и описано было подробно,
Как мой отец и кот Гинце союз меж собой заключили —
Вместе искать приключений, и свято поклялись друг друга
Храбро в беде выручать, и делиться любою добычей.
Только отправились в путь, навстречу — вблизи от дороги —
Едут с борзыми охотники. Гинце заметил ехидно:
«Добрый совет — нам и в пост мясоед!» Мой старик отвечает:
«Может быть, вас удивит, но я сам этих добрых советов
Полную сумку припас. Не лучше ль нам помнить о клятве:
Стойко держаться друг друга в опасности! Это важнее».
Гинце ему отвечает: «Что бы сейчас ни случилось,
Средство одно мне известно, — к нему я прибегнуть намерен»,
Так он сказал и на дерево тут же прыгнул проворно,
Чтобы спастись от собак самому, а товарища бросил.
В страхе застыл мой отец, охотники — ближе, а Гинце
Сверху мурлычет: «Ну, дядюшка, как там дела? Не пора ли
Сумку открыть и в запасе советов найти наилучший?»
Тут затрубили охотники в рог, изготовясь к облаве,
Бросился в бегство отец мой, с лаем борзые помчались,
Потом от страха отец исходил, и несло его часто:
Этим свой вес облегчил он — и спасся от вражьей погни.

 

Подло, как видите, предал его этот родственник близкий,
Коему так он доверился. Дело ведь жизни касалось:
Очень уж резвыми были собаки, и, если б не вспомнил
Вовремя он о норе незаметной, все кончено было б.
В эту нору он юркнул — и врагам потому не достался.
В деле с отцом моим Гинце себя показал! Но немало
Фруктов подобных коту. Я таких уважать неспособен.
Наполовину простил я кота, но ведь что-то осталось!
Запечатлел это резчик на раме в картинке и в тексте…
 
Там же картинка была с характерной проделкою волка.
Видно по ней, как умеет он быть за добро благодарным:
Как-то нашел на лугу он обглоданный труп лошадиный, —
С голоду даже на кости набросился жадно, и сразу
Острая крупная кость поперек его горла застряла.
Был он в испуге большом и действительно мучился очень.
Он рассылает гонцов — созывает на помощь хирургов,
Но ни один не помог ему лекарь, хоть очень большое
Вознаграждение он предлагал. Наконец, длинноногий,
В красном берете, явился журавль4. Больной умоляет:
«Доктор, спасите меня! Извлеките из горла скорее
Эту проклятую кость, торговаться я с вами не стану!»

 

Вот и поверил журавль обещанью, свой клюв с головою
В пасть пациента засунул и вытащил кость очень ловко.
«Ой, как мне больно! — завыл пациент. — Повредил ты мне горло!
Так уж на сей раз и быть, но впредь осторожней работай.
Будь кто другой, а не ты, поплатился бы он за небрежность».
«Что вы?! — журавль возразил. — Успокойтесь, теперь вы здоровы.
Честно я свой гонорар заслужил — оказал я вам помощь».
Волк возмутился: «Видали нахала? Он требует платы
За причиненный мне вред! Ты забыл, что огромную милость
Сам я тебе оказал: ведь клюв твой с пустою башкою
В пасти моей находился, я мог бы тебя обезглавить,
Но пощадил! А не ты ль причинил мне страданье, бездельник!
Вознаграждение, собственно, мне бы скорей причиталось».
Часто мошенники именно так за услуги и платят.

 

Эти истории вместе с другими, а также виньетки
Тонкой, искусной резьбы, как и надписи к ним золотые,
Сплошь украшали зеркальную раму. Я слишком ничтожен,
Столь драгоценною вещью владеть недостоин и думал:
Препроводив эту редкость моей госпоже-королеве,
Благоговенье свое докажу пред четой августейшей.
Как огорчил своих деток я, мальчиков милых, отправив
Зеркало из дому! Любо им было пред ним порезвиться,
Понаблюдать, как болтаются хвостики сзади, смеяться
Мордочкам славным своим и забавные рожицы корчить.
Ах, не предвидел я смерти честного Лямпе, вручая
Только на веру ему, как и Бэллину, эти богатства!
Лицами очень надежными я ведь считал их обоих,
Лучших друзей, мне казалось, иметь никогда я не буду.
Горе убийце! Я выясню, кто драгоценности спрятал:
Раньше иль позже — преступник бывает всегда обнаружен.
Может быть, даже кой-кто, в кругу тут стоящий, укажет,
Где драгоценности скрыты, как Лямпе убит был несчастный.

 

Видите ль, мой государь, ежедневно пред вами проходит
Столько серьезнейших дел, — обо всем вы не можете помнить.
Но не хранится ли в памяти вашей большая услуга,
Что оказал на этом же месте отец мой покойный
Вашему некогда5? Ваш тяжело заболел в это время,
Мой сохранил ему жизнь! А вы, государь, говорите,
Будто ни я, ни отец мой заслуг не имели пред вами!
С вашего соизволенья осмелюсь напомнить: отец мой
Был при вашем отце-государе в чести и в почете,
Как многоопытный медик: умел по урине больного
Определить и болезнь и лечение он, помогая природе.
Глаз ли болит, иль другой деликатнейший орган — отлично
Все исцелял он. Все рвотные средства он знал, а к тому же
Был и дантистом: шутя, он выдергивал зубы больные.
Не удивительно, если забыли вы это: в ту зиму
Три только года вам было. Слег ваш отец от какой-то
Внутренней боли— да так, что его уж носить приходилось.
Распорядился врачей он созвать отовсюду и даже
Римских светил медицинских, но все от него отказались.
Тут, наконец, он позвал моего старика, и отец мой
Определил, осмотрев государя, недуг тот опасный.
 
Очень расстроился он и сказал: «Государь мой, король мой!
Как бы охотно расстался я с собственной жизнью, когда бы
Мог этим вашу спасти! Но вашу урину в стакане
Мне посмотреть разрешите». Король указанье исполнил,
Жалуясь тут же отцу, что ему с каждым часом все хуже.
Изображалось на зеркале, как ваш отец, словно чудом,
Тут же и был исцелен. Старик мой решительно очень
Вашему так заявил: «Если быть вы хотите здоровым,
Съесть вам придется немедленно волчью печенку6, но только
От роду волку должно быть не меньше семи. Не забудьте:
Жизнь драгоценная ваша в опасности — так не скупитесь!
В вашу мочу выделяется кровь, поскорее решайтесь!»

 

Волк, находившийся тут же, от этого не был в восторге.
Но соизволил отец ваш к нему обратиться: «Надеюсь,
В печени вашей вы мне не откажете, сударь, поскольку
Дело касается жизни моей». А волк отвечает:
«Мне и пяти не исполнилось, — печень моя бесполезна!»
«Вздор, болтовня! — возразил мой отец. — Это вам не помеха:
Сам я по печени все и увижу!» С места на кухню
Волк был отправлен, а печень вполне оказалась пригодной.
Тут же и съел ваш отец эту волчью печенку — и тотчас
Кончились все его боли, тяжелый недуг прекратился.
Щедро отец ваш отца моего наградил, и отныне
Должен был двор величать его доктором — и не иначе.

 

С правой руки королевской отец мой с тех пор находился,
И королем отличён был (я это доподлинно знаю)
Пряжкою он золотой и бархатным алым беретом,
С правом носить их пред всеми баронами, чтоб воздавали
Все ему высшие почести. С сыном его, к сожаленью,
Вовсе не так обращаются и об отцовских заслугах
Тоже не очень-то помнят. А вот плуты и хулиганы,
Что о своей лишь наживе пекутся, — возвышены ныне!
Но отдувается кто же за них? Беднота, как обычно!
Мудрость, законность—в отставке! Вельможами стали лакеи.
Стоит же выскочке власть получить и могущество, — лупит
Всех без разбора и думать не хочет, кем был он недавно.
Он об одном только помнит: на каждой игре наживаться!
Много вкруг подлинно знатных найдется подобного сброда.
Просьб и не слушают, если прошенье свое подношеньем
Не подкрепишь. А прикажут наведаться — значит: «Во-первых,
Нужно добавить, додать —во-вторых, а в-третьих — дополнить».

 

Все эти жадные волки себя обеспечивать любят
Лучшим кусочком, а чуть для спасения жизни монарха
Им пустяком поступиться предложат, — увиливать станут.
Ведь отказался же волк послужить королю и печенкой!
Что там печенка! Скажу откровенно: умри хоть бы двадцать
Этих волков, чтобы только подольше и в добром здоровье
Жил наш король обожаемый вместе с дражайшей супругой, —
Плакать не стану: червивое семя — паршивое племя!..
То, что в младенчестве вашем случилось, то вами забыто,
Я же так ясно все помню, как будто вчера это было.
Изображен этот случай на раме зеркальной, согласно
Воле отца. Сколько было там золота и самоцветов!
Где мое зеркало? Если б узнать, — мне и жизни не жалко!»

 

«Рейнеке, — молвил король, наконец, — ты достаточно много
Здесь разглагольствовал, — слушал я, слушал, и в общем — понятно.
Если и был твой отец столь заметной фигурой и столько
Пользы принес он двору, то ведь этому — давность большая.
Дел его сам я не помню, да ни от кого и не слышал.
Но ведь о ваших проделках, напротив, я слышу так часто.
Вечно вы в чем-то замешаны, вечно о вас разговоры.
Может быть, тут и поклепы и старые сплетни, однако
Рад бы хоть раз я услышать о вас и хорошее тоже…»

 

«Мой повелитель, — воскликнул тут Рейнеке, — но соизвольте
Мне разрешить объясниться, — я этим задет за живое!
Я ль вам не делал добра? Говорю не в укор вам, конечно, —
Боже меня упаси! Я же сам сознаю, что обязан
Делать для вас, разумеется, все, что я в силах. Надеюсь,
Вы не забыли того эпизода, как с волком однажды
Мы затравили свинью и, как она там ни визжала,
Все же загрызли ее. Тут вы подошли и печально
Нам сообщили, что следует ваша супруга за вами, —
Оба, мол, голодны вы и что, если б из нашей добычи
Выделить хоть бы толику и вам, это б вас поддержало.
Изегрим что-то там вроде «пожалуйста» в бороду буркнул,
Но до чего же невнятно! Я же сказал не колеблясь:
«Мой государь! И на сотню свиней вы имеете право.
Кто из нас должен делить?» И вы указали на волка.
Изегрим, очень девольный, делил, как обычно он делит,
То есть бессовестно: вам оторвал четвертиночку точно,
Вашей супруге — другую, сам ухватил половину,
Стал пожирать ее жадно, а мне уделить соизволил
Уши и рыло, а также пол-легкого. Все остальное
Он приберег для себя. Вы были тому очевидцем.
Мало он тут проявил благородства — вам это известно.
Долю свою вы изволили съесть, но я видел отлично —
Вы не насытились. Изегрим, видеть того не желая,
Сам продолжал себе чавкать, а вам не поднес ни кусочка.
Тут уж вы собственной лапой огрели его по затылку,
Шкуру содрали с башки, и он с окровавленной плешью,
С шишками бросился прочь, завывая от боли жестокой.
Вы ему крикнули вслед: «Возвратись! Научись хоть приличью!
Впредь ты со мной по-иному делись, а не то — пожалеешь!
Ну, а теперь убирайся, — еды раздобудь нам живее!»
«Мой государь, — я сказал, — если так, то я сбегаю с волком —
Кое-чего раздобуду!» Одобрили вы предложенье.
Изегрим плохо держался: кровоточил он все время,
Стонами мне надоел, я его подгонял, и мы вместе
Вскоре поймали теленка — ваше любимое блюдо.
Жирненьким был он, и вы, рассмеявшись, сказали мне много
Лестных, приветливых слов: со мною, по вашему мненью,
Двор не пропал бы. Теленка вы мне разделить поручили, —
Я же сказал: «Причитается вам, государь, половина,
А королеве — другая. Все, что внутри этой тушки:
Легкие, сердце и печень — принадлежит вашим детям.
Ножки возьму я себе, — любитель я ножек телячьих.
Самое вкусное — голову — я оставляю для волка».

 

Тут вы спросить соизволили: «Где, у кого ты учился
Чисто придворной манере добычу делить? Интересно!»
Я вам ответил: «Учитель мой — рядом: этот вот самый,
С плешью кровавой. Признаться, открыл он глаза мне сегодня.
В точности я подмечал, как он утром делил поросенка —
И в совершенстве постиг всю премудрость подобной дележки:
Мне — что бычок, что хрячок — поделю безошибочно точно».

 

Волку досталось и сраму тогда и страданий за жадность!
Много таких наберется! Сожрут и плоды урожая
В самых цветущих поместьях и всех поселян без остатка,
Всякое благополучье они беспощадно разрушат.
Горе несчастной стране, что вскормила подобных уродов!..

 

Так, государь мой, не раз я оказывал вам уваженье.
Все, что имею теперь, что наживу я в дальнейшем,
Все это вам с королевой охотно я предназначаю:
Мало иль много, но вам, разумеется, — львиная доля.
Вспомните только свинью и теленка, и станет вам ясно,
В ком настоящая преданность, может ли в этом сравниться
Изегрим с Рейнеке. Но, к сожаленью, в чести и в почете
Волк остается, как главный лесничий, и всех притесняет.
Мало заботясь о ваших доходах, он очень усердно
Приумножает свои. Ну, конечно же, с Брауном вместе
И верховодит он всем. А Рейнеке слушают мало.

 

Да, государь! Это так! Очернили меня, и податься
Некуда. Надо пройти через это, но вот мое слово:
Кто обвинить меня может, пускай предъявляет улики,
Выставит верных свидетелей и пред судом поручится
Всем достоянием, ухом и духом, коль он проиграет;
Тем же и я со своей стороны поручусь. По закону
Так установлено — так и должно быть. И самое дело,
Как бы оно ни решилось, должно быть разобрано честно,
В строго законном порядке. Я этого требовать вправе!»

 

«Так иль иначе, — заметил король, — на пути правосудья
Ставить рогатки я не собираюсь, — мне это противно!
Все ж велико подозренье, что ты — соучастник убийства
Честного Лямпе! Я нежно к нему был привязан, и больно
Думать, что нет его. Что пережил я, когда из котомки
Вынули вместо посланий кровавую голову зайца!
Бэллин, коварный попутчик его, был на месте покаран, —
Ты же теперь по закону в суде оправдаться попробуй.
Должен сказать, что лично я Рейнеке снова прощаю,
Ибо во всех критических случаях был он мне предан.
Если еще обвинитель найдется, мы слушать готовы:
Пусть при свидетелях неопороченных нам он предъявит
Иск в надлежащем порядке. Рейнеке здесь, он ответит!»

 

«О государь, — встрепенулся тут Рейнеке, — благодарю вас!
Каждому внемлете вы и над каждым равно распростерли
Благодеянье закона! Позвольте вас свято заверить,
Сколь я скорбел, отпуская Бэллина с Лямпе, — как будто
Что-то предчувствовал. Ах, ведь и сам я любил их сердечно!..»

 

Так, слово за словом ловко разделывал Рейнеке басни.
Все и развесили уши: сокровища так расписал он,
Так он солидно держался — казалось, все чистая правда.
Даже утешить пытались его, и король был обманут:
Очень король размечтался об этих вещах драгоценных.
К Рейнеке он обратился: «Ну, успокойтесь и с богом
В путь отправляйтесь. Ищите, сделайте все, что возможно;
Если нужна будет помощь моя, то я к вашим услугам».

 

«Милости вашей, — сказал ему Рейнеке, — я не забуду;
Ваши слова поднимают мой дух, подают мне надежду.
Вора карать и убийцу — верховное ваше призванье.
Дело покуда темно для меня, но должно проясниться:
Я с величайшим усердьем займусь им, и денно и нощно
Буду везде разъезжать, и толково опрашивать встречных.
Если сокровища я обнаружу, но буду не в силах
Самостоятельно их отобрать, мне придется, конечно,
Помощи вашей просить, — и тогда я с помехами справлюсь.
Если я ценности благополучно доставлю вам, значит
Будет мой труд, наконец, награжден и доказана верность».

 

Слушал все это охотно король и во всем соглашался
С Рейнеке-лисом, который сплел эту ложь так искусно.
Лжи его, впрочем, поверили все — и он снова свободно
Мог отправляться без всякого спроса, куда бы ни вздумал.

 

Изегрим лишь не сдержался и проскрежетал с раздраженьем:
«Так, государь! Вы опять поверили вору, что дважды,
Трижды уже обманул вас? Ну, как же нам диву не даться?
Что ж, вы не видите: плут обошел вас, всех нас опорочив!
Правды он в жизни не скажет и все только врет беспардонно!
Нет, от меня так легко не уйдет он! Вы убедитесь,
Что он за лживый прохвост! Известны мне три преступленья,
Им совершенные, — он не уйдет, хоть бы дракой запахло!
Тут о свидетелях был разговор, но какая в них польза?
Пусть и найдутся и до ночи самой дают показанья,
Проку от них нам не будет: он все повернет, как захочет.
Часто свидетелей выставить трудно — так что же, преступник
Может и дальше свершать преступленья? Да кто же решится
Слово сказать? Он всех оплюет и утопит!
Сами вы, близкие ваши и все мы на этом нагрелись.
Нет, уж теперь я схвачу его, — не улизнет, не спасется, —
Я его буду по-свойски судить! Берегись ты, мерзавец!»
 
 
  • 1. От Пуату до степей Люнебургских… — Ошибка Гете: в средневековом эпосе не Пуату, а Пётрау, люнебургская деревня. Ирония и состоит в том, что это расстояние составляет всего лишь несколько миль
  • 2. Три имени древних, // Нам принесенные благочестивейшим Сифом из рая, // Где он елей милосердья разыскивал. — Легенда рассказывает, что Сифа послал в рай его отец Адам за утраченным елеем милосердия. Елей он не получил, но ему были даны три семени райских деревьев; из одного выросло дерево, пошедшее на изготовление креста, на котором распяли Иисуса.
  • 3. При Кромпарде царе это было… — Намек на роман XIII века «Клеомад, сын Кромпарта», написанный менестрелем Адене (Адамом) ле Руа.
  • 4. В красном берете, явился журавль . — Красный цвет был в средние века цветом медицинской науки.
  • 5. Но не хранится ли в памяти вашей большая услуга… — История болезни льва, рассказываемая далее Рейнеке, — первичное ядро эпоса. Только у Гете речь идет о болезни отца нынешнего короля, тогда как в ранних вариантах поэмы болен сам царствующий монарх и действие развивается вокруг этого события.
  • 6. Съесть вам придется немедленно волчью печенку. — Волчья печенка считалась в средние века лекарством от всех болезней; еще в XVIII веке эта «панацея» продавалась в германских аптеках.
(На сенсорных экранах страницы можно листать)