Песнь Четвертая

Искать в интернет-магазинах:
Чуть при дворе пронеслось, что действительно Рейнеке прибыл,
Все побежали взглянуть на него, от велика до мала,
Редко — с сочувствием: зуб на него большинство ведь имело!
Рейнеке этому, впрочем, не придал большого значенья
Иль притворялся, когда проходил, с вызывающим видом,
Очень картинно с Гримбартом через дворцовую площадь.
Он и вошел независимо, смело, как будто законный
Сын королевский, ничем никогда незапятнанный в жизни.
Так во дворце перед Нобелем, пред королем, и предстал он,
Стоя меж прочих баронов. Выдержкой он отличался!

 

«Милостивейший король, государь мой, — так Рейнеке начал,-
Вы благородный, великий, средь знатных и доблестных — первый.
Вас и прошу я поэтому о благосклонном вниманье:
Более преданных слуг, чем я, никогда не имела
Ваша монаршая милость. Смею вас в этом заверить.
Многие здесь, при дворе, меня потому лишь и травят.
Мог бы я вашего расположенья лишиться, когда бы
Верили вы клевете моих недругов, что им и нужно.
К счастью, вникать самолично вы любите в каждое дело,
Жалобу выслушав и оправданье заслушав. И как бы
Я за спиною ни был оболган, я все же спокоен:
Верность моя вам известна, она — причина интригам…»

 

Крикнул король: «Молчать! Краснобайство и лесть не помогут!
Ваша преступность ясна, и ждет вас достойная кара.
Мир соблюдали вы? Мир, дарованный мною животным?
Клятвенный мир? Вот петух. Где же дети его? И не вы ли,
Лживый, презренный злодей, все потомство его потаскали?!
Преданность вашу вы мне доказать, вероятно, хотели
Тем, что мой сан оскорбляли, увечили слуг моих верных?
Гинце несчастный здоровье свое потерял, и, как видно,
Тяжко израненный Браун не скоро страдать перестанет!
Больше отчитывать вас не хочу: обвинителей много,
Куча доказанных дел! Оправдаться едва ль вам удастся!..»

 

«Мне ли за это, король справедливый, нести наказанье? —
Рейнеке-лис отвечал. — Виноват ли я в том, что вернулся
Браун с ободранным теменем? Сам он решился нахально
Меду наесться у плотника. Если ему так влетело
От вахлаков-поселян, — где его богатырская сила?
Если над ним потешались, пока он не бросился в воду.
Мог же он, доблестный муж, за позор отплатить им достойно.
Взять бы и Гинце-кота: уж не я ль его принял с почетом?
Чем бог послал угостил, но он воровством соблазнился:
Ночью к патеру в дом, не внимая моим увещаньям,
Все-таки влез он — и там кой-какую имел неприятность.
Должен ли я отвечать за глупое их поведенье?
Это могло бы унизить достоинство вашей короны.
Впрочем, вольны поступить вы со мной, государь, как угодно.
Дело хоть ясно, однако по усмотренью решайте:
Милуйте или казните, — на то высочайшая воля.
Сварят меня иль изжарят, иль ослепят, иль повесят,
Иль обезглавят меня, — ах, пусть уже будет, что будет!
Все мы во власти у вас, все — в вашей державной деснице.
Вы монарх всемогущий, — как слабому с вами бороться?
Если угодно — казните, но что вам от этого пользы?
Что суждено, да свершится, — на суд я честно явился…»

 

Бэллин-баран тут напомнил: «Пора начинать заседанье».
Изегрим-волк подошел, окруженный роднёю, кот Гинце,
Браун-медведь да и множество прочих зверей и животных:
Болдевин был там— осел, и Лямпе— знакомый нам заяц;
Дог, по имени Рин, и Вакерлос, бойкая шавка;
Гермен-козел вместе с козочкой Метке, и белка, и ласка,
И горностай. Пожаловал бык, да и лошадь явилась.
Были, конечно, представлены и обитатели чащи:
Серна пришла и олень, и Бокерт-бобер, и куница,
Кролик и дикий кабан, и каждый вперед пробивался.
Бартольд-аист, и Лютке-журавль, и союшка Маркарт
Тоже слетелись на суд. Явилась и уточка Тибке,
Альгейд-гусыня и много других, потерпевших от лиса.
Геннинг, петух безутешный, с последним остатком семейства
Плакал и охал по-прежнему. Не было счету пернатым.
Столько зверей там сошлось, что всех и назвать невозможно.
Все ополчились на лиса. Каждый своим показаньем
Жаждал его уличить и законное видеть возмездье.
Все короля обступили, держали громовые речи.
Иск громоздился на иск, к заведенным делам добавлялось
Множество новых. Такого количества жалоб не слушал
Суд королевский еще никогда ни в одном заседанье!
Рейнеке, тут же присутствуя, стал защищаться искусно:
Дай только слово ему— и сейчас в оправданье польется
Красноречивый поток, столь похожий на чистую правду!
Все он умел опровергнуть и все доказать, что угодно.
Слушаешь — диву даешься: выходит, что он не виновен, —
Сам обвинять очень многих он, собственно, более вправе!
Тут, наконец, поднимаются верные, честные лица
И, против Рейнеке выступив, снова его уличают.
Ясными стали его преступленья. Свершись, правосудье!
Единодушно вынес решенье совет королевский:
«Рейнеке-лис осуждается на смерть! Да будет на месте
Взят он и связан — и без проволочек публично повешен1,
Чтоб искупил он свои преступленья позорною смертью».

 

Рейнеке сам понимал, что все его козыри биты:
Не помогли ему хитрые речи! Король самолично
Текст огласил приговора, и Рейнеке взят был и связан:
Злостный преступник теперь уже видел конец свой позорный.

 

Только лишь он оказался связанным по приговору,
Засуетились враги, торопясь отвести его на смерть,
А потрясенные скорбью друзья его оцепенели.
Гримбарт, Мартын-обезьяна, вся клика лисовых присных,
Чуть не ропща, приняла приговор — и больше скорбела,
Чем ожидали: ведь Рейнеке был среди первых баронов,
А между тем он стоял, лишенный всех званий и чести,
Приговоренный к позорнейшей смерти! Ну, как же спокойно
Близким на это взирать? У короля отпросившись,
Все они без исключенья покинули двор торопливо.

 

Все же король пожалел, что так много его покидает
Рыцарей. Много у Рейнеке, значит, приспешников, если
Столько кругом возмущенных! Они от двора отвернулись.
И обратился король к одному из своих приближенных:
«Рейнеке сам негодяй, разумеется, но, коль подумать, —
Многих приверженцев лиса никем при дворе не заменишь!»

 

В это же самое время Изегрим, Браун и Гинце
Заняты были преступником2. Троице этой хотелось
Казни позорной предать их недруга собственноручно.
Вывели спешно его и погнали к лобному месту.
Гинце-кот, обозленный, в пути обращается к волку:
«Вспомните, сударь мой Изегрим, как в свое время старался
Рейнеке (прямо из шкуры он лез), чтобы вашего брата
Видеть повешенным! И ведь добился! И как, торжествуя,
Вел он его! Постарайтесь же с ним расквитаться за брата!
Вспомните, сударь мой, Браун, и вы, как он подло вас предал, —
Выдал вас Рюстефилю и грубой, взбешённой ораве
Баб, мужиков — на побои жестокие и на увечье,
И — ко всему — на позор, о котором трубят повсеместно!
Будем же бдительны! Больше сплоченности! Если б сегодня
Он улизнул иль смекалкой, иль каверзой спас бы он шкуру, —
Сладкого часа возмездья судьба не пошлет нам вторично.
Нужно скорей рассчитаться с мерзавцем за все, что он сделал!»

 

Волк отвечает: «Довольно болтать! Поскорее достаньте
Да понадежней веревку! Не будем длить его муки!»
Так вот о Рейнеке-лисе они по пути говорили.

 

Рейнеке слушал их молча, потом язычок развязал он:
«Столь ненавидя меня, так мечтая лишить меня жизни,
Даже не знаете вы, как покончить со мной! Удивляюсь!
Гинце по части веревки дал бы вам точную справку:
Сам на себе ведь ее испытал он, когда за мышами
К патеру в дом пришел, а ушел без большого почета.
Что-то вы, Изегрим с Брауном, очень, однако, спешите
Кума загнать на тот свет. А что, если вдруг не удастся?..»

 

В это же время король с господами придворными вместе
Встал, собираясь присутствовать при совершении казни.
К ним королева примкнула в сопровождении свиты.
Сзади валила толпа всех прочих — богатых и бедных, —
Все насладиться хотели зрелищем лисовой смерти.
Изегрим вел между тем разговоры с родными, с друзьями,
Он горячо убеждал их теснее друг с другом сомкнуться,
Глаз ни на миг не спускать, наблюдая за связанным лисом.
Все опасались: а вдруг убежать изловчится пройдоха!
Волк и жене своей тоже наказывал строго-престрого:
«Помни, смотри, наблюдай и держать помоги мне прохвоста.
Если теперь улизнет он, то солоно всем нам придется!»
Брауна волк подстрекал: «Ведь он же вас так опозорил!
Нынче вы с ним расплатиться можете даже с лихвою…
Гинце, вскарабкайтесь выше и закрепите веревку…
Браун, держите преступника, — я буду лестницу ставить.
Две-три минуты еще — и мы эту сволочь прикончим!»
«Ставьте-ка лестницу, — Браун ответил, — а я с ним управлюсь!..»

 

«Как вы, однако, стараетесь, — Рейнеке им заявляет, —
Ближнего вашего смерти предать! А ведь вам не мешало б
Стать на защиту его, помочь, посочувствовать в горе.
Я бы молил о пощаде, но вряд ли мне это поможет:
Изегрим так ненавидит меня, что жене приказал он
Крепче держать меня, чтобы удрать я не мог из-под петли.
Прошлое вспомнить бы ей— уж, конечно, вредить мне не стала б.
Если же этого не избежать, я просил бы закончить
Дело немедленно… Мучился так и отец мой сначала,
Ну, а потом все пошло очень быстро. Покойника, правда,
Толпы такие не провожали… Но если вы долго
Мучить меня собираетесь — это бессовестно будет!»
Браун не вытерпел: «Слышали наглую речь негодяя?
Ну-ка, повыше, повыше! Последний час его пробил!»

 

В ужасе Рейнеке думал: «О, как бы в беде этой страшной
Изобрести мне какой-нибудь новенький фортель удачный,
Чтобы король милосердно мне жизнь даровал и чтоб этой
Троице недругов злобных досталось и сраму и горя!
Надо смекнуть поскорее! Что может, то пусть поможет!
Дело о жизни идет, ведь петля на шее! Где выход?
Все поднялось на меня: король не на шутку разгневан,
Все друзья удалились, а недруги неумолимы.
Редко я делал добро, не питал, признаюсь, уваженья
Ни к королевской власти, ни к мудрым советникам трона.
Я провинился во многом, но все-таки был я уверен,
Что от беды увернусь… Ах, только бы слова добиться, —
Знаю— повешен не буду! Я не теряю надежды…»

 

Он уже с лестницы вдруг решил обратиться к народу:
«Смерть свою вижу я прямо в лицо. От нее не укроюсь.
Бее же, пока не покинул я землю, спешу обратиться
С просьбой самою скромной ко всем, кто здесь меня слышит:
Хочется мне перед вами быть совершенно правдивым,
В этот последний мой час признаться вам чистосердечно,
Все рассказать до конца о своих преступлениях, чтобы
После ни в чем из того, что шито-крыто я сделал,
Кто-нибудь не оказался, господь упаси, обвиненным.
Много бедствий тем самым я предотвращу и надеюсь,
Всемилосердный господь зачтет мне мой добрый поступок…»

 

Многих разжалобил он. Говорили: «Пустячная просьба,
Да и отсрочка-то невелика …» Короля попросили —
Дал изволенье король. И сразу у Рейнеке снова
Тяжесть с души отлегла. В счастливый исход он поверил.
Пользуясь данной отсрочкой, речь он повел издалёка:
«Spiritus Domini3, ты помоги мне! Я в этом собранье
Не нахожу никого, кто не был бы мною обижен.
Будучи крохотным пащенком, чуть от груди отлученный,
Страстью обжорства влеком, очень рано шататься, я начал
Между ягнят и козлят, резвившихся около стада.
Было сперва мне приятно их милое блеянье слушать.
Дальше — сильней потянуло к лакомой пище, а вскоре
Я познакомился с ней: искусал как-то насмерть ягненка,
Вылизал кровь. Объеденье, скажу вам! Затем я прикончил
Трех молочных козляток и съел. И пошли упражненья:
Птиц я не миловал, будь это курица, гусь или утка, —
Где бы ни встретил! Даже в песок зарывал я немало
Жертв, которых съедать не имел охоты в то время.

 

Как-то зимою, на Рейне, — довольно давно это было, —
Изегрим встретился мне, — в кустах сторожил он добычу.
Стал он меня уверять, что я-де и он-де родные,
Даже и степень родства он мне точно исчислил по пальцам4.
Я согласился — и мы с ним союз заключили, поклявшись
Быть навсегда неразлучной, преданной, дружеской парой.
Мне, увы, эта дружба порядочный вред причинила!
Всю страну истоптали мы. Он воровал что побольше,
Я — что поменьше хватал. Уговор был — котел у нас общий.
Общим он не был: волк делил произвольно добычу, —
И половины я не получал. Но и хуже случалось!
Только теленочка он задерет иль добудет барашка,
Только застану его среди изобилия, жрущим
Козочку свежезарезанную иль козленка, который
Бьется в когтях у него, — он встречал меня, злобно ощерясь,
И прогонял, и тем самым мою он присваивал долю.
Вот оно так и велось, хотя б и попалась добыча
Самая крупная. Даже когда сообща мы, бывало,
Справимся, скажем, с быком иль разживемся коровой, —
Сразу жена его тут и семерка волчат прибегали,
Все на добычу бросались, меня от еды оттирая.
Хоть бы мне ребрышко перепадало! Разве уж только
Дочиста всё обглодают. И это терпеть приходилось.
Я тем не менее не голодал и тогда, слава богу.
Да, я питался тайком за счет богатейшего клада
Золота и серебра, что в очень надежном местечке
Некогда я схоронил. Хватило б надолго! Пожалуй,
Возом остатка не вывезешь даже и за десять возок…»

 

Насторожился король при упоминанье о кладе,
Весь потянулся вперед и сказал: «Но к вам он откуда?
Клад я имею в виду. Признавайтесь!..» А лис отвечает:
«Тайны я этой скрывать не намерен. Что мне за польза?
Взять я с собой ничего не могу ведь из этих сокровищ!
Если вы мне разрешите, я все расскажу вам подробно:
Надо же вывести это наружу. Клянусь, чем угодно,
Не в состоянии больше скрывать я столь важную тайну:
Это — похищенный клад! Сговорилась преступная клика
Вас, государь мой, убить! И не будь этот клад в свое время
Благоразумно похищен, — злодейство б, конечно, свершилось.
Милостивейший король! Вы учтите: от этого клада
Жизнь, благоденствие ваши зависели! Кража, к прискорбью,
Только отца моего повергла в несчастье и рано
В гроб свела, обрекла, может быть, и на вечные муки.
Но, государь мой, что было — то было для вашего блага!..»

 

Ошеломленная, слушала страшный рассказ королева,
Всю эту темную повесть о заговоре против мужа,
С предотвращенным убийством его и с таинственным кладом.
«Рейнеке! Мой вам совет: обдумайте все! Отправляясь
Ныне в царство небесное, душу свою облегчите.
Полную правду откройте, скажите ясней об убийстве!..»
Сам государь тут вмешался: «Я всех призываю к молчанью!
Рейнеке может спуститься. Пусть подойдет он поближе, —
Дело касается лично меня — и намерен я слушать…»

 

Рейнеке духом воспрял и успокоился сразу,
С лестницы живо спустился, к досаде всех недругов ярых,
Смело к чете подошел королевской, и тут они оба
Начали строгий допрос об этой истории темной.

 

Рейнеке-лис приготовился к новым чудовищным вракам:
«Только втереться бы в милость опять к венценосным супругам,
Только бы трюк мой удался, чтоб самому погубить мне
Лютых своих злопыхателей, на смерть меня уводивших,
Был бы от всяких опасностей я навсегда уж избавлен!
Счастье совсем неожиданно может мне улыбнуться, —
Чувствую только, что врать тут архибессовестно нужно».

 

Нетерпеливо допрос продолжала меж тем королева:
«Дайте нам ясно понять, как все это дело случилось.
Правду скажите, по совести, — душу свою облегчите!»
Рейнеке ей говорит: «Я все доложу вам охотно.
Мне все равно умирать, и тут уж ничем не поможешь.
Стоит ли мне свою душу обременять напоследок, —
Вечные муки себе уготавливать? Было бы глупо!
Лучше признаться во всем, хотя бы пришлось, к сожаленью,
Родственников дорогих и любимых друзей опорочить.
Ах, что поделаешь! Мне угрожают страдания ада!..»

 

Но самому королю от этих всех разговоров
Стало уж не по себе. Он спросил: «Говоришь ли ты правду?»
«Я, разумеется, грешник, но все, что поведал я, правда.
Лгать вам какой мне расчет, государь? Лишь на вечные муки
Сам бы себя я обрек. А вам ведь отлично известно:
Я осужден, я смерть свою вижу, — не время лукавить.
Мне ни кротость, ни дерзость— ничто мне уже не поможет!..»
Рейнеке вздрогнул при этом, казалось — он еле крепится.

 

И королева вздохнула: «Ах, бедный! Мне так его жалко!
Будьте к нему снисходительней, о господин мой, и взвесьте:
Сколько несчастий мы предотвратим по его показаньям!
Пусть — чем скорее, тем лучше — истории суть он изложит.
Всем прикажите молчать, чтоб мог говорить он свободно».

 

Распорядился король, и собрание шумное смолкло.
Рейнеке заговорил: «Если милости вашей угодно,
Слушайте, что я скажу. Хоть я никаких документов
Не предъявлю, но мое показанье правдиво и точно:
Заговор вам открывая, щадить никого я не буду…»
 
 
  • 1. Да будет на месте // Взят он и связан — и без проволочек публично повешен… — Повешение считалось более жестокой и позорной казнью, чем отсечение головы. Ночного вора вешали, дневному отрубали голову.
  • 2. Изегрим, Браун и ГинцеI/ Заняты были преступником. — Раннее немецкое средневековье не знает профессиональных палачей. Казнь над преступником совершали сами обвинители или младший судья.
  • 3. SpiritusDomini — дух господень (лат.).
  • 4. Даже и степень родства он мне точно исчислил по пальцам. — «Саксонское Зерцало» сообщает о семи степенях родства и ведет им счет от головы (муж и жена) к плечу, руке, предплечью, кисти и по суставам среднего пальца. Седьмая степень— ноготь среднего пальца. Изегрим считает «по пальцам» свое родство с Рейнеке, родство это, следовательно, довольно дальнее.
(На сенсорных экранах страницы можно листать)
Теги: