Вы здесь

16-95.

XVI История рассказывает, как Уленшпигель в одной деревне, Пейне,[23] помог больному ребенку сходить на стул, чем заслужил большую благодарность

Так это случилось однажды в Хильдесхейме. Явился туда как-то Уленшпигель и пришел на постоялый двор. Хозяин его в то время отсутствовал. Уленшпигеля здесь хорошо знали. Случилось, что в ту пору у хозяйки был болен ребенок. Вот Уленшпигель и спрашивает, чем он недомогает, что у него за болезнь. Хозяйка говорит: «Ребенок не может сходить на стул. Сходил. бы он за большим, ему бы полегчало». Уленшпигель говорит: «Ему можно помочь». Тогда женщина говорит, что, если он поможет, она ему что угодно заплатит. Уленшпигель говорит, что он за это ничего не возьмет, для него это нехитрое искусство, подождите немножко, все скоро получится.

У хозяйки было какое-то дело на заднем дворе, и она туда ушла. Тем временем Уленшпигель наложил у стены большую кучу, поставил над пей детский стульчик и посадил на него ребенка.

Вот хозяйка приходит со двора, видит ребенка на стульчике и спрашивает: «Ах, кто это сделал?». Уленшпигель отвечает: «Это я сделал. Вы сказали, что ребенок не может сходить на стул, я его посадил». Тут она удостоверилась, что под стулом накладено, и говорит: «Гляньте-ка, вот что ему нутро распирало! Вечно буду вам благодарна за то, что вы помогли дитяти».

Уленшпигель говорит: «Этого снадобья я могу много понаделать с божьей помощью». Хозяйка стала его умильно просить, чтобы он и ее обучил своему искусству, а за это она даст ему, что только он пожелает.

Уленшпигель ответил, что как только он закончит свою поездку, то снова сюда вернется и тогда ее этому обучит. Тут он оседлал своего коня и поехал в Розенталь,[24] и вернулся обратно, и снова поехал в Пейн, и хотел через него ехать на Цель. Тут стояли одетые в тряпье рыцарские бастарды из замка,[25] сни спросили Уленшпигеля, какой дорогой он сюда ехал. Уленшпигель видел, что они не больно тепло одеты, и сказал: «Я еду из Колдинга – Холодинга».[26]

Они сказали: «Слушай-ка, раз ты едешь из Холодинга, что велела передать нам зима?».

Уленшпигель сказал: «Она ничего передать не велела. Она с вами сама еще поговорит». И поехал дальше, оставив маленьких оборвышей стоять.

XVII История рассказывает, как Уленшпигель за один день и без всяких лекарств вылечил всех больных в госпитале[27]

Однажды пришел Уленшпигель в Нюренберг и прибил на дверях церкви и ратуши большие объявления, в которых выдал себя за искусного лекаря, врачующего все болезни. А там в новом госпитале было много больных. Там также хранилось высокочтимое святое копье Христово[28] и другие реликвии. Смотритель госпиталя желал бы избавиться от большей части болящих, рад был бы вернуть им здоровье. И вот он отправился к врачу Уленшпигелю и спрашивает, может ли он помочь больным, как гласят его объявления. За это ему хорошо заплатят. Уленшпигель ответил, что поставит его больных на ноги, если только смотритель обещает выложить двести гульденов[29] и отдать их Уленшпигелю. Смотритель пообещал ему эти деньги, если он поможет больным. Уленшпигель еще договорился, что если он не вылечит больных, то смотритель не должен платить ни пфеннига.[30] Смотрителю госпиталя это так понравилось, что он дал Уленшпигелю за это двадцать гульденов. И вот Уленшпигель отправился в госпиталь, взяв с собой двух служителей, и спросил каждого больного, чем он страдает. А в конце, прежде чем оставить больного, говорил: «То, что я тебе открою, ты должен сохранить в тайне и ни с кем не делиться». И заставлял их в этом поклясться. Больные клятвенно обещали ему это. После чего Уленшпигель говорил каждому в отдельности: «Я должен помочь вам, больным, выздороветь и поставить вас на ноги. Но для этого мне надо сжечь одного из вас в порошок и дать выпить другим. А чтобы проверить вас всех, я встану вместе со смотрителем в дверях госпиталя и громким голосом крикну: „Кто не болен, уходи прочь отсюда!". Ты уж этого не прозевай, ведь последний заплатит собой за всю вашу компанию». Так говорил он потихоньку каждому, и каждый намотал это себе на ус.

В назначенный день все, кто хромал, кто на костылях, заторопились – никто не хотел оказаться последним. Как только Уленшпигель закричал, все пустились бежать, даже те, кто уже десять лет не вставал с постели. Когда госпиталь опустел, Уленшпигель потребовал вознаграждение и сказал, что должен поскорее отправиться в другое место. Смотритель госпиталя с большой благодарностью отдал ему деньги, и Уленшпигель уехал оттуда. Но через три дня все больные вернулись, жалуясь на свои хвори. Тогда смотритель госпиталя спросил: «Как это так? Я же привел сюда большого ученого, который вам помог, так что вы все сами отсюда убрались». Тут они рассказали смотрителю, чем Уленшпигель им пригрозил. Кто из них последним замешкается и последним выйдет из двери в назначенный день, когда он их позовет, того он потом сожжет в порошок. Тут смотритель смекнул, что все это было обманом. Но Уленшпигеля след простыл, и смотритель не мог до него добраться. Таким образом, больные снова остались в госпитале, как и прежде, а деньги были потеряны.

XVIII История рассказывает, как уленшпигель покупал хлеб по пословице: «У кого хлеб есть, тому еще прибавится»[31]

Честность кормит человека. После того как Уленшпигель таким родом одурачил доктора,[32] он пришел в Хальберштадт и стал прогуливаться по рынку. Он видел, что настала суровая, холодная зима, и подумал: «Зима сурова, еще и ветер жесток. Ты часто слышал: у кого есть хлеб, тому еще прибавится». И Уленшпигель купил на два шиллинга хлеба, взял стол, встал перед соборной церковью и стал торговать и паясничал до тех пор, пока прибежала собака, схватила со стола один хлеб и убежала с ним в церковный двор. Уленшпигель погнался за собакой, а тем временем пришла свинья с десятью поросятами, опрокинула стол, каждый из них взял в пасть по хлебу и пустился с ним прочь.

Уленшпигель тут рассмеялся и сказал: «Теперь я хорошо вижу, что слова лгут, когда говорят, у кого есть хлеб, тому еще прибавится. У меня был хлеб, и он отнялся». И сказал еще: «О Хальберштадт, о Хальберштадт, ты лучший край для поросят. Твои пиво с закуской вкусны, зато кошелек, чтобы деньги держать, сделан из свиной кожи». С этим отправился он снова в Брауншвейг.

XIX История рассказывает, как Уленшпигель нанялся подмастерьем к пекарю[33] и как он испек мартышек и сов

Уленшпигель снова пришел в Брауншвейг на пекарское подворье. Один пекарь, живший там, позвал его к себе в дом и спросил, что он за работник. Уленшпигель сказал: «Я подручный хлебопека». А пекарь ему сказал: «Хочешь у меня служить? У меня как раз нет подручного?». Уленшпигель говорит: «Хочу».

Когда он пробыл у пекаря два дня, пекарь велел ему с вечера печь одному. Сам он, дескать, не может ему помогать до следующего утра. Уленшпигель говорит: «Ладно. Что же я должен печь?». А пекарь был насмешливый человек. Он рассердился и сказал в насмешку: «Ты пекарский подмастерье, а спрашиваешь, что тебе печь. Пеки, что принято: мартышек и сов». С этим и ушел спать. А Уленшпигель пошел в пекарню и налепил из теста одних мартышек и сов. Полную пекарню напек их. Утром мастер встал и собрался идти помогать. Но, придя в пекарню, не увидел там ни булок, ни калачей, а одних только мартышек и сов. Мастер разгневался и сказал: «Чтоб тебя целый год лихорадка трясла! Что ты испек?!». Уленшпигель говорит: «То, что вы мне велели, мартышек и сов».[34] Хозяин говорит: «Что же мне теперь с этой глупостью делать? Такой хлеб мне в жизни не нужен, за него мне денег не выручить». Ухватил он Уленшпигеля за горло и говорит: «Заплати мне за тесто». А Уленшпигель ему в ответ: «Ладно, раз я должен вам за тесто уплатить, пусть тогда товар, что из него испечен, мой будет». Хозяин говорит: «Что толковать о таком товаре! Совы да мартышки не гожи в моей лавке». Итак, уплатил Уленшпигель хозяину за тесто, сложил выпеченных сов и мартышек в корзину, и ушел с ними из дома на пекарском подворье под вывеской с изображением дикаря,[35] и думал про себя: «Ты часто слышал, что стоит только принести такую диковинку в Брауншвейг, как за нее сразу дают деньги». А было это как раз канун дня св. Николая.[36] Вот на другой день Уленшпигель и встал со своим товаром перед церковью, и продал всех мартышек и сов, и выручил много больше денег, чем отдал хозяину за тесто. Пекарь об этом узнал и огорчился. Он побежал к церкви св. Николая,[37] чтобы стребовать с Уленшпигеля выпеченные зверушки в уплату за дрова и харчи, но Уленшпигеля и след простыл вместе с деньгами, и пекарь мог только глядеть в ту сторону.

XX История рассказывает, как Уленшпигель просеивал муку в свете месяца

Уленшпигель странствовал по разным местам и пришел в Ульцен, деревню.[38] Здесь он снова заделался подмастерьем у пекаря. Когда он уже находился у мастера в доме, мастер намерился печь и Уленшпигель должен был ночью просеять муку,[39] чтобы к раннему утру все было готово. Уленшпигель говорит: «Мастер, вы должны дать мне огня, чтобы я мог видеть, как сеять». Пекарь ему отвечает: «Не дам тебе огня. Я своим работникам в эту пору никогда огня не давал. Они просеивали муку в свете месяца. Так и ты должен делать». Уленшпигель говорит: «Ну, раз они муку так просеивали, то и я, как они, сделаю».

Мастер ушел и хотел часок-другой поспать. Тем временем Уленшпигель взял сито, выставил его за окно, где светил месяц, и давай сеять муку во двор. Когда хозяин проснулся и захотел печь, Уленшпигель еще стоял и сеял. Тут пекарь увидел, что Уленшпигель сыплет муку во двор, который весь белел от муки. Мастер тут и говорит: «Какого черта ты тут делаешь? Разве мука уж даром дается, что ты ее в грязь сыплешь?» Уленшпигель отвечает: «А разве вы не приказывали мне сеять в свете месяца, без огня? Я так и делаю». Хлебопек ему говорит: «Я приказывал, чтобы ты сеял при свете месяца», Уленшпигель опять говорит: «Вот прекрасно, мастер! Вы должны быть довольны, я так и сделал: и в свете месяца, и при свете месяца. Потеря не велика, не больше пригоршни. Я ее сейчас подберу. Это муке ни капли не повредит». Мастер говорит: «Пока ты будешь муку подбирать, я не смогу тесто ставить, а потом уж будет поздно печь». Уленшпигель говорит: «Хозяин, у меня есть хороший совет: мы выпечем хлеб так скоро, как наш сосед. У него тесто в бадье стоит. Хотите получить, так я мигом тесто достану, а нашу муку вместо него поставим». Мастер рассердился и говорит: «Черта ты добудешь! Иди к виселице, притащи мне вора оттуда». «Хорошо», – сказал Уленшпигель и отправился к виселице. Под ней лежал скелет вора, сорвавшийся вниз. Уленшпигель взвалил его на спину, принес в дом и сказал: «Вот, я принес то, что под виселицей лежало. Зачем только оно вам понадобилось? Я не знаю, от чего оно помогает». Пекарь ему сказал: «А больше ты ничего не принес?». Уленшпигель ответил: «Там больше ничего не было». Пекарь был разгневан и сказал со зла: «Ты господ судей обокрал и их виселицу ограбил. Я на тебя бургомистру нажалуюсь, вот увидишь». И мастер пошел из дому на рынок, а Уленшпигель пошел за ним, причем мастер так торопился, что не оглянулся ни разу и даже не знал, что Уленшпигель идет сзади.

Вот стоит голова городской или бургомистр на рынке, а пекарь подходит к нему и начинает жаловаться. Но Уленшпигель был расторопным: как только мастер стал жаловаться, Уленшпигель встал вплотную к нему и вытаращил глаза. Когда пекарь увидел Уленшпигеля, он так взбесился, что у него из головы вылетело, на что он хотел жаловаться, и он сказал Уленшпигелю со злостью: «Что тебе надо?». Тот ответил: «Ничего не надо. Только вы обещали, что я увижу, как вы на меня бургомистру пожалуетесь. Раз мне надо видеть, так надо глаза пошире раскрыть, чтобы увидеть». Хлебопек ему сказал: «Иди с моих глаз! Ты плут». Уленшпигель ответил: «Так меня часто звали. Сидел бы я у вас в глазах, так мне с них пришлось бы сквозь ноздри лезть, коли вы бы глаза закрыли». Бургомистр услышал, что все это глупости, пошел от спорщиков и оставил обоих стоять. Когда Уленшпигель это увидел, обернулся он к мастеру и сказал: «Хозяин, когда же мы печь-то будем? Солнце уже закатилось». И убежал прочь, так и оставив пекаря стоять на рынке.

XXI История рассказывает, как Уленшпигель всегда ездил на светлой лошади и неохотно находился там, где были дети

Уленшпигель всегда любил бывать в обществе и всю жизнь избегал трех вещей: во-первых, никогда не ездил на лошади серой (никому не служил правдой и верой), а седлал соловую или гнедую (по кличке «Обману» и «Надую»). Во-вторых, он не хотел оставаться там, где были дети, потому что о них больше пеклись, чем о нем. В-третьих, он неохотно останавливался на постоялом дворе, если хозяином там был какой-нибудь старый и щедрый человек, потому что старый щедрый хозяин обыкновенно оказывался простофилей и не жалел своего добра. Для Уленшпигеля там не находилось компании и денег, чтобы поживиться.

Каждое утро просил он в молитве, уберечь его от здоровой пищи, и от большого счастья, и от крепкого питья. Ибо здоровой пищей обычно называют всякую зелень. Также чурался он пищи, которую продают аптекари, ибо, как бы здорова она ни была, все же это знак болезни.

Большим счастьем было бы, если б камень упал с крыши или балка с дома сорвалась. Можно было бы сказать: «Если бы я стоял внизу, меня бы этот камень или балка насмерть пришибли, что было бы для меня большим счастьем». От такого счастья он и хотел уберечься.

Крепкое питье – это вода. Ведь вода своей силой приводит в движение мельничные колеса, и немало славных парней испили в ней свою смерть!

XXII История рассказывает, как Уленшпигель нанялся к графу Ангальтскому[40] стражем на башню[41] и, когда подошли враги, он не затрубил в рог, а когда их не было, затрубил сигнал тревоги

В скором времени после этого Уленшпигель пришел к графу Ангальтскому и нанялся к нему служить стражем на башню. У графа было много врагов, и в ту пору он держал в городке и в замке множество рейтаров и придворных слуг, их надо было каждый день кормить, поэтому Уленшпигеля забыли на его сторожевой башне и не послали ему еды. В тот день случилось так, что враги появились перед городом и графским замком, захватили коров и всех их угнали. А Уленшпигель лежал на своей башне и глазел в окно, но не поднял тревоги криком или трубя в рог.

Когда шум набега донесся до графа, он со своими людьми поспешил в погоню, и некоторые заметили, что Уленшпигель лежит на окне в башне и смеется. Граф окликнул его: «Почему это ты лежишь на окне и ведешь себя так тихо?». Уленшпигель ответил сверху: «Я натощак ни кричать, ни плясать не люблю». А граф ему скова: «Ты что же, не хочешь чтобы враги твой рожок услыхали?». А Уленшпигель в ответ: «Не к чему мне трубить, врагов рожком созывать, их и так на лугу много. Правда, некоторые вместе с коровами отсюда ушли, но, если я всех сюда созову, они вас насмерть перебьют. Бот славно-то будет!..».

Граф поспешил за врагами и сошелся с ними в схватке. Через некоторое время граф воротился довольный, он отбил у неприятеля гурт скота. Его люди принялись жарить и парить, а Уленшпигеля опять забыли накормить. Тут стал он раздумывать на своей башне, как ему получить толику от их добычи, и дождался, когда пришел час обеда. Тут он стал кричать и трубить: «Враги, враги!». Граф впопыхах выскочил из-за стола, уставленного кушаньями, надел доспехи и помчался со своими людьми к воротам и в поле. Уленшпигель тем временем проворно и резво сбежал с башни, пришел к графскому столу, схватил жареное и пареное и все, что ему приглянулось, и снова отправился на башню.

Когда рейтары и пешие люди прибыли на место, они не застали там никаких врагов и стали говорить: «Страж на башне эту штуку из озорства выкинул» – и двинулись домой, к воротам. А граф закричал наверх Уленшпигелю: «Ты что ли рехнулся, с ума сошел?». Уленшпигель сказал: «У меня злых намерений не было». Граф спросил: «Ты зачем трубил: „Враги, враги", когда их тут не было в помине?». Уленшпигель ему отвечал: «Раз их не было, значит надо было мне их созвать, хотя бы нескольких».

Граф сказал: «Видно шельму по повадке. Когда враги здесь, ты не хочешь трубить, а когда их здесь нет, ты о них возвещаешь. Это, можно считать, чистая измена». И граф сместил его и нанял другого стража, а Уленшпигель отныне должен был следовать за графом в походы на своих двоих, как пеший стрелок. Последнее его донельзя огорчило, он охотно ушел бы оттуда, однако не мог надеяться, что его великодушно отпустят.

Когда они выступали против неприятеля, Уленшпигель всегда выходил из ворот последним, а когда, навоевавшись, возвращались домой, он первый спешил в ворота.

Граф стал спрашивать, как это надо понимать, что в поход на врага он идет последним, а домой стремится всегда попасть первым. Уленшпигель отвечал: «Не во гнев вам будь сказано, когда вы с вашей свитой за столом закусывали, я томился на своей башне от голода и от этого совсем обессилел. Если я должен теперь первым идти на врага, так мне надо поспешить и сберечь время, чтобы первым усесться за стол и последним уйти от стола и таким образом снова набраться сил. Вот тогда-то я первым пойду на врага и последним уйду от него». «Я слышал, – сказал граф, – что ты собираешься вести себя так ровно столько, сколько времени ты сидел на башне». Уленшпигель сказал на это: «Людей охотно лишают того, на что каждый имеет право». Граф сказал: «Ты больше не будешь служить у меня» – и отпустил его, чему Уленшпигель обрадовался, так как ему не очень-то нравилось все время воевать с врагами.

XXIII История рассказывает, как Уленшпигель велел подковать свою лошадь золотом, за что заплатить должен был датский король[42]

Уленшпигель был таким хорошим придворным, что слух о его достоинствах дошел до многих князей и господ и о нем многое могли порассказать. Это нравилось господам и князьям. Они давали ему одежду, коня, деньги и пищу.

Уленшпигель явился к датскому королю[43] и очень ему полюбился. Король попросил, чтобы Уленшпигель сделал что-нибудь необыкновенное, а за это король велит подковать его лошадь наилучшими подковами. Уленшпигель спросил короля, может ли он верить его словам. Король сказал: «Да, если Уленшпигель все сделает, согласно его желанию». Тогда Уленшпигель поехал верхом к золотых дел мастеру и велел подковать ему лошадь золотыми подковами и серебряными гвоздями, после того пошел к королю и сказал, чтобы тот оплатил ему ковку. Король сказал: «Хорошо» – и велел своему писцу, чтобы он выдал Уленшпигелю деньги. Писец думал, что надо платить простому кузнецу, а Уленшпигель привел его к золотых дел мастеру, а этот мастер запросил сто датских марок. Столько платить королевский писец не захотел и ушел и доложил об этом королю. Король велел позвать Уленшпигеля и сказал ему: «Уленшпигель, что за драгоценные подковы ты своей лошади сделал? Если я всех моих лошадей буду так подковывать, мне придется все земли продать вместе с подданными. У меня в уме не было, что ты велишь подковать лошадь золотом».

Уленшпигель сказал: «Милостивый король, вы сказали, что это должны быть самолучшие подковы, и я сделал, как вы сказали». Король сказал: «Ты мой любимый придворный. Ты все делаешь, как я приказываю». И король рассмеялся и заплатил сто марок. Тогда Уленшпигель пошел и велел сбить прочь золотые подковы, отправился к кузнецу и велел подковать свою лошадь железом. А потом Уленшпигель оставался при дворе датского короля, пока тот не скончался.

XXIV История рассказывает, как Уленшпигель грубой шуткой превзошел шута короля польского

Во времена благородного князя Казимира,[44] короля польского, состоял при нем один шут. Он знал много удивительных историй и разных фокусов и умел хорошо играть на скрипке.

И вот Уленшпигель тоже пришел в Польшу к королю, а король уже был наслышан об Уленшпигеле и принял его как желанного гостя: ему давно хотелось взглянуть на Уленшпигеля и услышать от него о его похождениях. Между тем и к своему шпильману[45] король был очень привязан.

Вот сошлись вместе Уленшпигель и королевский шут. Так это вышло, как в пословице говорится: два дурака в одном доме ничего хорошего не высидят.

Королевский шут не хотел терпеть присутствия Уленшпигеля, а Уленшпигель не хотел позволить себя выставить. Заметил это король и велел позвать их к себе в зал.

«Ну вот, – сказал он, – кто из вас выкинет самую диковинную глупость, какую другой не сможет повторить, тому я пожалую новое платье и дам в награду двадцать гульденов. И это должно состояться сейчас же».

И вот они вдвоем стали дурачиться и друг друга передразнивать, гримасничать и болтать всякую чепуху, вытворять все, что только, соревнуясь, сумели придумать.

Все, что ни делал королевский шут, Уленшпигель за ним повторял, а все, что ни делал Уленшпигель, повторял за ним шут. Король и все его рыцарство над этим смеялись и повидали много диковинного. Уленшпигель же думал: «Двадцать гульденов и новое платье – это было бы кстати. За эту цену я сделаю то, что мне совсем не хочется, и посмотрю, какого мнения будет король, если он беспристрастно решит, кто из нас стоит награды».

И вот Уленшпигель вышел на середину зала, оголил зад и наложил кучу, взял ложку и разделил кучу точно пополам, а потом позвал своего соперника и сказал: «Дурак, иди сюда и подражай моему безобразию, как я стану подражать твоему». Тут он взял ложку, подцепил половину дерьма и съел его. Подав ложку королевскому шуту, он сказал: «Гляди сюда, если ты съешь другую половину, а потом, как я, наложишь кучу, разделишь ее пополам, тогда я тоже ее после тебя доем».

Королевский шут сказал: «Нет, чур, не это! Пусть в этом дьявол тебе подражает, и пусть я буду до конца моих дней ходить голым, а есть твоего или своего дерьма я не стану!».

Так Уленшпигель достиг первенства в озорстве, и король дал ему новое платье и двадцать гульденов. На этом Уленшпигель уехал от короля, увозя с собой его похвалу.

XXV История рассказывает, как Уленшпигелю было запрещено являться в Люнебургское герцогство и как он распорол брюхо своей лошади и влез туда

В земле Люнебург, городе Целе, Уленшпигель вовсю безобразничал. Герцог Люнебургский запретил ему въезд в страну и распорядился, если Уленшпигеля тут опять обнаружат, схватить и повесить. Но и после этого Уленшпигель ничуть не избегал Люнебурга, и, если его путь пролегал через эту землю, озорник шел или ехал совсем не колеблясь.

Случилось однажды, когда он держал путь через Люнебург, что навстречу ехал герцог. Когда Уленшпигель разглядел, что это был герцог, он подумал: «Если здесь герцог и ты обратишься в бегство, то рейтары догонят тебя на своих конях и сбросят с лошади. Тут подоспеет разгневанный герцог и тебя повесят на дереве». И вот наскоро придумал он выход: сошел с лошади, распорол ей брюхо, выкинул внутренности и сам туда встал обеими ногами.

Когда герцог со своими рейтарами подъехал к тому месту, где Уленшпигель стоял в лошадином брюхе, слуги сказали: «Поглядите, господин, здесь стоит Уленшпигель, он залез в лошадиную шкуру». Герцог подъехал к нему и сказал: «Это ты? Что ты делаешь в этом остове? Ты что, не знаешь, что я тебе въезд в свою страну запретил и, если тебя тут застигну, прикажу повесить на дереве?». Тогда Уленшпигель сказал: «Милостивейший государь и князь, я надеюсь, что вы пощадите мне жизнь. Я же не сделал ничего дурного, за что стоило бы вешать».

Герцог сказал ему: «Поди сюда и докажи мне, что ты не виновен, да объясни, что это ты придумал, зачем ты в лошадиной шкуре стоишь?».

Уленшпигель вышел вперед и отвечал: «Милосердный и высокородный князь, я опасаюсь вашей немилости и страх как боюсь за себя, но я всю жизнь слышал, что каждый может вкушать мир среди собственных четырех столбов».[46] Герцог рассмеялся и сказал: «Так ты что же, собираешься из моей страны убраться?». Уленшпигель ответил: «Милостивейший государь, это как ваша княжеская милость хочет». Герцог поскакал от него со словами: «Оставайся там, где ты есть». Тут Уленшпигель проворно выпрыгнул из лошадиного остова и сказал, обращаясь к своей мертвой лошади: «Спасибо тебе, лошадка, ты помогла мне и спасла мне жизнь, вернув впридачу милость государя. Отныне покойся здесь. Тебя сожрет воронье – это лучше, чем если б склевали меня».

И он отправился в путь на своих двоих.

XXVI История рассказывает, как Уленшпигель купил у одного крестьянина немного его земли, насыпал в тачку и сел в нее

После этого Уленшпигель снова явился в Люнебургскую землю, пошел в одну деревню близ Целя и стал ждать, когда герцог снова поедет в Цель. Тут увидел он крестьянина, пашущего поле. Уленшпигель к этому времени уже приобрел новую лошадь и двуколку. Он подъехал к крестьянину и спросил, чье это поле он обрабатывает. Крестьянин сказал: «Это мое поле, я его получил по наследству». Тогда Уленшпигель спросил, сколько ему заплатить за полную повозку земли с этого поля. Крестьянин ответил: «За это я возьму шиллинг[47]». Уленшпигель дал ему пфенниг серебром и набрал полную повозку земли с поля, забрался на нее и покатил прямо к Цельскому замку, что на реке Эллер.

Как только герцог выехал верхом, он увидел Уленшпигеля, сидящего в своей двуколке по плечи в земле.

Герцог сказал: «Уленшпигель, я тебе запретил появляться на моих землях под страхом повешения, если я тут тебя найду». Уленшпигель ответил: «Милостивый государь, я не на вашей земле, я на своей земле сижу.[48] Я купил ее за серебряный пфенниг. Я купил ее у крестьянина, который сказал мне, что это его наследственный надел».

Герцог сказал: «Уезжай со своей землей с моей земли и больше не возвращайся, не то я велю тебя вместе с лошадью и повозкой повесить».

Когда Уленшпигель вылез из повозки, прыгнул на лошадь и поскакал из Люнебурга, а повозку оставил стоять перед замком. Там у моста и сейчас еще лежит Уленшпигелева земля.

XXVII История рассказывает, как Уленшпигель рисовал ландграфа[49] гессенского и сказал ему, что тот, кто рожден вне законного брака, не может увидеть его картину[50]

Удивительные вещи вытворял Уленшпигель в Гессене. Когда он, странствуя, исходил всю Саксонскую землю вдоль и поперек, то так прославился своим озорством, что уже не мог там безопасно находиться. Тогда он подался в Гессенские края и пришел в Марбург, ко двору ландграфа. Государь спросил, что он умеет. Уленшпигель и сказал так: «Милостивейший государь, я служитель искусства». Ландграф обрадовался, так как думал, что перед ним искусник, знаток алхимии, чему сам ландграф отдавал много труда, и спросил Уленшпигеля, не алхимик[51] ли он.

Уленшпигель сказал: «Нет, милостивейший государь, я живописец, равного которому не найдется ни в какой из многих стран, ибо моя работа превосходит все остальные».

Ландграф сказал: «Покажи нам что-нибудь». Уленшпигель ему ответил: «Повинуюсь, милостивейший государь». У него было несколько картин, купленных во Фландрии. Он вытащил их из своего мешка и показал графу. Они ему так понравились, что граф сказал: «Любезный мастер, что вы возьмете за то, чтобы расписать наш зал картинами, изображающими родословную маркграфов Гессенских и как они породнились с королями Венгрии[52] и другими князьями и господами и что еще дальше происходило. Пусть это будет самая дорогая живопись».

Уленшпигель ответил: «Милостивейший государь, то, что ваша милость мне заказывает, будет стоить добрых четыреста гульденов». Маркграф сказал: «Мастер, вы только сделайте нам это получше, а за ценой мы не постоим».

Уленшпигель согласился взять заказ, но только с тем, чтобы ландграф выдал ему сто гульденов на покупку красок и наем подмастерьев. Когда же Уленшпигель с тремя подручными собрался приступить к делу, он поставил графу условие: никто, пока он работает, не должен входить в зал, кроме его помощников, дабы не чинить помех искусству. И это граф ему обещал.

А Уленшпигель сговорился со своими подмастерьями, чтобы они молчали и все предоставили делать ему. Им не придется работать, но свое жалование они получат сполна. Их самый большой труд будет игра в шахматы. Подмастерья поняли, что они, палец о палец не ударив, получат вознаграждение. Так прошла неделя, другая, и тут граф пожелал узнать, что поделывает мастер со своими товарищами и получится ли роспись настолько же хороша, как виденные им образцы. И он сказал Уленшпигелю: «Ах, любезный мастер, нам очень хотелось бы видеть вашу работу, мы желаем пройти с вами в зал и взглянуть на ваши картины». Уленшпигель сказал: «Повинуюсь, милостивейший государь. Но сначала я хочу вашей милости сказать: тот, кто с вами пойдет посмотреть на картины, не сможет увидеть мою живопись, если он не рожден честь по чести в законном браке».

Ландграф сказал: «Мастер, вот это было бы здорово!». И вот они пошли в зал. А там на стене, которую надо было расписать, Уленшпигель растянул длинное полотно. Он немного отдернул эту завесу и, указывая белой палочкой на стену, заговорил так: «Взгляните, милостивейший государь, вот этот муж – первый ландграф Гессенский из римского рода Колонна. Он взял себе в супруги и государыни герцогиню Баварскую, дочь кроткого Юстиниана, который потом стал императором. Взгляните, милостивейший государь: от него родился Адольф, Адольф родил Вильгельма Черного, Вильгельм родил Людовика Благочестивого и так далее, вплоть до вашей княжеской милости.[53] Я уверен, что никто не может охаять мою работу, так искусно она исполнена и так хороши ее краски!».

Но ландграф ничего не видел, кроме белой стены, и сказал про себя: «Пусть я шлюхин сын буду, а так-таки ничего не вижу, кроме белой стены». Однако он сказал (приличия ради): «Любезный мастер, нам все это очень понравилось, но у нас нет достаточно познаний, чтобы оценивать это», – и вышел из зала.

Как только хитрый ландграф пришел к своей супруге, она его спросила: «Ах, государь, что же рисует ваш свободный художник? Ведь вы это видели. Как понравилась вам его работа? Я плохо верю в него, он похож на плута».

Государь сказал: «Милая супруга, мне его работа изрядно понравилась, он делает ее на совесть».

«Милостивейший государь, – сказала она, – нельзя ли и нам поглядеть?» – «Можно, если мастер не против».

Тогда она велела позвать Уленшпигеля и пожелала тоже осмотреть его картины. Уленшпигель сказал ей точно так же, как государю: незаконнорожденный не может увидеть его работу. И вот графиня пошла в зал с восьмью фрейлинами и своей шутихой. Уленшпигель опять отодвинул полотно и объяснил госпоже родословную ландграфов, указывая на стенке кусок за куском. Но графиня с ее девицами как воды в рот набрали – никто не хвалил и не хулил картину. Каждой из них горько было, что она незаконнорожденная по вине отца или матери.

Под конец дурочка встала и сказала: «Милый мастер, пусть меня хоть всю жизнь кличут шлюхиной дочерью, я не вижу картин».

Уленшпигель тут подумал: «Плохо для меня будет, коли дураки начнут правду говорить, тогда мне действительно придется скитаться». И он поднял шутиху на смех.

Между тем графиня пошла из зала и вернулась к супругу. А он спросил, как ей понравились картины. Она отвечала ему и сказала так: «Милостивейший государь, мне понравилось все, так же, как и вашей милости. А вот нашей дурке не понравилось. Она говорит, что не видит никакой картины. Также и фрейлины обеспокоены, нет ли тут мошенничества».

Это задело государя за живое, он начал думать, не обманут ли он, однако велел передать Уленшпигелю, чтобы тот поторопился с заказом: весь двор желает посмотреть его работу. Государь собирался таким образом узнать, кто из его рыцарей рожден в законном браке, а кто незаконнорожденный – последние должны были лишиться наследственных ленов.[54]

Тогда Уленшпигель пошел к своим подмастерьям, рассчитал их, и потребовал у казначея еще сто гульденов, и получил их, и ушел оттуда.

На другой день маркграф осведомился о своем художнике, но тот исчез. Тогда государь пошел в зал со своей свитой, попытать, не увидит ли кто-то из них что-либо нарисованное, но никто йе мог сказать, что он что-нибудь видит. И так как они все молчали, граф сказал: «Ну, теперь мы ясно видим, что мы обмануты. Мысль об Уленшпигеле никогда меня не заботила, однако он взял да и пришел к нам. Потерю двухсот гульденов мы, конечно, переживем, но он был и останется плутом, так пусть избегает нашего княжества».

Таким образом, Уленшпигель покинул Марбург и с тех пор больше уж не хотел заниматься художеством.

XXVIII История рассказывает, как Уленшпигель в пражском университете, что в Богемии, вел диспут со студентами и одержал над ними верх[55]

Из Марбурга Уленшпигель отправился в Прагу, что в Богемии. В то время там жили еще добрые христиане и ересь англичанина Виклифа еще не была распространена в Богемии Иоганном Гусом.[56]

Уленшпигель стал выдавать себя там за великого мастера разрешать важные вопросы, которые другие ученые не могли истолковать или разъяснить. Это он велел написать на листах и прибил их на дверях церкви и коллегии,[57] что раздосадовало ректора. Коллегиаты,[58] доктора и магистры оказались в трудном положении. Они собирались и держали совет, как им задать Уленшпигелю такие Questiones,[59] чтобы он не мог их Solvieren.[60] И вот, если бы Уленшпигель был побежден, они могли бы отнестись к нему снисходительно и только пристыдили бы хвастуна.

И было между ними обсуждено и договорено, конкордировано и ординировано, что вопросы должен задавать ректор. Они пригласили Уленшпигеля через своего педеля явиться на следующий день и ответить перед всем университетом на Questiones или вопросы, которые педель[61] передал ему в письменном виде. Так Уленшпигель будет испытан и докажет, что знает толк в своем деле. В противном случае он вовсе не будет допущен к состязанию.

Уленшпигель ответил посланцу следующее: «Скажи своим господам, что я так и поступлю и уповаю еще постоять за себя как достойный муж, что мне всегда удавалось».

На следующий день собрались все доктора и ученые. Тем временем явился и Уленшпигель и привел с собой хозяина гостиницы, несколько других бюргеров и несколько дюжих подмастерьев на случай, если студенты нападут на него.

И когда Уленшпигель явился в ученое собрание, ему велели взойти на кафедру и отвечать на вопросы, которые были ему предложены. И первый вопрос, который задал ректор и Уленшпигель должен был разрешить и с очевидностью доказать, был следующий: сколько бочек воды в море? Если он не сумеет разрешить эту задачу и ответить на вопрос, они осудят и ославят его как невежду и оскорбителя науки.

На этот вопрос Уленшпигель проворно ответил: «Достопочтенный господин ректор, прикажите остановиться другим водам, которые со всех концов текут в море. Тогда я измерю, докажу и скажу всю правду об этом, что нетрудно сделать». Ректору было невозможно остановить реки, и он взял обратно свой вопрос и позволил противнику не мерить воду в море.

Ректор стоял устыженный и предложил другой вопрос и сказал: «Ответь мне, сколько дней прошло со времен Адама и до сего дня». Уленшпигель ответил коротко: «Всего семь дней. А когда они кончились, начались другие семь. И так до скончания мира».

Ректор сказал ему: «Отвечай мне быстро на третий вопрос: где середина земли?».

– «Вот она, тут. Это место как раз на середине мира. Велите для верности измерить веревкой, если я ошибся хоть на соломинку, значит, я не прав».

Ректор, прежде чем мерить, освободил Уленшпигеля от этого вопроса и в сильном гневе задал Уленшпигелю четвертый вопрос и сказал: «Как далеко от земли до неба?».

Уленшпигель сказал: «Совсем близко. Когда говорят или кричат на небе, здесь, внизу, хорошо слышно. Заберитесь наверх, а я тут внизу покличу негромко, это вы должны будете слышать, а если не услышите, тогда я ошибся».

Ректор был побежден и задал пятый вопрос: «Как велико небо?»-Уленшпигель ответил проворно и скоро: «В нем 1000 сажень ширины и 1000 локтей высоты, в этом я не ошибусь. Если вы не хотите мне верить, уберите с неба солнце и луну и все звезды, перемерьте хорошенько, тогда вы увидите, что я прав, хотя вам это не очень понравится».

Что им оставалось сказать? Уленшпигель был хитрее их всех, в этом все должны были отдать ему справедливость. Но он не долго промешкал в Праге. Когда Уленшпигель победил ученых своей хитростью, он испугался, чтобы не напоили его чем-нибудь, дабы он осрамился. Поэтому хитрец снял с себя ученую мантию и пустился в дорогу и пришел в Эрфурт.

XXIX История рассказывает, как Уленшпигель в Эрфурте учил осла читать по старой псалтири[62]

Уленшпигель торопился в Эрфурт после выходки, учиненной им в Праге, так как опасался, что студенты пустятся за ним в погоню. Когда же он пришел в Эрфурт, где тоже находится большой и прославленный университет, он там тоже прибил свои объявления. Университетские коллегиаты были много наслышаны о его хитростях и стали держать совет, какую бы загадать ему загадку, чтобы их дела не обернулись тем же, что у жителей Праги, где все окончилось их позорным поражением.

И вот они порешили, что надо отдать в ученье Уленшпигелю осла, ибо в Эрфурте было много ослов, молодых и старых. Коллегиаты послали за Уленшпигелем и сказали ему: «Магистр, вы вывесили ученые объявления, что вы беретесь любое создание в короткое время научить читать и писать. Ну вот господа университетские профессора перед вами и хотят отдать вам в учение молодого осла. Беретесь ли вы его обучать?».

Он сказал: «Берусь, но для этого надобно время, так как осел бессловесное и неразумное создание». В конце концов профессора столковались с Уленшпигелем о сроке в двадцать лет. Уленшпигель рассудил: «Нас трое. Если ректор умрет, то я буду свободен от своих обязательств. Если я умру, кто посмеет меня упрекать? Если же умрет мой ученик, я опять-таки свободен». И он взял осла к себе на выучку. За 500 старых грошей и в счет этого ему выдали несколько денег.

Итак, Уленшпигель принял осла и отправился с ним в башню на постоялом дворе, где в то время был чудаковатый хозяин. Уленшпигель нанял для своего ученика отдельную конюшню, взял старую псалтирь и положил ее в ясли, а между отдельными листами насыпал овсяные зерна. Осел почуял овес и стал мордой листать страницы, отыскивая зерно, а когда больше не нашел, то закричал: «иа-иа…»

Когда Уленшпигель это увидел, он пошел к ректору и сказал: «Господин ректор, когда вам желательно видеть, что умеет мой ученик?». Ректор ему сказал: «Любезный магистр, он что же, воспринимает учение?». Уленшпигель ответил: «Он необыкновенно туп по своим задаткам, и для меня будет нелегко его обучить. Но я большим трудом и упорством достиг того, что он уже знает и может назвать некоторые буквы, особенно некоторые гласные. Если вы отправитесь со мной, то сможете это увидеть и услышать». Между тем прилежный ученик в этот день постился до трех часов пополудни. Когда Уленшпигель явился к нему вместе с ректором и несколькими магистрами, он положил перед своим учеником новую книгу. Когда осел нашел ее в яслях, он стал поворачивать ее страницы, ища овес. Когда же ничего не нашел, то стал кричать громким голосом: «иа-иа…».

Уленшпигель тут сказал: «Видите, дорогой сударь, две гласные И и А он уже знает, надеюсь, в дальнейшем дело у нас пойдет».

В скором времени после этого ректор скончался. Тогда Уленшпигель расстался со своим учеником, предоставив ему жить, как предуказывала его природа.

Уленшпигель с полученными деньгами подался в другие края, размыслив так: «Пришлось бы пролить много пота, чтобы всех эрфуртских ослов научить уму-разуму».

Ему это мало улыбалось, и он все оставил как оно есть.

XXX История рассказывает, как Уленшпигель в Зангерхаузене, что в земле Тюрингии, стирал женщине мех

Уленшпигель пришел в Тюрингскую землю, в деревню Нигештеттен,[63] и попросился на ночлег. Хозяйка вышла к нему и спросила, что он за работник. Уленшпигель отвечал: «Я не работаю у какого-нибудь ремесленника, а занимаюсь тем, что говорю правду». Хозяйка сказала: «Ну, правде я охотно дам приют. Я к тем людям сердечно расположена, которые правду в глаза говорят».

А Уленшпигель на нее взглянул да и увидел, что хозяйка косит глазами, и сказал так-то: «Косоглазка, косоглазка, где мне сесть можно и куда мне посох и котомку сложить?». Хозяйка ему говорит: «Ах, чтоб тебе пусто было, за всю жизнь меня никто не корил, что я косая». Уленшпигель ей в ответ: «Хозяюшка, милая, раз я всегда должен правду выкладывать, так и об этом мне нельзя промолчать». Хозяйка тогда успокоилась и посмеялась над его словами.

Перед тем как лечь спать, Уленшпигель разговорился с хозяйкой и в разговоре упомянул, что умеет стирать старый мех. Хозяйка этому обрадовалась и попросила, чтобы он взялся за это дело: она скажет соседям чтобы все они принесли какой у кого есть мех. Уленшпигель согласился. Женщина собрала соседей и все они принесли мех, какой у них дома был. Уленшпигель сказал: «Надо еще молока для стирки». Женщинам очень хотелось обновить мех, и они принесли из дома молока.

Уленшпигель поставил на огонь три котла, налил туда молоко, опустил в него мех, стал варить, кипятить. Когда все насквозь молоком пропиталось, он сказал женщинам: «Теперь надо вам по дрова идти, молодую липу срубить и кору ободрать. Пока вы вернетесь, я мех из котлов вытащу, он уже достаточно отмок, теперь остается его отстирать, для этого мне и нужны дрова».

Женщины охотно пошли за дровами, а их детишки сбежались к Уленшпигелю, взялись за руки, запрыгали и запели: «Вот так новый славный мех, вот так новый славный мех!..». А Уленшпигель посмеивался и говорил: «Ждите, ждите, дети, мех еще не готов». И вот, когда все женщины были в лесу, Уленшпигель подбросил еще больше дров в огонь и оставил мех вариться в котле, а сам ушел из деревни, хотя должен был вернуться и выстирать мех.

Вот женщины пришли с липовыми поленьями и не застали Уленшпигеля. Они догадались, что он скрылся. Одна за другой пытались они вытащить свой мех из котла, но все шкурки до того перепрели, что расползлись. Оставили женщины мех в котле, думая, что мастер, быть может, еще вернется и выстирает его. А он благодарил бога за то, что удачно оттуда убрался.

XXXI История рассказывает, как Уленшпигель возил с собой череп, чтобы им морочить людей, и собрал таким образом много пожертвований[64]

Уленшпигель стал всюду известен своим озорством, и там, где он один раз побывал, не очень-то желали опять его видеть. Поэтому случалось, что он нарочно переодевался и его не узнавали. Шло к тому, что он уже не мог ожидать, что прокормит себя бездельничая, тем не менее с юных лет сохранял веселое расположение духа и добывал достаточно денег всевозможными плутовскими проделками. Когда же его надувательство стало известно во всех странах и доходы его упали, он придумал как сделать, дабы, палец о палец не ударив, приобрести богатство: он решил выдать себя за странствующего продавца реликвий и, разъезжая по стране, вразнос торговать святым товаром.

Уленшпигель переоделся священником, взял где-то череп, велел оправить его в серебро и явился в Померанию, где священники больше занимались пьянством, чем проповедовали. Если в каком-то селе совершалось освящение церкви, или свадьба, или бывало иное собрание местных жителей, Уленшпигель отправлялся туда, к их пастырю, и заявлял, что хочет прочесть проповедь и показать мужикам свои реликвии, с тем чтобы мужики дали себя маленько постричь, а пожертвования, которые к нему потекут, он поделит исполу со священником. Неученые попы были очень довольны, лишь бы выручить деньги. Когда большинство прихожан собиралось в церкви, Уленшпигель поднимался на кафедру проповедника и рассказывал кое-что из Ветхого Завета, перетасовывал Новый Завет с Новым ковчегом[65] и золотым ведерком, в котором находилась манна небесная, говоря при этом, что то были величайшие святыни. Также рассказывал Уленшпигель про голову святого Брандана,[66] который воистину был святым человеком и голову которого Уленшпигель возит с собой.

Уленшпигель еще говорил, что ему велено собирать пожертвования на построение новой церкви, но только незапятнанными деньгами, ибо ни за что в жизни он не возьмет пожертвований от женщины, свершившей прелюбодеяние. И если подобные женщины тут присутствуют, пусть остаются на месте, ибо, если они станут мне что-то жертвовать, а сами повинны в грехе прелюбодеяния, так я не приму их пожертвования и им придется стоять предо мной посрамленными. По этому вы сможете судить о них.

И он давал людям целовать череп, который, возможно, был черепом какого-нибудь кузнеца, – Уленшпигель подобрал его во дворе одной церкви. После этого он раздавал крестьянам и крестьянкам свое благословение, спускался с кафедры и становился перед алтарем. А священник начинал петь и звонить з колокольчик.

Тут дурные жены вместе с добродетельными шли к алтарю со своей лептой и так теснили друг дружку, что начинали задыхаться. И те, кому другие кричали поносные слова, у кого было рыльце в пушку, те стремились первыми внести свою лепту. Уленшпигель брал деньги у дурных и у добродетельных женщин, не брезгуя никем. А глупые женщины так твердо верили в его нелепую плутовскую басню, что думали: если какая-то женщина осталась на месте, значит, она не добродетельна. Если у женщины не было денег, она жертвовала золотое или серебряное кольцо, и каждая следила за другой, внесла ли она свой вклад. А та, что внесла свою лепту, воображала, что этим она защитила свою честь и развеяла злые слова, что в нее метили. Иные жертвовали два или три раза, так, чтобы народ это видел и перестал кричать поношения.

Уленшпигель же получал самые богатые пожертвования, о каких прежде и не слыхали. Когда он брал деньги, то всем, кто ему жертвовал, под страхом церковного наказания запрещал мошенничать. Они, говорил он. должны быть совершенно чисты, а кто возьмет грех на душу, так Уленшпигель не примет от него лепты. И везде женщины оставались довольны. Куда ни приходил Уленшпигель, всюду он читал проповеди и от этого богател, а люди считали его набожном проповедником, ведь свое плутовство он умел хорошо скрывать.

ХХХІІ История рассказывает, как Уленшпигель разбудил нюренбергских стражников и как они погнались за ним через мост и упали в воду

Уленшпигель был горазд на всякие плутовские проделки. После того как его шальная голова далеко его завела и он постоянно обманывал людей, Уленшпигель пришел в Нюренберг, где хотел потратить деньги, вырученные с помощью реликвий. Когда он пробыл некоторое время в городе и хорошо узнал все тамошние порядки, он никак не мог отстать от своей натуры: обязательно надо было ему выкинуть какую-нибудь озорную шутку. И вот он приметил, что нюренбергские стражники спали, не снимая лат, в большом ларе, устроенном внизу ратуши. Уленшпигель изучил в Нюренберге все ходы и выходы. Особенно он присмотрелся к мосту между Свиным рынком[67] и домишком, мимо которого было небезопасно ходить в позднюю пору, так как многих ладных служанок туда уже затащили, когда они шли раздобыть вина.

И вот Уленшпигель с обычным плутовством дождался, пока люди легли спать и настала полная тишина. Тогда он выломал из помянутого мостика три доски, бросил их в речку, называемую Пегниц, и, став перед ратушей, начал сыпать проклятьями и колотить старым ножом по булыжнику, так что искры посыпались. Когда стражники это услыхали, они вскочили на ноги и побежали за ним. А когда Уленшпигель услышал, что они за ним гонятся, он побежал в сторону Свиного рынка, а они за ним по пятам Так, с трудом убегая от них, добежал он до того места, откуда выбросил доски и как мог перескочил через мост. И когда очутился на другой стороне, он закричал громким голосом: «О-го-го! Где вы там, злодеи трусливые?». Лишь только стражники это услыхали, они кинулись, ни о чем не думая, прямо за ним, и каждый хотел только поспеть первым. Тут они попадали один за другим в Пегниц. А щель в мосту была такой узкой, что каждый себе зубы разбил. Уленшпигель им кричал: «О-го-го! Вы за мной больше не бежите? Так побегайте еще утречком. Вы зачем торопитесь? В эту баню и засветло не опоздали бы. Можно было бы вполовину так не спешить и все же в срок в эту купель поспеть».

А тем временем у одного стражника – нога пополам, у другого – рука, третий себе продырявил голову, так что никто отсюда без увечья не вышел.

А Уленшпигель, как только довел до конца свою каверзу, в Нюренберге больше не остался, а подался в другое место, потому что ему не хотелось, чтобы все его проделки раскрылись, а его самого из-за них покалечили. Ведь могло статься, что нюренбержцы не захотели бы счесть все это шуткой.

XXXIII История рассказывает, как Уленшпигель в Бамберге ел за деньги

Однажды Уленшпигель плутовством заработал деньги в городе Бамберге. когда он туда пришел из Нюренберга. Он был голоден и зашел в харчевню к одной хозяйке – веселой хозяйке, которую называли «госпожа королева».

«Добро пожаловать», – сказала она ему, потому что по платью увидела, что это был не обычный гость. Когда настало время обедать, хозяйка спросила, как ему желательно – есть за общим столом то, что все едят, либо заказывать блюда по выбору, за отдельную плату?

Уленшпигель ответил, что он бедный подмастерье и просит ему дать что-нибудь поесть ради бога. Хозяйка сказала: «Друг, мне ведь булочник и мясник со своих прилавков ничего не дают даром, мне приходится деньги платить, потому-то и я должна еду подавать за деньги». Уленшпигель тогда сказал: «Ах, сударыня, и мне не в убыток есть за деньги. За сколько же я буду здесь есть и пить?».

Женщина сказала: «За господским столом – за двадцать четыре пфеннига, рангом ниже – за восемнадцать, а вместе с моими слугами – за двенадцать пфеннигов».

Уленшпигель на это отвечал: «Чем дороже, тем для меня лучше» – и сел за господский стол и поел досыта. И вот, когда Уленшпигель вдоволь наелся и напился, он сказал хозяйке, чтобы она с ним рассчиталась, ему-де пора в путь-дорогу, чтобы не слишком тут поистратиться. «Милый гость, – сказала женщина, – дайте мне в уплату за обед двадцать четыре пфеннига и ступайте себе с богом».

«Нет, – говорит Уленшпигель, – это вы мне должны двадцать четыре пфеннига, как вы сами сказали. Ведь вами говорено, что за этим столом едят за двадцать четыре пфеннига. Я это так и понял и ел, чтобы деньги заработать, а это было мне нелегко. Я так жевал, что меня пот прошиб. Ради спасения своей жизни я и то больше съесть бы не мог. Вот и дайте мне то, что я заработал в поте лица своего».

«Друг, – сказала хозяйка, – все верно: вы тут съели за троих, а вот это за это платить я должна, ни в какие ворота не лезет. Ну да что с воза упало, то пропало, обеда не вернешь, идите себе с тем, что съедено. А вот денег я вам не дам. Это как отрезано, да и от вас денег я не против.

Только ко мне сюда больше не показывайтесь. И то сказать, если бы мне случилось один только год гостей так кормить, а денег от них выручить, как от вас, то мне бы пришлось все имущество спустить и по миру идти».

Уленшпигель простился с хозяйкой, и она поминала его лихом.

XXXIV История рассказывает, как Уленшпигель пришел в Рим и лицезрел папу, который принял его за еретика

Уленшпигель прославился своими каверзными проделками. Когда он уже испробовал всевозможные каверзы, ему вспомнилась старая поговорка «В Рим пойдешь – станешь богу угодником, а обратно вернешься – опять греховодником». Вот он и отправился в Рим и там дал волю своему озорству. Он пришел к одной хозяйке на подворье. Та увидела, что он пригожий малый, и спрашивает, откуда он. Уленшпигель сказал, что он из Саксонии – восточный, стало быть, житель[68] – и явился в Рим, чтобы с папой поговорить.

Женщина ему сказала: «Друг, папу вы вполне можете увидеть, но чтобы с папой поговорить, это уж я не знаю. Я здесь родилась и выросла, принадлежу к хорошему роду, а еще никогда с ним слова не сказала. Как вы надеетесь это так быстро устроить? Я дала бы охотно сто дукатов,[69] чтобы с папой поговорить».

Уленшпигель на это сказал: «Милая хозяйка, если я найду способ вас к папе привести так, что вы с ним сможете поговорить, вы дадите мне сто дукатов?».

Хозяйка поспешила ответить и честью поклялась, что отдаст ему сто дукатов, если Уленшпигель это сделает. Однако женщина думала, что для него невозможно сделать такое, ибо хорошо понимала, как много труда и старания тут надо затратить. Уленшпигель сказал: «Милая хозяйка, если только это совершится, я потребую свои сто дукатов». Она сказала «Да», но сама подумала: «Ты пока что еще не стоишь перед папой».

Уленшпигель стал выжидать, ибо каждые четыре недели папа должен был служить обедню в капелле, которая называлась Иерусалим Святого Иоанна разбойного. И вот, когда папа служил обедню, Уленшпигель пробрался в капеллу как можно ближе к папе и, когда папа стал служить Canon missae,[70] повернулся спиной к святым дарам, и это заметили кардиналы. Когда же папа возгласил над чашей благословение, Уленшпигель опять отворотился.

Когда служба окончилась, кардиналы сказали папе, что вот какой замечательный малый в церкви находится, он алтарю показал спину, когда папа служил.

Папа сказал: «Надо спросить, почему он так сделал, ибо это затрагивает святую церковь. Не надо наказывать неверующего, это было бы против господа. Если человек так поступил, сокрушаться надобно, что он плохой христианин и пребывает в неверии». И папа приказал привести к нему этого человека.

Они пришли к Уленшпигелю и сказали, что он должен явиться к папе Уленшпигель пошел и предстал перед папой. Папа спросил, что он за человек. Уленшпигель отвечал, что он добрый христианин. Папа спросил, какую веру он исповедует. Уленшпигель отвечал, что он исповедует ту же веру, что его хозяйка, и назвал ее по имени, которое было им хорошо известно.

Тут папа приказал, чтобы женщина к нему явилась, и спросил у нее, какую веру она исповедует. Женщина отвечала, что она исповедует христианскую веру, ту, которую велит святая христианская церковь, и никакую другую. Уленшпигель стоял тут же. Он поклонился торжественно и сказал: «Всемилостивейший отец, ты, раб всех рабов,[71] эту веру и я исповедую. Я – добрый христианин».

Папа спросил: «Зачем ты повернулся спиной к алтарю во время „Canon missae"?». Уленшпигель ответил: «Святейший отец, я несчастный великий грешник. Грехи меня так отягощают, что я недостоин глядеть на святые дары, пока не исповедуюсь».

Таким ответом папа остался доволен, отпустил Уленшпигеля и пошел к себе во дворец.

А Уленшпигель отправился к себе на подворье и напомнил хозяйке об обещанных ста дукатах. Их пришлось хозяйке заплатить. А Уленшпигель каким был, таким и остался. Путешествие в Рим ненамного его исправило.

XXXV История рассказывает, как Уленшпигель во Франкфурте-на-Майне обманул на тысячу гульденов евреев и продал им свое дерьмо под видом вещих ягод

Никому не стоит огорчаться, если надуют плутоватого еврея. Когда Уленшпигель вернулся из Рима, он поехал во Франкфурт на Майне, а там как раз была ярмарка. Уленшпигель стал туда-сюда расхаживать, смотреть, кто какой товар выставил на продажу. Тут увидел он молодого дюжего мужчину в хорошем платье, в руках у него был маленький коробок с мускусом[72] из Александрии, за который он спрашивал необыкновенно высокую цену. Уленшпигель подумал про себя: «Я такой же крепкий и ленивый плутяга, который работать не любит. Разве не– мог бы я так же легко добыть себе хлеб, как вот этот? Мне бы оно кстати пришлось».

Всю следующую ночь он лежал без сна, обдумывал и рассчитывал, чем ему добыть пропитание. А в это время блоха возьми и укуси его в задницу. Стал он это место скрести, да и выскреб из зада несколько катышков. «Вот, – подумал он, – маленькие рыбешки, чуть поболее блошки: это ко мне в руки мускус идет».

Как только поднялся он утром, купил серой и красной тафты, завернул в нее свои катышки, достал скамеечку, прикупил побольше пряностей и вышел со своим товаром к римлянам.[73]

Много людей подходили к нему и рассматривали его необычный товар и спрашивали, что за удивительной вещью он торгует, потому что и в самом деле то был редкостный товарец для купца: завернут он был в узелок, как мускус, и пахнул странно.

Но Уленшпигель никому не давал точного ответа о своей торговле, пока не подошли к нему три богатых еврея и не спросили, что он продает. Он им ответил, что продает вещие ягоды. Гот, кто однажды возьмет их в рот, а потом засунет в нос, с этого же часа скажет всю правду о будущем.

Тогда евреи пошли к себе и некоторое время совещались. Под конец один старик еврей говорит: «Мы могли бы отныне верно предсказать, когда наш мессия[74] должен прийти, это для нас, евреев, было бы немалым утешением». И тут решили они, что надо им этот товар всем сообща купить, сколько бы это ни стоило.

Так, условившись, пошли они вновь к Уленшпигелю и говорят: «Господин купец, скажите нам сразу, сколько стоят вещие ягоды». Уленшпигель стал быстро соображать и подумал так: «Воистину, раз у меня есть товар, господь посылает мне покупателей» – и сказал: «Отдаю каждую ягоду за сто флоринов.[75] Если столько платить не хотите (вы, собаки), так уходите, а это дерьмо пусть тут и стоит»…

За этот ответ они не рассердились на Уленшпигеля и хотели взять его товар. Заплатили ему быстрехонько деньги, взяли одну ягоду и пошли наконец домой. И тут принялись они бить в било, созывать в синагогу всех единоверцев. Когда собрались все, стар и млад, поднялся старейший раввин, по имени Альфа, и рассказал, как они по воле божьей получили вещую ягоду. Ее должен один из них взять в рот, и тогда он возвестит им о приходе мессии, отчего на них всех снизойдет утешение и благодать Итак, все они должны готовиться к этому с постом и молитвой. А через три дня пусть Исаак с низким поклоном возьмет в рот ягоду.

Все так и было сделано. Когда Исаак взял это в рот, Моисей его спрашивает: «Милый Исаак, ну, каково оно на вкус?» – «Слуга господен, нас всех дурак обманул! Это ничто иное, как человечье дерьмо!» Тут все они стали нюхать вещую ягоду, пока не уразумели, на каком она растет дереве. А Уленшпигель улизнул оттуда и славно кутил, покуда хватило еврейских денег.

XXXVI История рассказывает, как Уленшпигель в Кведлинбург купил кур и оставил крестьянке в залог ее собственного петуха

Конечно, в старину люди не были такими мошенниками, как теперь, особенно деревенские. Однажды в базарный день Уленшпигель пришел в Кведлинбург. Тратить мог он не очень-то много: как деньги к нему пришли, так и ушли, и он раздумывал, как снова начать сорить деньгами. Сидела на рынке одна деревенская женщина, она вынесла на продажу целую корзину отборных кур и одного петуха. Уленшпигель спросил, сколько стоит пара кур. Она отвечала: «За пару два гроша со Стефаном».[76] Уленшпигель сказал: «А дешевле не будет?». Женщина ответила: «Нет». Тогда Уленшпигель поднял корзину вместе с курами и пошел к городским воротам. Женщина побежала за ним и спрашивает: «Покупатель, как это понимать? Вы что же, платить мне за кур не хотите?», Уленшпигель сказал: «С удовольствием. Я – секретарь аббатиссы». «Я не об этом спрашиваю, – сказала крестьянка, – если ты хочешь взять кур, тогда плати за них. Я ни с аббатом, ни с аббатиссой никакого дела иметь не хочу. Отец учил меня, чтобы я никогда не продавала и в долг не давала тем, перед кем должна кланяться или шапку ломать, и ничего не покупала у них. Поэтому плати за кур. Слышишь ты?».

Уленшпигель сказал: «Сударыня, ведь вот вы какая маловерка! Плохо пришлось бы странствующим монахам, ежели все торговцы стали бы такими. Однако, чтобы вам совершенно увериться в моей честности, возьмите в залог петуха, пока я вам корзину и деньги принесу».

Добрая женщина подумала, что теперь она обеспечена и взяла своего собственного петуха в залог. Но она обманулась, ибо Уленшпигель был таков и с курами, и с деньгами. С торговкой случилось то же, что с теми людьми, которые о каждой мелочи в своем деле пекутся, а случается так, что сами же первые обмишулятся. Так и ушел Уленшпигель оттуда и оставил крестьянку гневаться на петуха, которого она в наказание за потерянных кур и прикончила.

XXXVII История рассказывает, как священник из верхнего Энгельсхейма[77] съел у Уленшпигеля колбасу, от которой ему потом стало худо

Уленшпигель был в Хильдесхейме и купил там в мясной лавке славную кровяную колбасу. А из Хильдесхейма пошел в Энгельсхейм, там он водил знакомство со священником. А это было в воскресенье утром. Когда Уленшпигель туда пришел, священник служил раннюю обедню, потому что хотел вовремя поесть.

Уленшпигель зашел в дом к священнику и попросил ключницу зажарить ему кровяную колбасу. Та согласилась. Тогда Уленшпигель пошел в церковь. Ранняя обедня уже кончилась, а позднюю начал уже другой пастырь. Уленшпигель остался ее послушать.

Тем временем первый священник пришел домой и говорит служанке: «Не приготовили ли вы чего-нибудь, чтобы я мог немного закусить?». Ключница говорит: «Я ничего еще не готовила, кроме кровяной колбасы, что принес Уленшпигель. Он ее будет есть, когда вернется из церкви». Священник говорит: «Давай ее сюда, я хочу съесть кусочек». Служанка подала ему колбасу. Священнику она так понравилась, что он ее целиком и сожрал, а потом говорит сам себе: «Господи благослови, как мне это вкусно показалось, хорошая колбаса была!». А потом говорит служанке: «Дай Уленшпигелю поесть капусты со шпиком, такому, как он, эта пища куда больше подойдет».

Когда обедня закончилась, Уленшпигель вернулся на двор к священнику и хотел поесть своей колбасы. «Добро пожаловать», – встретил его поп и поблагодарил за колбасу, сказал, до чего она ему понравилась, а Уленшпигелю предложил капусты со шпиком.

Уленшпигель промолчал и съел то, что было наварено, а в понедельник пошел прочь оттуда. Священник же сказал ему на дорогу: «Слышь, когда ты в другой раз к нам придешь, принеси с собой две колбасы: одну для себя, а другую для меня. Что ты за них заплатишь, я тебе возвращу. Мы с тобой так хорошо наедимся, что у нас сало по сусалам потечет, все губы измажет».

Уленшпигель ответил: «Да, сударь, так оно и будет. Я про вас и про колбасу не забуду», и он снова отправился в Хильдесхейм.

В ту пору случилось, что на живодерню везли издохшую свинью, а это совпало с замыслом Уленшпигеля. Он попросил живодера, чтобы тот приготовил ему за деньги из этой падали две кровяных колбасы, и заплатил живодеру несколько серебряных пфеннигов.

Живодер согласился и сделал ему две красивых колбасы. Уленшпигель их взял, отварил до половины готовности, как это полагается, и в следующее воскресенье снова отправился в Энгельсхейм. А получилось так, что его знакомый священник опять служил раннюю обедню. Уленшпигель пришел к нему во двор, принес колбасу ключнице и попросил, чтобы она изжарила колбасы на завтрак: одна из колбас предназначена попу, а другая ему, Уленшпигелю. Служанка поставила колбасу на огонь и стала жарить.

Когда обедня кончилась, священник заметил в толпе Уленшпигеля, а потом пошел из церкви домой и сказал ключнице: «Уленшпигель здесь. Он принес колбасу?» Служанка отвечала: «Целых две самых лучших колбасы, какие мне доводилось видеть. Они обе скоро поджарятся». Тут ключница пошла, сняла одну колбасу с огня, и ей самой так колбасы захотелось, что слюнки потекли. Уселись они вдвоем со священником и стали так жадно поедать колбасу, что рты запачкали. Один посторонний видел и слышал, как поп сказал служанке: «Ах, милая служанка, гляди-ка, у тебя весь рот в пене». А служанка ему отвечает: «Ах, милый сударь, и у вас тоже».

Как раз в это время пришел Уленшпигель из церкви. Священник ему говорит: «Глянь, что ты за колбасу принес: мы с моей ключницей рты замарали».

Уленшпигель тут засмеялся. «Храни вас бог, – сказал он, – все идет, как вы хотели, как вы мне намедни сказали: я должен две колбасы принести. Вы еще прибавили, что будете ее есть так, что рот запачкаете. Я это пачкотней не считаю, пока плеваться не начнете, но предвижу, что скоро заплюетесь. Колбаса эта сделана из дохлой свиньи. Вот почему мне пришлось ее мясо дочиста с мылом помыть, от этого у вас пена на губах».

Услышав такое, служанка начала кулаками махать и через стол плевать, так же и священник. Он закричал: «Вон из моего дома, негодяй!» – и взялся за палку, хотел Уленшпигеля бить. А тот сказал: «Это благочестивому человеку не к лицу. Вы же велели мне принести колбасу и обе штуки съели, а теперь хотите меня бить. Оплатите мне их сначала, я уже не говорю о той, что вы съели в прошлый раз».

Священник осерчал, чуть не взбесился и говорит: «Сам ешь свою гнилую колбасу, которую ты из падали сделал, а ко мне в дом больше ее не носи». Уленшпигель сказал: «Я же ее вам насильно в рот не пихал. Я тоже ее есть не люблю и не желаю, а вот ту, что я первый раз принес, ту я люблю, а вы ее съели, за что я вам был не слишком-то благодарен. Если вы ту хорошую колбасу сожрали, так съешьте на закуску и плохую». И еще прибавил: «Приятного сна!».

XXXVIII История рассказывает, как Уленшпигель с помощью лживой исповеди уговорил священника из деревни Риссенбрюгге[78] отдать ему лошадь

В своем злокозненном озорстве Уленшпигель нимало не растерялся, когда в деревне Риссенбрюгге1 пришлось ему иметь дело с Асенбургским[79] судом. А было так: в этой деревне тоже жил один священник, он держал весьма красивую ключницу и еще была у него красивая, маленькая, резвая лошадка. И ту и другую священник очень любил – столько же лошадь, как и служанку.

В те времена герцог Брауншвейгский бывал в Риссенбрюгге и через третьих лиц передал священнику, чтобы тот уступил ему лошадь. Герцог обещался вознаградить его так, что священник останется доволен. Но священник каждый раз отвечал князю отказом. Он-де не хочет лишаться лошади и еще, что князь не сможет отнять ее насильно, так как риссенбрюггский суд подчинен Брауншвейгскому городскому совету.[80]

Уленшпигель был наслышан об этом деле и в нем хорошо разобрался. Он сказал князю: «Милостивейший государь, что вы мне пожалуете, если я это дело улажу и добуду вам лошадь у риссенбрюггского попа?» – «Если ты это сделаешь, – сказал герцог, – я отдам тебе вот это платье, которое на мне», – а это был красный камзол из верблюжьей шерсти, затканный жемчугом.

Уленшпигель намотал это себе на ус и поехал из Вольфенбюттеля в деревню Риссенбрюгге, в дом к пастырю. В его доме Уленшпигеля хорошо знали, так как он с давних пор нередко навещал священника и был у него желанным гостем. В этот раз, пробыв здесь три дня, Уленшпигель притворился, что заболел, начал громко стонать и слег. Поп и его ключница очень этим огорчились, не знали, что им делать и как тут быть. Под конец Уленшпигелю стало так плохо, что хозяин стал его просить и уговаривать исповедаться и причаститься святых даров. Уленшпигель же охотно к этому склонился. Тогда поп хотел сам исповедать больного и вопросить самым строгим образом о его прегрешениях и сказал: пусть Уленшпигель позаботится о своей душе, дабы господь простил ему грехи, ибо Уленшпигель в своей жизни чинил много злых шалостей. Уленшпигель же отвечал священнику расслабленным голосом, что не знает за собой никакой вины, кроме одной, в которой, однако, не осмеливается перед ним покаяться. Пусть пришлют к нему другого попа, он ему откроет свой грех, ибо если Уленшпигель исповедуется в нем этому священнику, то опасается прогневать пастыря.

Когда священник это услышал, то решил, что тут что-то важное скрывается, и захотел узнать в чем собака зарыта. Он сказал: «Уленшпигель, путь далек, я не смогу так быстро привести сюда другого попа. Ежели ты в это время умрешь, так мы оба перед богом виновны будем, что ты из-за этого опоздал покаяться. Открой мне свой грех – верно, он не так уж тяжел, – я отпущу тебе его. Что из того, если я разозлюсь? Я ведь должен хранить тайну исповеди».

Уленшпигель сказал: «Ну тогда я согласен исповедаться перед вами Мой грех не так уж велик. Мне только жаль, что вы осердитесь, потому что он вас огорчит».

Тогда священник еще больше раззадорился узнать, в чем тут дело, и сказал: ежели Уленшпигель что-либо украл у него или чем-то ему навредил или что там еще могло быть, пусть исповедуется ему, а пастырь отпустит его прегрешение и не станет на него сердиться.

«Ах, милый сударь, – сказал Уленшпигель, – я знаю, что вы на меня за это осердитесь, но я чувствую и опасаюсь, что скоро должен буду покинуть этот мир, Я должен вам все рассказать, дай бог, чтобы вы не прогневались. Милый сударь, я спал с вашей служанкой». Поп спросил, сколько раз это случалось. Уленшпигель сказал. «Всего только пять раз». А поп про себя решил: «Надо ей в отместку за это пять горячих отвесить», и отпустил поскорее Уленшпигелю грехи, и пошел к себе в горницу, позвал служанку и спросил, спала ли она с Уленшпигелем.

Ключница отвечала: «Нет, это ложь». Поп сказал: «Он ведь мне это на исповеди сказал, я ему верю». Она опять говорит: «Нет», а поп твердит: «Да», да как взял палку и побил ее до синяков.

Уленшпигель, лежа в кровати, смеялся и думал про себя: «Ну, игра хорошо началась, мне везет». Так провалялся он в постели весь день, а ночью набрался сил, утром встал с постели и говорит, что ему полегчало. Надо ему теперь отправляться в другую землю, пусть хозяин сочтет, много ли Уленшпигель ему задолжал за это время. Поп стал считать вместе с Уленшпигелем и был при этом так рассеян, что мысли его мешались, – взял деньги и не видел, что взял, был доволен, что гость решил от него убраться, точно так же и ключница, которой по милости Уленшпигеля достались побои.

Вот Уленшпигель собрался и хотел идти. «Сударь, – сказал он, – вам придется вспомнить, что вы тайну исповеди разгласили. Я пойду в Хальберштадт к епископу и донесу об этом». Тут поп позабыл всю свою досаду, когда услышал, что Уленшпигель хочет на него беду накликать, и стал всячески его убеждать, чтобы Уленшпигель молчал, – это все, мол. в запальчивости получилось, – обещал дать двадцать гульденов, только чтоб Уленшпигель не доносил на него. Уленшпигель отвечал: «Нет, я и за сто гульденов молчать не стану. Я пойду и доложу об этом, как оно и подобает». Тогда поп со слезами на глазах стал уговаривать девушку чтобы ока спросила у гостя, что он хочет, поп все ему отдаст без отказа.

В конце концов Уленшпигель сказал: если поп отдаст ему лошадь, он согласен молчать и не доносить, а ничего другого взамен лошади он не возьмет.

Поп очень любил свою лошадь. Он лучше бы все свои наличные Уленшпигелю отдал, только не лошадь. Однако пришлось, скрепя сердце, расстаться с лошадкой – беда заставила. А Уленшпигель поскакал на поповой лошадке к Вольфенбюттелю.

Когда он подъехал к плотине, герцог стоял на подъемном мосту и видел, что Уленшпигель едет к нему на лошади. Князь снял с себя расшитый камзол, обещанный Уленшпигелю, встал так, чтобы Уленшпигель его хорошо видел, и сказал: «Взгляни сюда, мой милый Уленшпигель, вот камзол, который я тебе обещал». Уленшпигель спешился и сказал: «Милостивейший государь, вот ваша лошадь».

Герцог его поблагодарил, и Уленшпигель должен был рассказать, как он заполучил у попа лошадь. Князь посмеялся и сделался весел и дал Уленшпигелю впридачу к камзолу другую лошадь.

А священник тужил о своей лошади и потому частенько колотил ключницу так сильно, что она под конец сбежала от него. Так у попа не осталось ни служанки, ни лошади.

XXXIX История рассказывает, как Уленшпигель нанялся к кузнецу и отнес его меха во двор

Уленшпигель пришел в Росток, что в земле Мекленбург, и нанялся работником к кузнецу. У этого кузнеца была поговорка – когда работник должен был раздувать меха, он говорил: «Хо-хо, поспешай с мехами!». Однажды Уленшпигель стоял и раздувал меха. Тут кузнец сказал ему грубо: «Хо-хо, поспешай за мной с мехами!» – с этими словами вышел во двор и там хотел помочиться, а Уленшпигель взвалил один из кузнечных мехов на плечи, поспешил за мастером и сказал: «Мастер, вот я притащил один мех, куда его деть? Сейчас пойду и другой принесу». Мастер оглянулся и говорит: «Милый мой, я совсем не то думал. Иди-ка, да положи его снова на место». Уленшпигель это исполнил и отнес мех на место. А мастер задумался, как отомстить Уленшпигелю за это, и порешил, что все последующие пять дней он будет вставать в полночь, будить работников и заставлять их работать.[81] Так он и сделал: в полночь поднял работников и послал их в кузницу работать. Сотоварищ Уленшпигеля ему и говорит: «Что это наш хозяин вздумал нас так рано будить? Раньше это у него в заводе не было».

Уленшпигель ему ответил: «Если хочешь, я его об этом спрошу». Работник сказал: «Давай спрашивай». Тогда Уленшпигель спросил: «Милый мастер, как это случилось, что вы нас так рано будите? Ведь на дворе еще полночь». А мастер ему в ответ: «Такой у меня обычай, что мои работники первые восемь дней должны спать лишь полночи».[82]

Уленшпигель смолчал, и его товарищ тоже не стал возражать.

На следующую ночь хозяин опять разбудил их. Товарищ Уленшпигеля пошел работать, а Уленшпигель взял свою постель и привязал ее себе за спину.

Когда железо докрасна раскалилось, он вскочил со своей лежанки, прибежал к наковальне и стал так молотить, что искры посыпались и в постель полетели. Кузнец ему сказал: «Гляди-ка, что ты делаешь! Рехнулся ты, что ли? Почему постель не оставил там, где ей быть надлежит?». Уленшпигель ему сказал: «Мастер, не гневайтесь, у меня такой обычай, что я полночи лежу на постели, а другую половину она на мне лежит».

Мастер осерчал и сказал, чтобы он отнес постель откуда взял, а потом уже совершенно разгневанный велел Уленшпигелю: «Давай уходи из моего дома, хоть через крышу, негодник отъявленный!».

Уленшпигель ему сказал: «Слушаюсь», пошел к лежанке, сложил постель, откуда он ее взял, потом приставил лестницу, поднялся по ней на чердак, пробил в потолке дыру и вылез на крышу. После этого он втащил лестницу туда же, спустил ее на улицу и сам по ней слез на землю и был таков. Кузнец услышал, как вверху загрохотало, поспешил вместе со вторым подмастерьем к лежанке и тут увидел, что Уленшпигель крышу разломал и оттуда наружу вылез.

Хозяин стал еще злее, схватил кол и побежал за Уленшпигелем из дому, а подмастерье схватил хозяина и стал ему говорить: «Мастер, не надо так, дайте вам сказать… Уленшпигель ведь сделал не иначе как вы ему сказали. Вы велели, чтобы он из вашего дома убрался хоть через крышу, – он это сделал, как видите». Кузнец дал себя уговорить. А что ему оставалось еще делать? Уленшпигель ушел, а мастеру пришлось позвать кровельщика чинить крышу и на том успокоиться. Его подмастерье так сказал: «С таким компаньоном немного выиграешь. Кто Уленшпигеля не знает, пусть хоть разок поимеет с ним дело, вперед его хорошо знать будет».

40 История рассказывает, как Уленшпигель одному кузнецу сковал вместе молот и клещи

Дело было зимой, когда Уленшпигель ушел от кузнеца. Зима стояла холодная, и мороз был жестокий, к тому же все вздорожало, так что много подмастерьев оказались без работы. У Уленшпигеля не оставалось денег на расходы. Он все скитался, пока не пришел в одну деревню. Там тоже жил кузнец, он взял его себе в подмастерья. Уленшпигелю не очень-то хотелось оставаться в работниках у кузнеца, но голод и зима принудили его к этому. Он думал: «Терпи то, что можешь терпеть. До тех пор пока снег не растает, пока снова не будешь ступать по рыхлой земле, делай то, что кузнец велит».

Кузнец неохотно брал его к себе из-за того, что была дороговизна. Тогда Уленшпигель стал просить кузнеца, чтобы тот дал ему работу, а он будет делать все, что хозяин захочет, и есть будет, что дадут. А кузнец был скупой человек и подумал так: «Возьму его на испытание на 8 дней,[83] не объест он меня за это время».

На утро стали они в кузнице работать, и кузнец все понукал Уленшпигеля поспешать управляться с молотом и мехами до самого обеда, когда уже полдень настал. А у кузнеца во дворе было отхожее место. И когда они собирались к столу, взял кузнец и повел Уленшпигеля во двор к отхожему месту и здесь говорит ему: «Гляди-ка, ты сказал, что будешь есть все, что я дам тебе за работу. Вот этого никто есть не желает. Съешь все это». И пошел кузнец домой, и стал там обедать, а Уленшпигеля оставил у выгребной ямы. Уленшпигель же молчал и думал: «Это ты через край хватил. Видно, многим людям пришлось такое от тебя терпеть. Но за все воздастся тебе полной мерой. Чем же мне кузнецу отплатить? А за это отплатить надо, хотя бы зима была вдвое суровей».

В одиночку проработал Уленшпигель до самого вечера. Лишь тогда кузнец дал ему кое-что поесть, так как он целый день пропостился. Но в мозгу у работника засело то, что кузнец сказал ему у отхожего места. Когда же Уленшпигель собрался идти ко сну, кузнец ему говорит: «Утром встанешь, пусть служанка тебе меха раздует, а ты начни ковать все, что ни есть. Еще гвоздей для подков нарежешь, покуда я встану».

Уленшпигель отправился спать, а когда поднялся, решил отплатить хозяину, хотя бы пришлось ему потом по колено в снегу скитаться.

Развел он жаркий огонь, взял клещи, опустил в ковш и сварил вместе, да еще два молота, да железный вертел впридачу, да засов. И взял чугун, где лежали подковные гвозди, высыпал их, обрезал у них шляпки и ссе шляпки вместе сковал, и все стерженьки вместе. А когда услышал, что кузнец встал, взял свой фартук и пошел прочь.

Кузнец приходит в кузницу и видит, что у гвоздей шляпки поотрублены, а молот, клещи и другие инструменты вместе. сварены. Тут кузнец разъярился и стал служанку кликать: куда работник девался? Служанка говорит: «Он из дверей вышел». Кузнец говорит: «Он ушел как мошенник. Знал бы я, где он есть, я бы его догнал и хорошую затрещину влепил». Служанка говорит: «Когда он вышел, он на двери что-то начертил, и рисунок этот выглядит как сова». Ибо Уленшпигель имел такое обыкновение: когда он что-нибудь вытворял там, где его не знали, он брал уголь или мел и рисовал сову и зеркало и писал сверху «Hic fuit»,[84] И это изобразил Уленшпигель тоже у кузнеца на двери.

Как только кузнец поутру вышел из дома, он нашел все, как сказала ему девушка. Так как кузнец не умел прочесть надпись, он пошел к священнику и попросил, чтобы тот с ним пошел и прочел на его дверях, что написано. Священник пошел с кузнецом к его двери и увидел рисунок и надпись. Тут он сказал кузнецу: «Это означает, что здесь побывал Уленшпигель». Священник об Уленшпигеле много слышал, что он за молодец, и побранил кузнеца, почему он не дал знать, что можно увидать Уленшпигеля. Кузнец разозлился на священника и сказал: «Как это я мог дать знать, о чем сам не мог знать? Он в моем доме побывал – это видно по моим инструментам, да раз уж он не вернется, мне с этого небольшая выгода». Взял кузнец метелку, стер все, что на двери было. «Не хочу, – говорит, – иметь на своей двери дурацкий герб!» Священник ушел, а кузнец так и остался ждать. Только Уленшпигель так и не вернулся.

41 История рассказывает, как уленшпигель кузнецу. его жене, работнику и служанке сказал правду

Уленшпигель прибыл в Висмар в праздничный день. Тут он увидел опрятную женщину, что стояла со служанкой перед кузницей. Это была Кузнецова жена. Уленшпигель остановился поблизости на ночлег. Ночью он обломал все четыре подковы с копыт своего коня и на другой день привел его к кузнецу. Как только он туда явился, все догадались, что это и есть Уленшпигель. Хозяйка со служанкой вышли на крыльцо, поглядеть на его выходки. А Уленшпигель спросил кузнеца, не подкует ли он ему лошадь. Кузнец согласился и был доволен, что может поговорить с Уленшпигелем.

Тут они стали беседовать, и кузнец сказал, что, если Уленшпигель скажет ему правду, которая взаправду будет истинной правдой, тогда он даст ему для лошади подкову. Уленшпигель сказал: «Если ты хочешь ковать без помех, нужны тебе угли, железо и мех». Кузнец сказал: «Вот это поистине правда!» – и дал ему подкову. Работник подковал ее и тут же, у столба, где подковывали лошадей, сказал Уленшпигелю, что, если он и про него сумеет сказать правдивое слово, тогда он тоже Уленшпигелю даст подкову. Уленшпигель согласился и сказал: «Все подмастерья кузнеца весь день корпят в поте лица, чтоб дело сделать до конца». Работник сказал: «Это верно» – и дал ему подкову.

Когда хозяйка со служанкой это увидели, протиснулись поближе, чтобы и им с Уленшпигелем поговорить, и сказали, что если он и им скажет правду, то и они дадут ему по подкове. Уленшпигель согласился и сказал хозяйке: «Когда хозяйка у ворот весь день глазеет на народ, немного у нее забот». Хозяйка сказала: «Клянусь, это так!». И дала ему подкову. Тут он сказал служанке: «Девчонка, когда будешь есть, остерегайся говядины, тогда не надо будет тебе ковырять в зубах и живот не заболит». Служанка сказала: «Э, спаси меня господь, вот это так истинная правда!» – и тоже дала ему подкову. Так Уленшпигель поехал прочь и конь его был славно подкован.

42 История[85] рассказывает, как Уленшпигель служил у сапожника и спросил его, на какой фасон ему выкройки гнать, а мастер сказал: «Гони большие и маленькие, как пастух за околицу стадо гонит», а Уленшпигель выкроил быков, коров, телят и козлов и тому подобное, испортив кожу

Вскоре после этого Уленшпигель нанялся к сапожнику. А сапожник больше любил слоняться по рынку, чем работать, и велел Уленшпигелю самому кроить кожу. Уленшпигель спросил: «А какие вам штуковины выкроить?».

Сапожник сказал: «Крои большие и маленькие, как пастух из деревни стадо гонит». «Хорошо», – говорит Уленшпигель. Сапожник ушел, а Уленшпигель стал кожу кроить и сделал свиней, быков, коров, овец, коз и козлов и всякую другую животину.

Под вечер пришел мастер домой, захотел посмотреть, что его работник сделал, и увидел, какие звери были из кожи скроены. Хозяин разгневался и говорит: «Ты что наделал? Ты зачем это кожу изрезал, без толку ее испортил?». Уленшпигель ему в ответ: «Милый мастер, я все сделал по вашему желанию».

Мастер сказал: «Врешь ты, я этого не хотел, чтобы ты кожу испортил, я тебе этого не приказывал». Уленшпигель сказал: «Мастер, зачем вам сердиться? Вы сказали, чтобы я выкройки гнал большие и маленькие, как пастух свое стадо за околицу гонит, – я так и сделал, это каждому видно».

Мастер тогда сказал: «Я не то думал. Я вот что хотел сказать: надо выкроить маленькие башмаки и большие и потом шить те и другие по очереди».

Уленшпигель сказал: «Если бы вы мне это приказали, я бы с радостью так и сделал, и впредь охотно так сделаю».

На том хозяин с Уленшпигелем помирились и хозяин простил ему изрезанные кожи, поелику Уленшпигель ему обещался все делать по его желанию, как хозяин ему прикажет. После этого хозяин раскроил кожу на подошвы, положил перед Уленшпигелем и сказал: «Слушай хорошенько: тут и маленькие башмаки, и большие. Ты их шей вперемежку». – «Хорошо», – говорит Уленшпигель, и начал шить. А мастер подождал уходить из дома: он хотел последить за Уленшпигелем и посмотреть, что тот делать станет, ибо он уже смекнул, что слуга будет выполнять, как ему на словах сказано, только не так, как ему хозяином велено.

Уленшпигель взял маленькую выкройку и большую, да и сшил их вместе. Мастер только было хотел идти послоняться. Тут его зло взяло, когда он увидел, что Уленшпигель берет маленькую и большую выкройки и сшивает их вперемежку. Мастер сказал: «Ты мой верный слуга: все делаешь, как я тебе приказываю».

А Уленшпигель ему в ответ: «Кто делает, как ему велят, не схватит затрещины, как это с неслухами случается».

Мастер дальше говорит: «Да, мой милый слуга. Дело в том, что словами я так и сказал, а в мыслях имел совсем другое. Я хотел, чтобы ты сперва сшил пару маленьких сапожков, а потом пару больших. Ты же все. делаешь, как тебе сказано, да не как тебе в самом деле приказано». И сильно рассерженный хозяин забрал у него раскроенную кожу и сказал, на этот раз стараясь быть осмотрительней: «Гляди сюда. Вот тебе другая кожа. Крои все сапоги по одной колодке, вот по этой». Больше хозяин не стал раздумывать, так как ему надо было идти в другое место. Он пошел по своим делам, и отсутствовал почти целый час, и тут наконец вспомнил, что приказал своему слуге кроить сапоги по одной колодке. Мастер оставил все свои дела и опрометью бросился к дому. Уленшпигель тем временем взял кожу и всю ее раскроил по одной только левой колодке. Когда мастер пришел, он увидел, что Уленшпигель все сапоги выкроил на одну левую ногу, и сказал ему: «Как это у тебя не хватает правого сапога в каждой паре?». Уленшпигель ему ответил: «Ну если вам так хочется, я это живо сделаю, выкрою в пару к левым сапогам еще правые».

Мастер сказал: «Куда лучше кроить левые сапоги впридачу к правым, чем правые после левых. Ты взял для раскроя только одну колодку, так парная к ней зря что ли сделана?». Уленшпигель сказал: «Простите, мастер, вы ведь сами мне толковали, чтобы я кроил все сапоги по одной этой колодке».

Мастер сказал: «Я тебе столько толковал да растолковывал, что мне теперь осталось с тобой только на виселицу идти». И затем сказал, что Уленшпигель должен ему оплатить кожу, которую испортил. Уленшпигель сказал: «Скорняк сможет вам ее растянуть пошире». И с этими словами поднялся с места, вышел за дверь, добавив про себя: «Пусть я сюда больше не вернусь, все же я здесь разок побывал». И пошел оттудова прочь.

43 История рассказывает, как Уленшпигель налил одному крестьянину супа и сдобрил его вместо масла вонючим рыбьим жиром, подумав, что для мужика и так сойдет

Много озорства учинял Уленшпигель над сапожниками, и не в одном только этом месте, а в различных городах. Когда он покончил с рассказанной проделкой, то пришел в Штаден и нанялся там к одному сапожнику. В первый день, когда он начал работать, хозяин его отправился на рынок и купил там воз дров, пообещав крестьянину не только дать денег, но еще накормить супом. Он привел этого крестьянина домой, а тут никого не оказалось из домашних – жена и служанка ушли со двора. Один Уленшпигель сидел и шил сапоги.

Хозяину понадобилось снова идти на рынок, он и приказал Уленшпигелю взять, что найдется, и приготовить крестьянину суп, а все припасы для этого оставлены на кухне в шкафу.

Уленшпигель сказал: «Хорошо». Крестьянин сбросил с воза дрова и пошел в дом, а Уленшпигель нарезал ломтями хлеб, положил в кастрюлю, но нигде в шкафу не нашел жира. Тогда он взял банку с вонючим рыбьим жиром и налил его в суп. Крестьянин стал есть и чует, что суп воняет, но так как был сильно голоден, то съел все. В это время сапожник явился домой и спрашивает крестьянина, по вкусу ли ему пришелся суп. Крестьянин говорит, что суп ему показался всем хорош, а еще показалось, что суп попахивает ну точь-в-точь, как новые сапоги, смазанные ворванью, и с этими словами мужик пошел прочь из дому.

Сапожник тут стал смеяться и спрашивает Уленшпигеля, что такого он налил крестьянину в суп. «Вы мне сказали, – отвечал Уленшпигель, – чтобы я взял для супа, что в доме найдется. Так вот, я не мог найти никакого жира, кроме рыбьего, шарил, шарил в кухонном шкафу, а жира нигде нет. Вот я и взял, что под рукой было».

«Вот и ладно, – сказал сапожник, – для мужика и так сойдет».

44 История рассказывает, как один башмачник в Брауншвейг нашпиговал салом сапоги Уленшпигелю, за что Уленшпигель выбил у него в горнице оконные стекла

Жил в Брауншвейге на Угольном рынке один башмачник, он звался Кристофером. Уленшпигель пошел к нему отдать сапоги, чтобы их смазали жиром. Когда он пришел к башмачнику, то так ему сказал: «Мастер, мои сапоги просят жира. Можете вы их нашпиговать, чтобы мне к понедельнику получить?». Мастер сказал: «Да».

Уленшпигель на этом ушел, ни о чем не помышляя. А когда он удалился, сапожников подмастерье и говорит: «Мастер, это Уленшпигель, он над каждым озорует. Если бы вы ему велели то, что он вам велел, так он бы все сделал, да ничего не выполнил».

Мастер сказал: «А что он мне давеча велел?». Слуга ему в ответ: «Он велел вам сапоги нашпиговать, а имел в уме смазать жиром. Так вот: я бы их не мазал, я бы их нашпиговал салом, как жаркое шпигуют».

Мастер сказал: «Так и сделаю, как он нам велел». И взял сало, нарезал его кусочками и нашпиговал сапоги шпиговальной иглой, как жаркое.

В понедельник приходит Уленшпигель и спрашивает, готовы ли его сапоги. А мастер повесил их на стену. Он показал на них Уленшпигелю и сказал: «Вот они висят». Уленшпигель увидел, как его сапоги нашпигованы, засмеялся и сказал: «Вот толковый мастер! Вы все сделали так, как я сказал. Сколько я вам за работу должен?».

Мастер сказал: «Старый грош». Уленшпигель дал ему старый грош, взял свои нашпигованные сапоги и пошел из дома. Мастер с подмастерьем, смеясь, глядели ему вслед и рассуждали между собой, каково ему пришлось, когда они его же выходки собезьянничали.

Тем временем Уленшпигель саданул с размаха головой и плечом в оконное стекло, а так как комната находилась на первом этаже, он и вылетел на улицу, а оттуда спросил башмачника: «Мастер, это что за сало, которым вы мои сапоги нашпиговали? Никак свиное? Так оно от свиньи или от борова?». Мастер с подмастерьем рты раскрыли от удивления, узрев, что это Уленшпигель лежит в окне, высадив головой и плечами добрую половину стекол, так что они в горницу посыпались. Мастер осерчал и сказал: «Если ты, разбойник, не прекратишь бесчинствовать, я тебя поленом по голове тресну».

Уленшпигель сказал: «Милый мастер, не гневайтесь, мне больно хочется знать, что это за сало было, которым вы мои башмаки нашпиговали, от свиньи или от борова». Мастер из себя вышел и сказал, чтобы Уленшпигель не смел бить стекло, которое еще уцелело. «Ну если вы не хотите мне сказать, что это было за сало, – сказал Уленшпигель, – придется идти и спросить у других». И с этими словами он выпрыгнул вон из окна.

Тогда мастер обратил свой гнев на работника и сказал ему: «Это ты дал мне совет, так теперь посоветуй, как сделать стекла опять целыми». Слуга промолчал. Опечаленный хозяин сказал: «Кто же кого тут переобезьянничал? Я всегда слышал, что, если кто-нибудь с мошенником свяжется, должен поскорее с ним порвать и прочь выпроводить. Если бы я так поступил, мои стекла целы бы остались». Пришлось работнику уйти от мастера, потому что башмачник хотел, чтобы подмастерье оплатил ему разбитые стекла, – ведь это он дал совет нашпиговать Уленшпигелевы сапоги салом.

45 История рассказывает, как Уленшпигель в Висмаре продал одному сапожнику вместо сала мерзлый навоз

Как-то раз в Висмаре, раскраивая кожу, Уленшпигель нанес большой убыток одному сапожнику. Он испортил много товара, так что добрый человек был глубоко огорчен. Уленшпигель узнал об этом и, когда опять пришел в Висмар, сказал тому самому сапожнику, которому навредил, что если помянутый мастер даст ему немного кожи и сала, что Уленшпигель поможет ему заключить выгодную торговую сделку, так что пострадавший с лихвой вернет свой убыток.

Сапожник на это сказал: «Тебе обойдется все дешево, а вот меня ты совсем разорил своей проделкой. Если теперь ты с барышом окажешься, обещай и со мной поделиться». На том они и расстались.

А было это в зимнюю пору, когда парашники нужники чистят. Уленшпигель пошел к ним и пообещал заплатить наличными, если они наполнят ему двенадцать бочек той самой материей, которую обыкновенно они сплавляли в воду. Парашники набили ему бочки только на четыре пальца не доверху и оставили стоять, пока оно накрепко не замерзло.

Тогда Уленшпигель забрал бочки, шесть из них залил до краев салом и плотно закрыл, а шесть бочек залил жиром, на котором жарят съестное, и тоже все плотно закупорил, а потом велел отвезти бочки на постоялый двор «У золотой звезды», где он проживал, а сам послал нарочного за сапожником. Когда последний явился, они открыли крышку с бочек, содержимое которых сапожнику очень понравилось. Оба ударили по рукам на том, что сапожник заплатит за весь товар Уленшпигелю 24 гульдена – 12 гульденов наличными, а остальные через год.

Уленшпигель взял деньги и поскорее убрался оттуда, так как боялся за то, чем все это кончится.

Сапожник забрал свой товар и был так доволен, будто ему возвратили долг или возместили убыток. Он позвал помощников, так как собрался на следующий день смазывать кожу жиром. Подмастерья явились гуртом, потому как думали здесь набить угощением утробу, и с громкой песней, по своему обычаю, взялись за работу.

Как только они прикатили бочки к огню и те начали отогреваться, их содержимое обрело свой естественный запах. Тут один из работников сказал другому: «Сдается мне, что ты наклал в штаны». Мастер же сказал: «Кто-то из вас влез ногой в дерьмо. Оботрите башмаки, а то страх как дурно пахнет». Все осмотрели свои башмаки, но ничего не нашли и принялись выливать сало в котел и мазать им кожу. Чем глубже забирались они в бочку, тем отвратительнее воняло. В конце концов они разобрались, в чем тут дело, и оставили работу.

Мастер вместе с подмастерьями бросился искать Уленшпигеля, чтобы взять его под арест за причиненный урон, только Уленшпигель уже ушел с полученными деньгами и должен был прийти через год за оставшимися двенадцатью гульденами.

Так вот и пришлось сапожнику отвезти свои бочки в овраг, куда зарывали всякую падаль, и терпеть во второй раз убыток.

46 история рассказывает, как Уленшпигель в Эйнбеке был подмастерьем у пивовара и как вместо хмеля сварил пса по имени «Хмель»

Уленшпигель опять прилежно взялся за работу. В один прекрасный день, когда его проделка со сливами, которые он обгадил в Эйнбеке, уже позабылась,[86] он снова пришел в этот город и нанялся на работу к пивовару.[87] Случилось так, что его хозяин собрался идти на свадьбу и приказал Уленшпигелю, чтобы тот вдвоем со служанкой пока варил пиво, как сможет. На следующий день хозяин придет ему помогать. Уленшпигель же должен быть прежде всего прилежным и хорошо сварить хмель, чтобы пиво от этого крепче стало и его можно было продать.

Уленшпигель сказал: «Так и сделаю», мол, все выполнит как надо. На этом хозяин со своей хозяйкой ушли из дома, а Уленшпигель стал прилежно варить пиво, и служанка его наставляла, так как смыслила в этом больше, чем он. Когда подошло время варить хмель, служанка сказала: «Ах, голубчик, хмель, верно, ты и сам сваришь? Позволь мне на часок уйти, посмотреть, как танцуют». Уленшпигель сказал: «Иди», а сам подумал: «Если девушка уйдет со двора, можно будет озорничать, как захочется. Итак, какую штуку нам этому пивовару выкинуть?»…А у пивовара был большой пес по кличке «Хмель». Как только вода закипела, Уленшпигель схватил пса и бросил в котел и оставил вариться до тех пор, пока вся шерсть и кожа с него не слезли и мясо с костей не отстало.

Тем временем служанка решила, что хмель уже верно сварился и ей пора возвращаться. Она пошла домой, чтобы. помочь Уленшпигелю. «Взгляни, милый братец, – сказала она ему, – хмель уж верно готов, хватит варить-то». Когда они процедили пиво сквозь грохот и стали вычерпывать гущу, служанка сказала: «Да положил ли ты хмелю? У меня ничегошеньки в черпак не ловится». Уленшпигель ответил: «Найдешь его на дне». Служанка пошарила по дну и выудила черпаком скелет и тут громко закричала: «Спаси меня господь, ты что туда бросил? Пусть твое пиво палач лакает!».

Уленшпигель сказал: «Что мне хозяин велел, то и бросил. Всего-навсего Хмеля, нашего пса». В это время пришел хозяин, изрядно выпивши, и спрашивает: «Вы что делаете, милые ребятушки, весело ли вам?». Служанка ответила: «Сама не знаю, какого дьявола мы делаем. Я ушла на полчасика на танцы посмотреть и велела нашему новому работнику за это время как следует хмель поварить. Так он взял и нашего пса Хмеля в котле разварил. Вот, можете его ребрами полюбоваться!».

Уленшпигель сказал: «Да, господин, вы мне так приказали. Разве ж это не сущее наказание: я делаю все, как мне велят, а нигде не могу заслужить благодарности. Любой другой пивовар был бы доволен, если бы его слуги вполовину выполняли его приказания».

На этом Уленшпигель откланялся и ушел оттуда, не снискав благодарности.

47 История рассказывает, как Уленшпигель нанялся к портному и шил под кадкой

Когда Уленшпигель пришел в Берлин, он нанялся там подмастерьем к портному. Однажды он сидел в мастерской, а хозяин ему сказал: «Парень, хочешь шить, так шей хорошо, шей так, чтобы шва не видно было». Уленшпигель сказал: «Хорошо», взял иглу и платье и со всем этим забрался под кадку и стал шить, держа шитье на коленях.

Портной поднялся с места, увидал это и сказал: «Ты что это делаешь? Вот нашел, чудной, верстак!». Уленшпигель ответил: «Мастер, вы сказали, я должен шить так, чтобы шва не видно было, – здесь его никто не увидит». Портной на это сказал: «Нет, милый мой слуга, ты это брось, больше не шей так-то. Шей так, чтобы людям видно было».

Так прошел день-другой, и вот однажды вечером портной устал, захотелось ему на боковую. А у него лежал еще серый крестьянский кафтан, наполовину недошитый. Он бросил кафтан Уленшпигелю и сказал: «Гляди сюда: доделай мне серого волка[88] как следует, а потом тоже ложись в постель».

Уленшпигель ему сказал: «Ладно, идите себе, я его сейчас как надо доделаю». Мастер пошел ко сну, ни о чем не думая, а Уленшпигель взял серый кафтан, разрезал его, сделал из кусков голову, как у волка, потом туловище и лапы и соединил все вместе стежками, так что вышло похоже на волка, а потом тоже пошел в постель.

Утром мастер встал, разбудил Уленшпигеля и увидел этого волка, что стоял в горнице. Портной удивился, но хорошо разобрал, что это чучело. В это время туда явился Уленшпигель, и портной его спрашивает: «Какого черта ты тут сделал?». Уленшпигель ему в ответ: «Волка, как вы мне велели». – «Я не такого волка имел в виду, а всего только серый крестьянский кафтан, я его „серым волком" назвал». Уленшпигель сказал: «Милый мастер, я же этого не знал. Если бы я знал, что у вас на уме, я лучше бы кафтан сшил, чем волка». Мастер этим утешился, раз уж оно так случилось.

В один прекрасный день после этого мастер к вечеру утомился и захотелось ему лечь спать пораньше, только ему подумалось, что для работника слишком рано еще в постель идти. Лежал у него кафтан почти сшитый, только еще без рукавов. Портной взял кафтан, бросил его вместе с непришитыми рукавами Уленшпигелю и сказал: «Вот, прикинь-ка рукава к кафтану, а потом и в постель». Уленшпигель сказал в ответ: «Слушаюсь». Мастер пошел спать, а Уленшпигель повесил кафтан на гвоздь, зажег две свечи, поставил их справа и слева от кафтана, взял рукав и кинул его в кафтан. Потом перешел на другую сторону и другой рукав оттуда кинул. Когда свечи догорели, зажег он две новые свечи и кидал рукава з кафтан до самого утра.

Утром мастер встал с постели и пошел в мастерскую. Уленшпигель даже не обернулся на мастера и продолжал кидать рукава. Портной остановился, увидел это и говорит: «Что еще за фокусы ты тут, черт побери, вытворяешь?». Уленшпигель отвечал серьезно: «Это никакие не фокусы. Я всю ночь напролет стоял и бросал эти окаянные рукава на кафтан, только они пристать к нему никак не хотят. Было бы лучше, если б вы мне приказали ночью спать, ибо то, что вы мне приказали, это, знаете ли, потерянный труд!». Портной сказал: «Я что ли виноват? Почем я знал, что ты так мои слова истолкуешь? Я ведь совсем не то думал. Я хотел, чтобы ты рукава к кафтану пришил».

Уленшпигель тогда сказал: «Будь за это дьявол в ответе! У вас что, такой обычай, одно говорить, а другое думать? Как это у вас одно с другим клеится? Если бы я знал, что именно вы думаете, я бы живо рукава пришил и сам бы часок-другой поспал. А теперь вы можете день сидеть и шить, я хочу пойти лечь и соснуть».

Мастер сказал: «Нет, я тебя не для спанья нанимал», и они стали между собой ссориться, и мастер в сердцах упрекнул Уленшпигеля свечами, – мол, он должен оплатить свечи, которые израсходовал.

Тут Уленшпигель собрал свои вещи и отправился в дорогу.

48 История рассказывает, как Уленшпигель заставил трех подручных портного упасть со скамьи и сказал, что это их ветром сдуло

Целых две недели жил Уленшпигель в Бранденбурге на подворье возле рынка, а близко от него жил один портной. Он держал трех подмастерьев. Все трое сидели рядышком на скамье и шили. Когда Уленшпигель проходил мимо, они смеялись над ним или бросали в него лоскутки. Уленшпигель молчал и выжидал своего часа.

В один прекрасный день рынок был полон народа. Как раз накануне ночью Уленшпигель распилил чурбаки, на которых держалась скамья, но оставил чурбаки так и стоять под окнами на брусчатке.

Утром подмастерья положили доску на опоры, уселись на нее и стали шить. Но вот свинопас затрубил в рожок, чтобы каждый выгонял своих свиней на выпас, тут и портновские свиньи вышли со двора, и остановились под окнами, и стали чесаться о чурбаки, на которых лежала доска, а опоры от этого чуханья перевернулись, и три подмастерья кубарем скатились на мостовую. Уленшпигель следил за ними, и когда они упали, начал громко кричать: «Гляньте, гляньте, трех работников ветром сдуло!». Он кричал это так громко, что на весь рынок слышно было, а люди сбегались сюда и смеялись и насмешничали, а подмастерья стыдились, не зная, каким образом они попадали со скамьи. Только под конец обнаружили, что опоры-то были распилены, и догадались, что это им Уленшпигель подстроил.

Они подставили новые чурбаки и больше над ним уже не смеялись.

49 История рассказывает, как Уленшпигель написал всем портным в саксонских землях, что обучит их искусству, которое принесет счастье им и их детям

Уленшпигель объявил, что он созывает совет и съезд всех портных из вендских городов и земли Саксонии, а также из Гольштинии, Померании, из Штеттина и Мекленбурга. А еще из Любека, Гамбурга, Штральзунда, Висмара.

В своем письме Уленшпигель сулил им большую выгоду и просил явиться к нему – он будет в городе Ростоке. Он обучит их искусству, которое принесет им и их детям счастье на вечные времена, пока стоит мир.

Портные в городах, местечках и деревнях стали писать друг другу, что они думают на этот счет. Все они написали, что прибудут в этот город в одно время и там соберутся, и каждый из них желал узнать от другого, что это Уленшпигель хочет им рассказать или какому такому искусству обучить, о чем он так решительно их оповестил. И все они в одно время собрались в Ростоке, согласно своему обещанию, так что многие тамошние жители диву давались, что это портные здесь намерены делать.

Когда Уленшпигель услышал, что портные последовали его приглашению, он выждал, покуда они собрались все вместе. А портные обратились к Уленшпигелю и сказали, что вот они собрались и явились в Росток. согласно его письменному приглашению, в котором сказано, что он берется научить их искусству, какое принесет счастье им и их детям на все времена, пока свет стоит, и что они просят его споспешествовать им в этом, открыть и передать это искусство, а они отблагодарят его подарком.

Уленшпигель сказал: «Хорошо, соберитесь все вместе на лугу, чтобы каждый из вас мог это от меня услышать».

Оки все собрались на открытом месте, а Уленшпигель влез под самую крышу одного дома, выглянул из окна и сказал: «Почтенные мужи портняжного цеха, вы должны понять и усвоить, что если у вас имеются нитки, ножницы и аршин и еще игла и наперсток, то этих инструментов вполне достаточно для портняжного ремесла. Для вас не составит труда все это заполучить, что само собой разумеется, коли вы хотите заниматься этим делом. Но вот какое искусство вы переймете от меня и будете потом меня вспоминать: когда вы вдеваете нитку в иголку, не забудьте на другом конце завязать узелок, тогда нитка не выскользнет из ушка, – в противном случае вы впустую будете делать стежки».

Портные тут взглянули друг на друга и говорят: «Эту науку мы все и прежде хорошо знали и все присказки, что ты нам сказал». И спросили его, нет ли у него в запасе еще что-либо им сказать. Никто не хотел бы ездить на десять или двенадцать миль и посылать друг другу гонцов единственно ради его выдумок. Такое искусство, как он сказал, портным давно известно, уже более тысячи лет.

Уленшпигель на это ответил и сказал: «Тут нет никого, кто помнит, что было тысячу лет назад». И еще сказал: если им это не по нраву и им не за что его благодарить, то пусть и не благодарят. Каждый волен идти туда, откуда пришел. Портные развевались на него – те, кто пришли издалека, – хотели бы до него добраться, да не могли. Вот и разошлись в разные стороны. Одни из них были злы и бранились, совсем из себя выходили из-за того, что впустую проделали долгий путь, только ноги натрудили, а те, кто здесь со своими семьями жили, смеялись и насмешничали над другими, что те позволили так себя одурачить, и говорили, что тут они сами виноваты, зачем поверили городскому шуту и дураку и послушали его. Ведь они хорошо знали, что Уленшпигель за птица.

50 История рассказывает, как Уленшпигель бил шерсть в церковный праздник из-за того, что суконщик запретил ему отдыхать в понедельник[89]

Когда Уленшпигель пришел в Стендаль,[90] он нанялся служить к одному суконщику. В воскресенье мастер сказал ему: «Милый друг, вы, подмастерья, любите праздновать понедельник, но тех, кому нравится это правило, мне не нравится держать на работе. Подмастерье должен полную неделю работать».

Уленшпигель сказал: «Разумеется, мастер. Мне это больше всего по душе». И вот Уленшпигель встал наутро и стал бить шерсть, и во вторник также, и это суконщику очень понравилось. А на среду пришелся апостольский день, который им надо было праздновать. Уленшпигель притворился, будто он не знает, что это святой день, и стал трепать и бить шерсть так, что на всю улицу было слышно. Тогда мастер вылез из постели и говорит ему: «Прекрати, сегодня – святой день, нам весь день работать не полагается».

Уленшпигель сказал: «Милый мастер, вы же в воскресенье мне не сказали, что будет праздник, а сказали, что я должен полную неделю работать». Суконщик сказал: «Милый слуга, я совсем не то думал. Ты перестань шерсть бить-то. Что ты можешь за день заработать, я тебе сейчас же отдам».

Уленшпигель обрадовался этому и целый день отдыхал, а вечером сел вместе с хозяином ужинать. Тут суконщик ему сказал: «Ты хорошо бьешь шерсть, только надо ее бить немного повыше». Уленшпигель говорит: «Хорошо». Поднялся он рано утром, укрепил шерстобитный смычок вверху под стропилами, приставил туда лестницу и влез на нее. Потом устроил так, чтобы колотушка донизу ходила, до самой загородки, и поднимала шерсть из загородки до самого чердака. Уленшпигель бил так крепко, что шерсть вылетала и выше крыши летела. Суконщик, еще лежа в постели, по стуку услышал, что работник неладно делает, поднялся и пошел посмотреть. Уленшпигель ему сказал: «Мастер, как вы думаете, теперь достаточно высоко?».

Мастер ответил: «Право, если бы ты влез на крышу, так еще выше поднялся б. Раз уж ты так бить вознамерился, на крыше было бы сподручнее, чем на лестнице стоять».

С этими словами мастер вышел из дому и направился в церковь. А Уленшпигель подождал, что скажет хозяин, потом взял смычок, поднялся на крышу и стал там бить шерсть. Мастер увидел это с улицы, вернулся поспешно и сказал: «Какого черта ты делаешь? Брось сейчас же! Разве бьют шерсть на крыше?». Уленшпигель сказал: «Что вы там говорите? Вы же сами сказали, что на крыше было бы лучше, чем на лестнице, потому как там еще выше балок». Суконщик сказал: «Хочешь шерсть бить, так бей, а хочешь дурака валять, так валяй – слезай с крыши и на… в загородке». С этим суконщик пошел в дом, а потом во двор, а Уленшпигель слез наконец с крыши и пошел посидеть в мастерскую, а там взял и наложил в загородке большую кучу. Суконщик пришел со двора, увидел, что Уленшпигель облегчился в загородке, и сказал: «Чтоб тебе никогда счастья не видеть! Ты как негодяй поступаешь». Уленшпигель сказал: «Мастер, я делаю только то, что вы мне приказывали. Вы сказали, чтобы я слез с крыши и наложил в загородке. За что же вы сердитесь? Я сделал, как вы мне велели».

Суконщик сказал: «Ты без приказа мне на голову нагадил. Возьми свое дерьмо, отнеси туда, где ему не обрадуются»… На это Уленшпигель сказал: «Слушаюсь». Положил дерьмо на камень и отнес в горницу, где обедают.

Суконщик тогда сказал: «Вынеси вон, мне его тут не надо!». Уленшпигель ему отвечает: «Я так и знал, что вы ему не обрадуетесь и никто ему тут не обрадуется. Да ведь я сделал так, как вы мне сказали». Тут суконщик из себя вышел, побежал в клеть за поленом, хотел запустить его Уленшпигелю в голову. Уленшпигель собрался уходить, говорит: «Нигде я не могу заслужить благодарность». Суконщик тем временем руку протянул, хотел полено взять, да все пальцы в навозе выпачкал. Стал он тут рукой трясти, побежал к колодцу, чтоб вымыть, а Уленшпигель тем временем совсем оттуда убрался.

51 История рассказывает, как Уленшпигель нанялся к скорняку и испортил воздух в доме для того, чтобы одна вонь вышибла другую

Однажды Уленшпигель пришел в Ашерслебен. Было этой зимой – время дороговизны и нужды, – и он подумал: «Что бы такое предпринять, чтобы как-нибудь перезимовать?». В работниках в городе никто не нуждался. Но там жил один скорняк, который принял бы в работники странствующего подмастерья, знающего его ремесло. И Уленшпигель подумал: «Что делать? На улице зима, к тому же все дорого. Надо перетерпеть сколько можешь, пока минует зимняя пора». И Уленшпигель нанялся к скорняку работником. Когда он, непривычный к этому запаху, сел за рабочий стол и начал шить мех, то сказал: «Тьфу, тьфу! Ты бел как мел и воняешь как дерьмо!». Скорняк сказал: «Тебе этот запах не по нутру, а пришел сюда сидеть. То, что это воняет, естественно, это от шерсти, которая у овцы на шкуре растет». Уленшпигель промолчал и подумал: «Клин клином вышибают» – и выпустил такой кислый дух, что мастер и его жена заткнули носы. Скорняк сказал: «Ты что делаешь? Если тебе охота дурной ветер выпустить, выйди из дому во двор и проветрись там, сколько тебе угодно». Уленшпигель говорит: «Для человека это куда естественнее и здоровее, чем вонь от овчины». Скорняк сказал: «Здорово не здорово, а хочешь проветриться, отправляйся на двор». Уленшпигель говорит: «Мастер, это напрасный труд. Эти ветры не любят холода, так как все время пребывают в тепле. Проверьте это и выпустите одного. Из тепла, откуда он вышел, он опять ударит вам в нос».

Скорняк молчал, он хорошо понял, что навязал себе на шею плута, и решил, что недолго будет его держать. Уленшпигель все сидел и шил, перхал, откашливался и сплевывал волосы изо рта. Скорняк наблюдал за ним и молчал до вечера, когда они стали ужинать. Тут мастер сказал Уленшпигелю: «Милый слуга, я хорошо вижу, что у тебя к этой работе душа не лежит. Думается мне, что ты и не настоящий скорняцкий подмастерье. Это я заметил по тому, как ты себя ведешь. Может, ты недавно при этом деле, не привык к нему. Если бы ты среди таких кож проспал хотя бы четыре ночи, ты бы не морщил кос; и если бы не расспрашивал столько, тебе бы не было противно. Поэтому, мой дорогой, раз тебе не хочется оставаться здесь, так завтра можешь идти. Твоя лошадь ждет». Уленшпигель сказал: «Дорогой мастер, вы правильно сказали. Я недавно занимаюсь этим ремеслом. Но если только вы разрешите мне, чтоб я четыре ночи переспал в мастерской, чтоб я привык, тогда сами увидите, что я смогу сделать». Скорняк этому обрадовался, так как Уленшпигель умел хорошо шить и он ему нужен был.

52 История рассказывает, как Уленшпигель спал в меховых шкурах – просушенных и сырых, как ему велел скорняк

Скорняк довольный пошел со своей женой почивать. А Уленшпигель снял приготовленные шкурки с вешала. Он взял сухие, уже дубленые шкурки, взял сырые и все вместе отнес на чердак, залез в середину кучи и заснул до утра. Тут мастер встал и видит, что шкурки с вешала куда-то делись. Он бросился на чердак и хотел спросить Уленшпигеля, не знает ли он, где шкурки. Уленшпигеля он не нашел там. Но увидел, что шкурки сухие и сырые лежат вперемешку. Скорняк был крайне огорчен и плачущим голосом стал звать служанку и жену. От его крика Уленшпигель проснулся, высунулся из-под шкурок и сказал: «Милый мастер, что с вами случилось, что вы так громко зовете?». Скорняк удивился, не понимая, что там такое в ворохе меха и шкур, и спросил: «Где ты?». Уленшпигель сказал: «Я здесь». Мастер сказал: «Чтоб тебе в жизни счастья не видать. Это ты поснимал меха с вешала, сухие шкурки и мокрые от извести вместе свалил и все их погубил? Что за сумасбродство?». Уленшпигель сказал: «Мастер, как же вы за это сердитесь, когда я на шкурах всего одну ночь пролежал? Знать, вы еще больше разозлились бы, если бы я тут четыре ночи проспал, как вы давеча сказали, поскольку я к этой работе не привык». Скорняк сказал: «Ты врешь, негодяй! Я тебе не приказывал, чтобы ты носил на чердак готовые шкуры и сырые и в них спал!». И стал искать дубинку, чтобы его побить. Тем временем Уленшпигель стал спускаться с лестницы и хотел выбежать к дверям. Тут появились перед лестницей жена скорняка и служанка и пытались его задержать. Но он закричал с жаром: «Дайте мне идти за врачом, мой мастер упал и сломал себе ногу». Они пропустили его и побежали вверх по лестнице, а мастер в погоне за Уленшпигелем бежал вниз, споткнулся и сбил с ног жену и служанку, так что все трое полегли кучей малой. Уленшпигель оставил их и скрылся за дверью.

53 История рассказывает, как Уленшпигель в Берлине сшил одному скорняку волков вместо волчьих шуб

Хитрый народ эти швабы, и в тех местах, куда они первыми приходят за заработком и не находят его, другой человек совсем пропадает. Все же некоторые из них более привержены к пивному кувшину и попойке, чем к своей работе, по этой причине их мастерские часто пустуют.

Одно время жил в Берлине скорняк, уроженец Швабии. Он был искусен в своем ремесле, сметлив, к тому же богат и держал хорошую мастерскую, так как по роду своего ремесла общался с князьями, рыцарством, многими славными людьми и бюргерами. Случилось так, что государь этой земли решил устроить зимой большое празднество с турниром и охотой и разослал письменные приглашения своим рыцарям и другим господам. Поскольку никто из них не хотел отстать от других, то к праздничному дню заказали у названного мастера много волчьих шуб. Уленшпигель, узнав об этом, явился к нему и попросил дать ему работу. А мастер, который в это время нуждался в подручных, обрадовался его приходу и спросил, умеет ли он среди прочего хорошо шить «волка». Уленшпигель ответил, что да, в Саксонии его считают не последним в этом деле. Скорняк сказал: «Милый работник, ты пришел как раз во время, поступай ко мне, о плате мы легко сговоримся». Уленшпигель сказал: «Да, мастер, я считаю вас очень честным, а насчет меня вы сами убедитесь, когда увидите мою работу. Я только не работаю на глазах у других подмастерьев, я должен оставаться один, тогда я все делаю, как мне хочется и без стеснения».

Согласно такому желанию, хозяин отвел Уленшпигелю отдельную горницу, положил перед ним много волчьих шкур, уже выдубленных и готовых в раскрой, дал ему размеры отдельных шуб, больших и маленьких. И бот Уленшпигель принялся за работу, стал волчьи шкуры кроить, и сделал из них сплошь чучела волков, и набил их сеном, и сделал им ноги из палок, как будто они живые. Когда он все шкуры разрезал и смастерил из них волков, то сказал: «Мастер, волки готовы, есть еще какая-нибудь работа?». Мастер сказал: «Да, мой работник, ты шей их еще, сколько сможешь». И с этими словами он вошел в горницу, а здесь на полу лежали волки, большие и маленькие. Мастер увидел их и сказал: «Это что такое? Чтоб тебя лихорадка трясла! Какой огромный убыток ты мне причинил! Я велю, чтоб тебя схватили и наказали». Уленшпигель сказал: «Мастер, это и есть моя плата? А ведь я все сделал, как вы мне сказали. Ведь вы велели мне шить волка. Если бы вы сказали: „Сделай мне волчьи шубы", я бы их сделал. А если бы я знал, что за труд даже благодарности не заслужу, я бы не стал так усердствовать».

Так расстался Уленшпигель с Берлином, не оставив нигде о себе доброй славы, и направился в Лейпциг.

54 История рассказывает, как Уленшпигель в Лейпциге зашил живую кошку в заячью шкуру и продал ее в мешке скорнякам как живого зайца

Уленшпигель умел быстро придумать озорную штуку, как он хорошо доказал скорнякам в Лейпциге вечером на масленицу, когда скорняки собрались устроить празднество, иначе сказать, пирушку. Для этой цели им хотелось купить дичь. Уленшпигель узнал об этом и подумал: «В Берлине скорняк ничего не заплатил мне за работу, так пусть заплатят эти», – он пошел на свое подворье. Там у его хозяина была красивая толстая кошка. Уленшпигель спрятал ее к себе за пазуху и попросил повара дать ему заячью шкуру – он собрался выкинуть с ней препотешную штуку. Повар дал Уленшпигелю заячью шкуру, и он зашил в нее кошку, потом оделся в крестьянское платье и встал перед ратушей. А свою дичь он прятал под курткой, пока не забежал сюда один из скорняков. Уленшпигель спросил его, не желает ли он купить хорошего зайца, и дал ему заглянуть под куртку. Они сошлись в цене на том, что скорняк даст Уленшпигелю четыре серебряных гроша за зайца и шесть пфеннигов за старый мешок, в котором заяц сидел.

Скорняк отнес его в дом цехового старшины, где шумно и весело все мастера собрались, и рассказал, как он купил красивейшего живого зайца, какого он только видел за целый год. Все вокруг один за другим стали щупать зайца. Поскольку скорняки хотели приберечь зайца к масленнице, они пустили его бегать по огороженному лугу и привели охотничьих собак, чтоб над ним потешиться. И вот, когда скорняки собрались вместе, они пустили зайца бежать и собак за ним. Заяц не смог от них убежать, он прыгнул на дерево, закричал «мяу» и был бы рад оказаться опять дома. Как только скорняки это увидели, они закричали с жаром: «Собратья дорогие, сюда, сюда! Кто нас этой кошкой одурачил, убьем его!».

На этом дело и кончилось, потому как Уленшпигель снял крестьянскую одежду и изменил свой вид так, что они его не узнали.

55 История рассказывает, как Уленшпигель в Брауншвейге у одного дубильщика кипятил кожи, а в огонь подкладывал скамейки и стулья

После того как Уленшпигель подался из Лейпцига, он пришел в Брауншвейг к одному дубильщику, который готовил кожи для сапожников. А было это зимой, и Уленшпигель подумал: «Придется тебе перетерпеть эту зиму у дубильщика» – и нанялся к нему в подмастерья. Спустя восемь дней \ как Уленшпигель у него проработал, случилось, что хозяин собрался в гости на обед. В этот день Уленшпигель должен был один закончить выделку кожи. Дубильщик сказал Уленшпигелю: «Эти кожи – а их тут полный чан – ты кипяти до готовности». Уленшпигель сказал: «Ладно. А где дрова мне для этого взять?». Дубильщик сказал: «Что за вопрос? Если у меня в сарае не найдется дров, то в доме достаточно стульев, скамеек, чтоб товар проварить до готовности». Уленшпигель сказал: «Да, это хорошо было бы».

Дубильщик ушел в гости. Уленшпигель же подвесил котел над огнем, опустил туда кожи одну за другой и варил их до тех пор, что пальцами потяни – они разлезались на части. Так, разварив кожу, Уленшпигель разрубил на куски стулья и скамейки, все, сколько в доме было, набросал их в огонь под котел и еще больше разварил кожи. А после э^ого вытащил их из котла, сложил в кучу, вышел из дома и совсем ушел из города, отправившись странствовать.

Дубильщик, ни о чем не заботясь, пил весь день, а вечером мирно отправился спать. На утро захотелось ему посмотреть, как его подмастерье обработал кожу. Он встал и пошел в дубильню и нашел кожу, только она вся разлезлась, а вот скамеек и стульев он ни во дворе, ни в доме не нашел. Совсем безутешный хозяин пошел в спальню к своей жене и сказал: «Жена, страшно смотреть, что случилось! Я думаю, что наш новый работник – это был Уленшпигель, потому как он обыкновенно дословно делает так, как ему велят. Он ушел, а перед тем все наши скамейки и стулья изрубил и сжег. А на этом огне всю кожу в клочья разварил». Жена заплакала и сказала: «Догони его как можно скорей и приведи сюда». Но мастер сказал: «Нет, я видеть его тут не желаю. Да пока я за ним пошлю, его и след простынет».

56 История рассказывает, как Уленшпигель в Любеке обманул сидельца, наливавшего вино, которому отдал кувшин с водой вместо кувшина вина[91]

Когда Уленшпигель прибыл в Любек, он вел себя с разумной осмотрительностью и никому не досаждал озорством, потому что в Любеке были очень строгие законы.

В ту пору в Любеке в винном погребе, принадлежавшем магистрату, служил один сиделец, наливавший вино. Этот винолий был очень гордый и надменный человек. Он воображал, что умнее его никого нет, и отваживался о себе говорить – и другим велел повторять, – что был бы рад посмотреть на такого человека, кто мог бы его обмануть и его, мудреца, одурачить. Из-за этого бахвальства многие горожане его и невзлюбили.

Как только Уленшпигель узнал о заносчивости сидельца, он уж больше не мог сдерживать свою страсть к озорным проделкам и подумал: «Придется тебе испытать, на что я способен». И он взял два кувшина, совершенно одинаковые, в один из них налил воды, а другой оставил пустым. Кувшин с водой он спрятал у себя под кафтаном, а пустой нес открыто. Потом пошел с кувшинами в винный погреб и попросил отмерить ему штоф вина. Кувшин с вином Уленшпигель тут же спрятал под кафтан, а тот, что был с водой, вынул и поставил на скамеечку, так что продавец ничего не заметил. Уленшпигель сказал: «Господин сиделец, что стоит штоф вина?» – «Десять пфеннигов», – ответил сиделец. Уленшпигель сказал: «Это слишком дорого. У меня всего только шесть пфеннигов. Не пойдет ли за шесть?». Винолий разгневался и сказал: «Ты что, хочешь моему хозяину сам цену на вино назначать? У нас продажа законная. А кому не нравится, пусть вино в господском погребе стоять оставит». Уленшпигель сказал: «Спасибо за науку. У меня только шесть пфеннигов, не хотите их брать, так вылейте вино обратно». Винолий, обозлившись, взял кувшин – он думал, что это было вино, а это была вода – и вылил ее снова в бочку, в верхнее отверстие, и сказал: «Что ты за дурак: заставляешь себе вина налить, а платить тебе нечем».

Уленшпигель взял кувшин, отошел и сказал: «Никто не может быть так умен, хотя бы и винолий в винном погребе, чтобы его не мог провести дурак». С этим Уленшпигель ушел оттуда, унося под плащем кувшин с вином, а пустой кувшин, в котором прежде была вода, он нес открыто в руках.

57 История рассказывает, как Уленшпигеля в Любеке хотели повесить и как он быстро избавился от этого хитрой выходкой

Ламбрехт, сиделец, обдумал слова, сказанные Уленшпигелем при выходе из погреба. Он позвал стражника и поспешил за Уленшпигелем и догнал его на улице. Стражник схватил Уленшпигеля, и тут же при нем обнаружили два кувшина: один – пустой, а другой – в котором было вино. Ламбрехт со стражником назвали Уленшпигеля вором и повели в тюрьму.

На суде они заявляли, что Уленшпигель за свою проделку заслуживает виселицы, тогда как другие считали, что его выходка не более как легкое озорство, и говорили, что Ламбрехту следовало бы остеречься утверждать, будто его никто не сумеет обмануть. Но те, кто были злы на Уленшпигеля, настаивали, что это воровство и что он должен быть за это повешен. Так что приговор ему был вынесен: виселица.

Когда наступил день казни и Уленшпигеля должны были вывести повесить, волненье охватило весь город, Кто пеший, кто конный – все устремились на место казни, так что любекский магистрат встревожился, как бы они не отбили Уленшпигеля силой и не помогли ему избегнуть повешения.

Людям хотелось посмотреть, как встретит свой конец Уленшпигель, бывший в жизни таким необычайным человеком. Кое-кто думал, что он сведущ в чернокнижии и с его помощью выйдет сухим из воды, и многие ему этого желали.

Когда Уленшпигеля вывели, он держался совсем тихо и не говорив ни слова, так что все дивились на него и думали, что он впал в отчаяние. Так продолжалось до самой виселицы. Тут он открыл рот и потребовал к себе весь магистрат и смиренно попросил, чтобы они выполнили одно его желание. Он не станет просить о помиловании, не попросит ни денег себе, ни имущества, ни о том, чтобы дали ему срок исправиться и сделать еще что-то доброе. И не будет просить, чтобы его поминали в церкви и всегда раздавали милостыню на помин души, и не о вечной памяти просит, но о ничтожной вещи, какую ничего не стоит выполнить и которую главный магистрат города Любека легко может сделать, не затратив при этом ни пфеннига. Городские советники собрались все вместе и отошли в сторонку, чтобы посовещаться, и были рады выполнись его просьбу, коль скоро она не касалась вещей, о которых он заранее упомянул. Многие из советников весьма желали узнать, о чем он намерен просить, и сказали, что его желание будет выполнено, если только он не попросит ничего из тех пунктов, которые вначале были названы. Если Уленшпигель будет держаться этого условия, то магистрат выполнит его просьбу. Уленшпигель сказал; «Я не буду просить у вас ничего из пунктов, которые я перечислил. Но если вы согласны исполнить то, о чем я вас попрошу, то дайте мне руку». Это все они выполнили и поклялись ему устно и дав руки. Тогда Уленшпигель сказал: «Вы почтенные господа города Любека, раз вы мне это обещали, я прошу вас и вот в чем моя просьба: когда я уж буду повешен, пусть Ламбрехт каждое утро три дня подряд приходит ко мне, Ламбрехт – первым, а живодер, что нужники чистит, – вторым, пусть оба они натощак целуют меня в задницу».

Все тут плюнули и сказали: «Это непристойная просьба». Уленшпигель сказал: «Я считаю почтенный магистрат города Любека столь честным, что он сдержит обещание, на чем мне подали руку и поручились устно».

Они стали советоваться, как им тут поступить, и было решено из милосердия и по другим привходящим соображениям отпустить его с миром. Итак, Уленшпигель уехал оттуда в Хельмштет и его больше не видели в Любеке.

58 История рассказывает, как Уленшпигель заказал Хельмштете большую сумку

Новое озорство выкинул Уленшпигель с сумкой в Хельмштете, где жил мастер сумочник. Уленшпигель пришел к нему и спросил, не сделает ли он ему большую красивую сумку. Сумочник сказал: «Сумею. Как велика она должна быть?». Уленшпигель сказал, чтобы он ее сделал побольше, гак как в то время носили большие сумки. Сумочник сделал Уленшпигелю большую сумку. Когда тот за ней пришел и увидел сумку, то сказал: «Сумка не достаточно велика. Это сумочка, не сумка. Ты сделай мне сумку, чтоб она большая была, я хорошо за нее заплачу». Сумочник сделал ему сумку из целой коровьей шкуры, настолько большую, что можно туда годовалого теленка запихать, какого взрослый человек в состоянии поднять. Но когда Уленшпигель пришел, сумка опять ему не понравилась и он сказал, что сумка все еще не достаточно велика. Если мастер сделает такую сумку, что она подойдет по размерам, Уленшпигель за нее заплатит два гульдена. Сумочник взял два гульдена и сделал ему сумку. Для этого он взял три бычьих шкуры, так что все вместе их можно было унести на носилках, а в каждую всыпать четверик зерна. Когда Уленшпигель пришел, он сказал: «Мастер, эта сумка довольно большая, но эта не та большущая, о которой я мечтал. Эту тоже не хочу. Она для меня еще маловата. Если бы мне сделали такую большую сумку, чтобы я мог взять из нее один пфенниг, а в ней всегда оставалось бы еще два, так что я никогда бы не жил без денег и никогда бы не мог разориться, вот ту я бы у вас купил и за нее заплатил. Эти сумки, которые вы мне сделали, – порожние сумки, они мне ни к чему. Мне нужна полная сумка, без нее я не могу на люди показаться».

И Уленшпигель ушел и оставил ему сумки, сказав: «Ты хорошую совершил сделку, можешь все сумки у себя удержать». И он оставил ему два гульдена, а сумочник изрезал кожи почитай на все десять.

59 История рассказывает, как Уленшпигель в Эрфурте обманул мясника на кусок мяса

Уленшпигель не мог расстаться со своим плутовством, и, когда он пришел в Эрфурт, студенты и горожане скоро его узнали.

Однажды он проходил по мясному ряду, где мясо на столах продают. Тут один мясник и говорит, чтобы он купил что-нибудь, что можно с собой домой взять. Уленшпигель у него спросил: «А что я могу с собой взять?». Мясник ответил: «Вырезку на жаркое». Уленшпигель сказал: «Хорошо», взял кусок вырезки за край и пошел с ней прочь. Мясник побежал вслед и говорит ему: «Нет, так не пойдет, ты должен за мясо заплатить». Уленшпигель сказал: «О деньгах вы мне ничего не сказали, вы только сказали, не возьму ли я что-нибудь, и потом указали на вырезку, – мол, это можно взять домой. Это могут и ваши соседи подтвердить как свидетели».

Другие мясники подошли к ним и по злобе сказали, что так дело и было. Они потому на соседа зло держали, что, как только покупатель подходил к их прилавку, этот мясник зазывал его к себе и у них отбивал. Вот почему они сейчас так подстроили, чтобы мясо досталось Уленшпигелю. Пока огорченный торговец бранился, Уленшпигель спрятал мясо под куртку и с ним ушел, оставив мясников улаживать свою ссору, как сумеют.

60 История рассказывает, как Уленшпигель в Эрфурте еще раз обманул мясника на кусок вырезки[92]

Через восемь дней Уленшпигель снова пришел в мясной ряд. Тот же самый мясник сказал Уленшпигелю в насмешку: «Поди сюда и возьми кусок вырезки». Уленшпигель сказал: «Хорошо» – и хотел ухватить кусок. Но мясник оказался проворным и живо пододвинул мясо к себе. Уленшпигель сказал: «Подождите, положите кусок на место, я за нега заплачу». Мясник опять выложил вырезку на прилавок. Уленшпигель тогда ему сказал: «Давайте договоримся так: если тебе мои слова по душе придутся, тогда вырезка будет моя». Мясник сказал: «Ты, может, скажешь слова, от которых мне никакого проку не будет. Ну уж если скажешь такие слова, что мне понравятся, можешь вырезку забрать себе». Уленшпигель сказал: «Я мяса пальцем не трону, если мои слова тебе не по вкусу будут». И продолжал: «Я вот что тебе скажу: „Будь здоров, брат кошелек, и давай плати людям". Как тебе это нравится? Это тебе по вкусу?». Мясник на это сказал: «Такие слова мне нравятся, они мне по вкусу». Уленшпигель сказал окружающим: «Дорогие друзья, вы хорошо это слышали, мясо, стало быть, мое!».

Итак, Уленшпигель взял мясо и пошел с ним прочь, сказав мяснику с насмешкой: «Вот я снова вырезку получил, как ты мне обещал».

61 История рассказывает, как Уленшпигель в Дрездене был подмастерьем у столяра и заслужил мало благодарности

Вскоре Уленшпигель подался из земли Гессен в Дрезден, что близ Богемского леса на Эльбе,[93] и представился подмастерьем столяра. Тут его нанял один столяр, который нуждался в работниках, так как его подмастерья отслужили свой срок и отправились странствовать. В городе как раз была свадьба, на которую мастер был приглашен. Он сказал Уленшпигелю: «Милый слуга, я должен идти на свадьбу, до конца дня не вернусь. Ты на свободе поработай усердно и точнехонько сложи эти четыре доски и закрепи клеем». Уленшпигель сказал: «Хорошо. А какие доски нужно склеить?». Мастер положил все нужные доски одну на другую и пошел вместе со своей женой на свадьбу.

А Уленшпигель, послушный слуга, который всегда старался выполнить работу не так, как положено, а шиворот-навыворот, начал с того, что пробуравил в трех или в четырех местах красивые, наборной работы, доски, предназначенные для стола или шкафа, которые его хозяин сложил в стопку, поставил их в козлы и заклинил вместе, сварил клей в большом котле и сунул туда доски. Потом отнес доски на чердак и выставил их в окно – чтобы клей пообсох на солнце – и спозаранку окончил работать.

Вечером мастер вернулся домой изрядно выпив и спросил Уленшпигеля, что он за день наработал. Уленшпигель сказал: «Мастер, я те четыре доски точнехокько вместе сложил и склеил, вот рано и зашабашил». Это понравилось мастеру, и он сказал своей жене: «Вот это настоящий работник, будь поласковее с ним. Я хочу его у себя надолго оставить» – и пошел спать.

Только утром мастер велел Уленшпигелю принести стол, который он собрал и склеил, и Уленшпигель принес с чердака свою работу. Когда мастер увидел, что плут испортил ему доски, он сказал: «Парень, ты учился ли столярному ремеслу?». Уленшпигель ответил: «Почему ты так спрашиваешь?» – «Я спрашиваю потому, что ты мне хорошие доски совсем испортил». Уленшпигель сказал: «Милый мастер, я сделал все, как вы мне велели. Если доски испорчены, то это ваша вина». Мастер рассердился и сказал: «Озорник ты, шут проклятый, а потому убирайся из моей мастерской, не нужна мне твоя работа».

Итак, Уленшпигель ушел оттуда, заслужив мало благодарности за то, что делал все так, как ему приказывали.

62 История рассказывает, как Уленшпигель стал мастерить очки и ни в одной стране не мог получить работы

Во вражде и в раздоре были курфюрсты друг с другом, так как не было над ними римского императора или князя.

Тут случилось, что граф фон Супленбург[94] большинством курфюрстов был избран римским императором. Тогда было много таких, кто думали силой вторгнуться в государство. И тут этому вновь избранному императору пришлось шесть месяцев стоять перед Франкфуртом и выжидать, кто его отсюда попробует выбить. Поскольку с ним было так много и пешего и конного народу, Уленшпигель стал раздумывать, чем бы ему тут поживиться. «Сюда много понаехало чужих господ, они не оставят меня без милости. Если даже кто-нибудь из них не возьмет меня к себе на службу, так я обойдусь прекрасно». И он собрался в дорогу, куда направились господа из всех стран.

Случилось так, что по дороге во Франкфурт, в Веттерау близ Фридбурга, повстречался с Уленшпигелем трирский епископ,[95] едущий со своими людьми.

Так как Уленшпигель был чудно одет, епископ спросил его, кто он таков. Уленшпигель ответил и сказал: «Милостивейший государь, я мастерю очки и иду из Брабанта, там мне нечего было делать, вот я и странствую в поисках работы. С нашим ремеслом ничего не выручишь. Епископ сказал: «Я думаю, что твое ремесло день ото дня будет прибыльнее, так как люди день ото дня становятся все болезненней и теряют зоркость, а поэтому многие нуждаются в очках». Уленшпигель отвечал епископу и сказал так: «Да, милостивейший государь, ваша милость верно говорит, но есть одно, что наносит ущерб нашему ремеслу». Епископ сказал: «Что же это такое?». Уленшпигель ответил: «Если я вам должен это сказать, пусть ваша милость на меня за это не гневается». – «Нет, кет, – сказал епископ, – мы привычны все слышать от тебя и тебе подобных, говори свободно и не бойся». «Милостивейший государь, вот что подрывает наше ремесло и внушает опасение, совсем его угробить, это то, что вы и другие высокие господа, папы, кардиналы, епископы, император, короли, князья, советники, правители, судьи во всех городах и весях (спаси их господь!), в нынешнее время смотрят сквозь пальцы на то, что законно или незаконно, и это порой зависит от денежных даяний. А вот о прежних временах пишут, что господа и князья, сколько их было, все имели обыкновение изучать право и читать юридические книги, вот почему з ту пору и не случалось никакого беззакония, и для этой цели у них было много очков, и наше ремесло процветало. Также и священники в те времена учились больше, чем в нынешнее, поэтому очки теперь у них выводятся. Ныне почерпнули они столько учености из книжек, которые покупают, что уже знают все наизусть, когда и что им в какое время надо делать, По этой причине и книги-то свои раскрывают не чаще, чем раз в месяц. Вот почему наше ремесло пришло в упадок и я рыскаю из одной страны в другую и нигде не могу сыскать себе работы. Эта вредная привычка, о которой я говорил, распространилась настолько, что крестьяне в деревне теперь ее переняли и смотрят сквозь пальцы».

Епископ понял текст без комментариев и сказал Уленшпигелю: «Следуй за нами во Франкфурт, мы дадим тебе наш герб и платье». Уленшпигель так и сделал и оставался в свите епископа все время, пока граф не утвердился в звании императора. После этого Уленшпигель снова отправился в Саксонию.

63 История рассказывает, как Уленшпигель в Хильдесхейме нанялся к одному купцу поваром и истопником и вел себя там как заядлый озорник

Направо по дороге, если идти от Сенного рынка, живет богатый купец. Он вышел как-то раз прогуляться перед воротами и хотел отправиться на свой огород. По пути на зеленом поле увидел он лежащего Уленшпигеля. Купец с ним поздоровался и спросил, что он за человек и каким ремеслом занимается. Уленшпигель ответил ему разумно, скрывая свое плутовство, что он прислуживает на кухне и сейчас не имеет места. Купец сказал ему: «Если ты будешь честно работать, я тебя сам найму, дам тебе новое платье и хорошее жалованье, потому что моя жена целыми днями воюет со мной из-за того, что ей приходится стряпать, и я думаю, что теперь она будет мне благодарна». Уленшпигель обещался служить ему верой и правдой. Тогда купец принял его к себе на службу и спросил, как его зовут. «Сударь, меня зовут Барто-Ло-Ме-Ус». Купец сказал: «Это длинное имя, его скоро не выговоришь. Лучше я тебя буду звать Доль». Уленшпигель сказал: «Ладно, милый хозяин, мне все равно, как меня звать будут». «Добро! – сказал купец. – Такой слуга как ты мне как раз и нужен. Поди, поди сюда. Пойдем со мной на огород, принесем домой овощей и жирных кур. Я пригласил на ближайшее воскресенье гостей и хочу их принять радушно». Уленшпигель пошел вместе с ним на огород, нарезал розмарин, которым он хотел нафаршировать кур на французский манер, а еще нескольких начинить луком, яйцами и разной зеленью. Потом они с хозяином пошли вместе домой. Когда хозяйка увидела диковинно одетого гостя, она спросила мужа, что это за малый и для чего муж его привел – уж не заботит ли его, что у них хлеб зачерствеет? Купец сказал: «Жена, будь довольна. Это будет твой собственный слуга: он – повар». Жена сказала: «Да, милый муж, он, верно, вкусные вещи умеет готовить?» – «Об этом не беспокойся, – сказал муж, – ты завтра увидишь, что он умеет», и позвал Уленшпигеля: «Доль». Тот ответил: «Слушаю, хозяин». «Возьми мешок, пойдем в мясной ряд, купим вырезку для жаркого и другого мяса». Уленшпигель пошел с ним. Вот его хозяин купил мяса и вырезку для жаркого и говорит ему: «Доль, разделай вырезку завтра пораньше, да поставь жариться полегоньку, туда, где попрохладней, чтобы не подгорела. А остальное мясо тоже поставь заблаговременно, чтобы оно успело к столу свариться». Уленшпигель сказал: «Слушаюсь», поднялся вовремя, поставил мясо на огонь, а вырезку насадил на вертел и поставил в погреб между двумя бочонками эймбекского пива, где прохладней, чтобы не пригорела.

Тем временем купец, позвав городского писца и других добрых друзей в гости, пришел домой и захотел посмотреть, собираются ли приглашенные и готово ли уже угощение, и спросил об этом нового своего работника. Тот ответил: «Все готово, кроме только вырезки». – «Где же вырезка?» – спросил у него купец. «В погребе между двумя бочонками. Я не нашел в доме более прохладного места. Ведь вы велели в холодок ее поставить».

«А она у тебя что, уже готова?» – спросил купец. «Нет, – ответил Уленшпигель, – я не знал, когда вам ее надобно». Между тем гости собрались и купец рассказал им про своего нового слугу, как он вырезку вместо печки в погреб поставил. Гости посмеялись над этим и хорошо позабавились. Но хозяйка не могла забавляться даже ради гостей и сказала мужу, чтобы он уволил работника, она не хочет больше терпеть его в своем доме, она видит, что он заядлый плут.

Купец ей сказал: «Милая жена, успокойся, он понадобится мне в моей поездке в Гослар. А когда я вернусь, так он у меня попрыгает». С трудом удалось купцу убедить жену, чтобы она на этом успокоилась.

И вот, когда они вечером ели, пили и веселились, хозяин и говорит: «Доль, приготовь повозку и смажь ее. Завтра мы отправимся в Гослар.

Есть тут один священник, по имени Генрих Гаменштеде,[96] этот господин поедет с нами». Купец бросил Уленшпигелю шиллинг и говорит: «Пойди купи колесной мази да попроси хозяйку, пусть туда еще старого сала намешает».

Уленшпигель так и сделал. Когда же все пошли спать, обмазал этой смазкой всю повозку внутри и снаружи, а особенно густо сидения.

Рано утром купец и священник встали ото сна и велели Уленшпигелю запрягать лошадей. Тот выполнил приказание. Все уселись в повозку и уехали. Вдруг поп поднялся и сказал: «Что это, чума его возьми, тут все жиром обмазано? Я хотел было придержаться, чтобы меня меньше качало, да все руки перемарал!». Они велели Уленшпигелю остановить лошадь и сказали, что оба и спереди и сзади измазались. И сильно гневались на Уленшпигеля.

Между тем к ним подъехал крестьянин с возом соломы – он собирался везти ее на рынок. Они купили у него несколько связок, вытерли повозку и снова уселись. Купец сказал Уленшпигелю: «Ты – отпетый негодяй. Чтоб тебе никогда счастья не видеть. Езжай отсюда прямо на виселицу». Уленшпигель так и сделал.

Когда он очутился уже под виселицей, то остановился, выпряг лошадь. Купец ему говорит: «Ты что там затеял? Зачем остановился-то?». Уленшпигель ответил: «Вы велели мне ехать к виселице, вот мы и приехали. Я думал, мы здесь отдохнем».

Купец выглянул из повозки – а они как раз под виселицей стоят. Ну что им было делать? Посмеялись они его дурачеству. И купец сказал: «Запрягай опять, ты, мошенник, и езжай отсюда не оглядываясь».

Тогда Уленшпигель взял и вытащил из повозки болт, и, когда они отъехали оттуда на расстояние акра, повозка развалилась на две части. Задняя часть с крытым верхом встала на месте, а Уленшпигель на передке ехал да ехал себе. Поп с купцом кричали и бежали за ним вслед, так что языки на плечо высунули, пока его не догнали. Купец хотел Уленшпигеля избить до смерти, а поп помогал ему как мог.

Так вот закончили они свое путешествие и вернулись опять домой. Тут жена стала спрашивать хозяина, каково они съездили. «Было чему удивляться, – сказал купец, – однако вернулись все-таки». Он позвал Уленшпигеля и сказал: «Вот что, приятель, ночь оставайся здесь, ешь и пей вдоволь, а утром очисти мой дом, я не хочу тебя здесь терпеть. Ты – отъявленный плут, откуда бы ты ни взялся». Уленшпигель сказал: «Господи, боже милостивый, я все делаю так, как мне приказывают, а нигде еще не снискал благодарности. Ну если уж вам моя служба не нравится, так я завтра по вашему приказанию очищу дом и уйду на все четыре стороны».

«Вот-вот, так и сделай», – сказал ему купец.

На другой день купец поднялся и говорит Уленшпигелю: «Ешь и пей досыта и выматывайся отсюда. Я сейчас пойду в церковь, так вот чтобы я тебя больше не видел».

Уленшпигель смолчал. Но только купец со двора – Уленшпигель стал освобождать дом: стул, стол, скамью и все, что только он мог нести и тащить, он вынес на улицу, – воск, олово, медь, так что соседи только диву давались: что тут творится такое, что все добро выносят на улицу? Купец тоже об этом узнал. Он пришел скорехонько и говорит Уленшпигелю: «Ты, радивый слуга, что тут делаешь? Я тебя все еще тут вижу?» – «Да, сударь. Я хотел сперва ваше желание выполнить. Ведь вы приказали мне дом очистить, а потом уж уйти». И продолжал: «Подхватите рукой: эта бочка для меня тяжела, одному с ней не справиться». – «Оставь ее – сказал купец, – и иди отсюда ко всем чертям! Ведь это все поберечь стоит, а не в грязь бросать…» – «Ах, господи, боже мой! – сказал Уленшпигель. – Ну не удивительно ли? Я все делаю, как мне велят, и нигде не могу заслужить благодарности. Нет сомнения: я родился в несчастный час!»

И Уленшпигель убрался оттуда, оставив купца затаскивать обратно все, что он вытащил из дома. А соседи смеялись, глядя на это, и долго потом вспоминали.

64 История рассказывает, как Уленшпигель в Париже стал торговать лошадьми и как один француз вырвал напрочь хвост у его лошади

Забавную проделку учинил Уленшпигель с одним барышником в Висмаре,[97] что на море. Там постоянно бывал один барышник, который никогда не покупал лошадь, если прежде не подергает ее за хвост. Так он действовал и с лошадьми, которых не покупал, ибо у него тут была своя примета, будет ли лошадь жить. А примета была вот какая: если волос при этом лез у лошади из хвоста, он ее не покупал, ибо верил, что эта лошадь долго не протянет. Если же волос держался в хвосте у лошади крепко, то он ее покупал, так как у него было благое убеждение, что она проживает долго и у нее крепкое естество.

Это было в Висмаре притчей во языцех, и каждому приходилось с этим считаться. Прознал об этом Уленшпигель и подумал так: «Этого лошадника ты должен проучить, во что бы то ни стало, чтобы народ избавился от такого предрассудка».

Тут Уленшпигель мог добиться кое-чего с помощью черной магии. Он достал лошадь, устроил посредством черной магии все, как ему надобилось, и отправился с лошадью на рынок, и запросил за нее у людей дорогую цену, чтобы никто ее не купил, пока не появится тот самый торговец, что тянул лошадей за хвост. Ему Уленшпигель уступил лошадь по сходной цене. Купец сразу увидел, что лошадь красивая и стоит таких денег, и тоже приблизился к ней и хотел крепко дернуть за хвост. А Уленшпигель так устроил, что, как только он потянет лошадь за хвост, так хвост и останется у него в руках. Так и случилось, как будто бы он у лошади вырвал хвост. Покупатель стоял оробев, а Уленшпигель как закричит: «Проклятие этому злодею! Гляньте, горожане дорогие, как он над моей лошадью надругался и ее искалечил!». Горожане подошли и увидели, что купец держит в руке лошадиный хвост, а лошадь стоит без хвоста и купец в сильном испуге. Тут горожане вмешались и настояли, чтобы он дал Уленшпигелю десять гульденов. А Уленшпигель сохранил свою лошадь, и отправился дальше, и заново всадил ей хвост. Зато купец после этого больше ни одной лошади за хвост не тянул.

65 История рассказывает, как Уленшпигель в Люнебурге крепко одурачил одного дудочника

Жил в Люнебурге один дудочник. Он был странствующим фокусником и шел б путь со своей магической палочкой. Однажды сидел он в пивной за кружкой пива. А Уленшпигель пришел сюда попировать и нашел здесь большую компанию. Тут дудочник пригласил Уленшпигеля к себе в гости, желая его одурачить, и говорит ему: «Приходи ко мне завтра к обеду и откушай со мной, если ты сможешь». Уленшпигель сказал: «Хорошо», не поняв сразу, что значат эти слова, взял на другой день и собрался к дудочнику в гости. Однако, когда он подошел к дому, дверь оказалась закрытой на все задвижки сверху и снизу и все окна и плотно закрыты. Уленшпигель прошелся несколько раз взад и вперед мимо дверей, пока не наступило послеобеденное время. Дверь оставалась на запоре. Тут Уленшпигель понял, что его надули. Тогда он ушел оттуда и молчал до следующего дня. На другой день Уленшпигель пришел к дудочнику на рынок и сказал ему: «Честный человек, вы всегда так поступаете? Гостей приглашаете, а сами уходите и дверь закрываете на все задвижки». Дудочник сказал: «Ты разве не слышал, как я тебя пригласил? Я сказал: «Приходи завтра к обеду и откушай со мной что-нибудь если сможешь. Так как ты нашел дверь запертой, значит не смог зайти в дом». Уленшпигель сказал: «Спасибо вам за это. Я такого еще не знал. Век живи, век учись». Дудочник посмеялся и сказал: «Я тебя не гоню. Иди сейчас туда, моя дверь открыта. На огне ты найдешь все – пареное и жареное. Иди вперед меня, я скоро приду тебе вслед. Ты будешь единственным гостем, я не хочу, кроме тебя, никого», Уленшпигель решил: «Это хорошо будет», и пошел в дом к дудочнику, и нашел все, как тот ему обещал: служанка поворачивала жаркое, а жена ходила и собирала на стол. Уленшпигель вошел в дом и сказал жене, чтобы она вместе со служанкой поскорей шли к хозяину. Ему-де подарили большого осетра, пусть женщины помогут отнести рыбу домой, а Уленшпигель берется пока поворачивать жаркое. Хозяйка сказала: «Хорошо, дорогой Уленшпигель, я пойду со служанкой и скоро вернусь». Уленшпигель сказал: «Идите скорей». Жена и служанка пошли на рынок. Тут на дорогу вышел дудочник и спросил, зачем они прибежали. Они ответили: «Уленшпигель пришел и сказал, что ты получил в подарок большого осетра, которого надо помочь тебе отнести домой». Дудочник рассердился и сказал жене: «Что же ты не могла остаться дома? Он же не зря так сделал, тут кроется хитрость».

А Уленшпигель пока запер дверь в дом на все задвижки сверху и снизу и окна также. Так что, когда дудочник и его жена со служанкой вернулись домой, они нашли дверь запертой. Тут дудочник сказал своей жене: «Ну, ты видишь теперь, какого осетра получила?». И они стали стучать в дверь. Уленшпигель подошел к двери и сказал: «Перестаньте стучать, я никого не впущу. Здешний хозяин распорядился и обещал, что я тут один буду, он, кроме меня, никаких гостей не желает. Идите отсюда и приходите после обеда». Дудочник сказал: «Это правда, я так сказал, но не так думал. Ладно, пусть его ест, я ему за это отплачу другой хитростью». И он пошел вместе с женой и служанкой в соседний дом и стал ждать, пока Уленшпигель не уберется. А Уленшпигель приготовил полностью кушанья, отнес их на стол, наелся досыта, а остатки поставил опять на огонь. Словом, прохлаждался, сколько ему хотелось. Наконец, он отпер дверь и оставил ее открытой. А дудочник пришел со своими домашними и сказал: «Так порядочные люди не поступают, чтобы запереть дверь перед хозяином, который их же в гости пригласил, как это сделал ты, Уленшпигель». Тогда Уленшпигель сказал: «Разве мне надо было с кем-то другим делить то, с чем я должен был сам управляться? Если я был приглашен в гости, а хозяин кроме никого звать не хотел, а я взял бы да напустил к нему еще гостей, это, мне ясно, хозяину не понравилось бы». И с этими словами он вышел из дому. Дудочник только глядел ему вслед. «Ну, я тебе отплачу, каким бы отъявленным плутом ты ни был». Уленшпигель на это сказал: «Ладно, кто лучше штуку отмочит, пусть и зовется мастером». Тогда дудочник пошел к живодеру и сказал: «Есть тут один честный малый, по имени Уленшпигель. У него лошадь пала, надо ее вывезти», и он указал дом. Живодер хорошо знал дудочника в лицо и сказал: «Ладно» – он это сделает, и поехал на своей телеге, на которой вывозил падаль, ко двору, на который ему указал дудочник, и спросил Уленшпигеля. Уленшпигель вышел на крыльцо и спрашивает, что ему надо. Живодер объяснил: к нему приходил дудочник и сказал, что у Уленшпигеля пала лошадь, просил ее вывезти, и еще живодер спросил, он ли зовется Уленшпигелем и так ли обстоит дело. Уленшпигель повернулся к нему спиной, спустил штаны и раздвинул ладонями ягодицы: «Взгляни-ка сюда и скажи дудочнику: „Если только Уленшпигель не сидит на этой улочке, так не знаю, в каком искать его переулочке"». Живодер разозлился, поехал на своей телеге к дому дудочника, оставил ее тут стоять, пошел и подал на дудочника жалобу, так что дудочник должен был выплатить живодеру X гульденов. А Уленшпигель оседлал свою лошадь и уехал из города.

66 История рассказывает, как старая крестьянка насмеялась над Уленшпигелем, когда он потерял свой кошелек

С давних пор жили в деревне Гердау,[98] что в земле Люнебург, старик со старухой. Эта чета лет пятьдесят состояла в браке, имела уже взрослых и женатых детей, которые сами себя обеспечивали.

Как раз тогда служил в этом приходе хитрый на выдумки поп, готовый во всякое время выпить и закусить. Этот поп так приучил своих прихожан, что каждый крестьянин по крайней мере раз в году должен был пригласить его в гости вместе с его служанкой и день или два их ублажать.

Эти старики уже много лет не устраивали застолья по случаю освящения церкви, крестин или гостьбы, где поп мог бы разгуляться. Это его огорчило, и он стал прикидывать в уме, как ему добиться, чтобы тот крестьянин устроил ему пирушку. Поп послал к старику своего человека и велел спросить, сколько лет он со своей женой уже состоит в законном браке. Крестьянин ответил священнику: «Дорогой господин священник, это было так давно, что я уже запамятовал». Священник ему отвечает: «Это очень опасное положение для спасения души, ибо если вы провели совместно пятьдесят лет, то принадлежность к брачному состоянию уже кончается, как принадлежность монаха к монастырю.[99] Переговори об этом со своей женой и снова приходи ко мне и сообщи об этом предмете, чтобы я помог своим советом спасению вашей души, так как я обязан печься о вас и всех моих духовных детях». Крестьянин так и сделал – стал со своей женой считать да прикидывать, и все же они не могли указать наверное, сколько лет состоят они в браке, и оба пришли к священнику очень озабоченные, прося помочь им, недостойным, в этом деле. Священник сказал: «Так как вы не знаете точного числа лет, то, заботясь о спасении вашей души, я хочу в ближайшее воскресенье вновь сочетать вас друг с другом так, что, если вы уже не состоите в законном браке, вы вновь вступите в него. И потому зарежь хорошего быка, овцу, свинью, пригласи своих детей и добрых друзей к столу и сделай это радушно, тогда и я приду к вам».

«Ах, конечно, господин священник, сделайте так, а за нами дело не станет, дюжин пять кур мы выставим. Если мы столько лет вместе прожили, да вдруг оказались бы вне законного брака, это было б совсем негоже». Крестьянин пошел домой и стал готовиться к церемонии Священник пригласил к такому столу несколько прелатов и попов, с которыми знался. Среди них был пробст из Эбсдорфа[100] который всегда держал одну-две добрых лошади и был охоч посидеть за угощением. Уленшпигель некоторое время находился у него. Вот пробст и говорит Уленшпигелю: «Садись на моего жеребца и поезжай со мной. Ты там будешь желанным гостем». Уленшпигель так и сделал. Когда они приехали на место, ели, пили, веселились, а старая хозяйка в качестве невесты сидела во главе стола, там, где невестам сидеть положено. Она утомилась и почувствовала слабость и ее отпустили из-за стола, и вот она пошла и позадь своего двора вышла к реке Гердау и опустила ноги в воду. Тем временем пробст с Уленшпигелем отправились верхом домой в Эбсдорф. Уленшпигель приветствовал невесту, заставляя своего жеребца проделывать красивые прыжки, причем так ретиво, что от этой скачки потерял пояс и кошелек, висевший у него на боку, как в то время носили. Когда добрая старушка это увидела, она встала, подняла кошелек и, вернувшись к реке, на него села. Когда Уленшпигель отъехал на расстояние акра, он хватился перво-наперво своего кошелька, и поскакал скорей обратно в Гердау, и спросил старую славную крестьянку, не нашла ли она или не подняла ли старый, корявый кошель? Старушка сказала: «Да, дружок, ко дню своей свадьбы я получила старый, корявый кошель, он у меня и сейчас есть, я на нем сижу. Ты о нем, что ли, спрашиваешь?» – «Ого! – сказал Уленшпигель, – С той поры, как ты была невестой, столько времени прошло, что твой кошель наверняка заржавел от старости. Не надо мне твоего старого кошелька».

Так оно и вышло: как ни был Уленшпигель плутоват и хитер, а старуха-крестьянка одурачила его и пришлось ему лишиться своего подержанного кошелька. Этот корявый невестин кошель и сейчас еще находится у женщин Гердау. Я думаю, что старые вдовы хранят его там. Тот, кому это интересно, может о нем справиться.

67 История рассказывает, как Уленшпигель обманул в Ульцене одного крестьянина на куске зеленого сукна, уговорив его, что оно синее[101]

Уленшпигель во всякое время готов был есть жареное и пареное, поэтому ему приводилось высматривать, где бы все это раздобыть. Однажды попал он на ярмарку в Ульцене, куда в ту пору сходилось много вендов[102] и другого крестьянского люда. Уленшпигель потолкался там и сям, выискивая всюду, чем бы ему заняться или что бы такое учинить. Среди прочего он заметил, как один крестьянин купил зеленое лондонское сукно и собирается с ним домой. Тут Уленшпигель придумал наконец, как он может обмануть этого крестьянина на куске сукна, и спросил его, из какой он деревни. Потом позвал к себе одного шотландского попа[103] и какого-то шалопая подмастерья, вышел с ними из города на дорогу, по которой крестьянин должен был держать путь, открыл этим двум свой замысел и что они должны делать. Пусть оба идут по направлению к городу и держатся на расстоянии половины акра друг от друга. Как только появится крестьянин с зеленым сукном, им надо его уговорить, что сукно синее.

Итак, крестьянин вышел с покупкой из города, чтобы отнести сукно домой. Уленшпигель его спрашивает, где это он купил такое красивое синее сукно. Крестьянин ему отвечал и сказал так: «Оно зеленое, а не синее». Уленшпигель же сказал, что оно синее, а не зеленое и что он готов прозакладывать двадцать гульденов, что эта так. И пусть первый человек, который попадется навстречу и может отличить зеленое от синего, скажет им правду, чтобы они на этом и согласились. Тут Уленшпигель подал знак одному сообщнику подойти к ним. А крестьянин ему говорит: «Приятель, мы тут вдвоем поспорили, какого цвета это сукно. Скажи правду, оно зеленое или синее, и как ты скажешь, так и будет». Тот взял и сказал: «Это поистине красивое синее сукно».

Крестьянин сказал: «Нет, вы оба мошенники. Вы верно между собой договорились меня обмануть». Тогда Уленшпигель сказал: «Ладно, чтобы ты видел, что моя правда, на этот раз тебе уступлю. Подождем почтенного священника, который идет сюда. Как он скажет, так оно и будет, неважно, обрадует это меня или огорчит».

Это крестьянину понравилось. Когда поп подошел к ним поближе, Уленшпигель сказал: «Сударь, скажите по правде, какого цвета это сукно?». Поп сказал: «Друг, вы это сами хорошо видите». Крестьянин сказал: «Да, сударь, но вот эти двое хотели меня уверить в том, о чем я знаю, что это неправда». Поп сказал ему: «Что мне за дело до вашей ссоры? Не все ли равно – белое оно или черное?» – «Ах, дорогой сударь, – сказал крестьянин, – рассудите нас, я вас очень прошу». – «Ну, раз уж вам так этого хочется, – сказал поп, – то я ничего другого сказать не могу, как только то, что сукно синее». – «Теперь ты слышал?» – сказал Уленшпигель – сукно мое». Крестьянин сказал: «Поистине, сударь, не будь вы в сане священника, я подумал бы, что бы лжете и что вы все трое – мошенники. Но так как вы священник, я обязан этому верить». И он отдал Уленшпигелю и его товарищам сукно, в которое они оделись на зиму, а крестьянину пришлось ходить в своем рваном кафтане.

68 История рассказывает, как Уленшпигель в Ганновере опростался в бане, считая, что это дом очищения

Владелец ганноверских бань, что у Полотнянных ворот, никак не соглашался называть их банями, а звал «домом очищения».

Уленшпигель узнал об этом и когда пришел в Ганновер, то отправился в эти бани, разделся и, войдя в мыльную, сказал: «Господи благослови вас, хозяин, и ваших присных, и всех, кто обретается в этом чистом доме».

Банщику это понравилось, он сказал ему: «Добро пожаловать» – и прибавил: «Господин гость, вы верно говорили, это чистый дом. И это также дом очищения, а вовсе не баня. Ибо пыль – она и на солнце и на землю садится, есть в золе, есть и в песке».

Уленшпигель сказал: «Что это дом очищения – очевидно, ибо мы входим в него нечистыми, а выходим – чистыми». И с этими словами он наложил большую кучу в лохань посреди мыльни, так что на все помещение завоняло.

Тут банщик сказал: «Ну, теперь я хорошо вижу, что слова и дела не всегда совпадают. Твои слова мне по душе пришлись, а вот дела никуда не годятся. Слова хороши, а вот дела гнусно пахнут. Разве так должно делать в доме очищения?». Уленшпигель сказал: «Разве же это не дом очищения? Я полагал, что мне нужнее себя изнутри очистить, чем снаружи, иначе я бы сюда не пришел».

Банщик сказал: «Нутро очищать надо в кабинете задумчивости. Здесь дом, где отмывают пот, а ты превратил его в дом, где облегчают живот». Уленшпигель сказал: «А эта грязь разве не от людской плоти отстала? Чистить так чистить! Как снаружи, так и внутри».

Банщик рассердился и сказал: «Люди облегчаются на задворках, а ты, чертов плут, можешь гадить на своей могиле. Я не стану этого за тобой убирать да отмывать». С этими словами банщик велит Уленшпигелю убираться из бани. Уленшпигель говорит: «Хозяин, позвольте же мне за мои деньги вымыться. Вы хотите хорошо заработать, а я хорошо искупаться». А хозяин велит ему идти прочь из мыльни, не надобно ему уленшпигелевых денег. Коль он добром не хочет идти, ему живо на дверь укажут. Уленшпигель смекнул: «Плохое дело здесь голым с бритвенными ножами сражаться». И пошел вон из дверей, говоря: «Все-таки одну грязь я славно очистил», и вышел в горницу, где хозяин обычно обедал со своими домочадцами. А банщик взял и запер дверь, будто хочет его тут под арестом держать, пусть его испугается и потужит. А Уленшпигель тем временем решил, что в мыльне он недостаточно очистился. Увидел накрытый стол, поднял скатерть, наложил там горку и опять накрыл. Когда хозяин его отпер, они больше не ссорились. Уленшпигель только сказал: «Дорогой хозяин, теперь я, думаю, совсем очистился в вашем доме. Как станете за стол садиться, не поминайте лихом, а мне пора в путь-дорогу».

69 История рассказывает, как Уленшпигель в Бремене скупил у крестьянок молоко и слил его вместе

Диковинные и смешные проделки творил Уленшпигель в Бремене. Однажды пришел он на тамошний рынок и увидел, что крестьянки привозят на продажу много молока. После этого он дождался ближайшего базарного дня, когда сюда опять привезли много молока. Уленшпигель добыл большую кадку, уселся с ней на рынке, скупил все молоко, какое только там было, и велел целиком слить его в кадку. И кругом на кадке записал о каждой молочнице: «Этой столько-то, другой столько-то» и так далее. И сказал, чтобы они тут подождали, пока он не сольет вместе все молоко, тогда он каждой женщине оплатит ее долю.

Женщины кружком уселись на рынке, а Уленшпигель все закупал молоко, пока его кадка не оказалась почти полной, а с молоком уже никто больше не появлялся на рынке. Тут Уленшпигель пришел к ним и сказал: «В этот раз у меня нет денег. Кто не хочет подождать 14 дней, может взять свое молоко обратно из кадки» – и с этими словами ушел.

Крестьянки подняли шум и крик. У одной-де было столько-то молока, у другой столько-то, третья тоже не отстала и так далее, так что из-за этого женщины стали кидать друг другу в голову ведра, бутылки и фляжки, стали драться между собой, заливая глаза и одежду молоком, расплескивая его по земле, так что все это выглядело, будто с неба прошел молочный дождь. Горожане и все, кто это видел, смеялись над его шуткой, от того, что женщины в таком виде красовались на рынке, и очень хвалили Уленшпигеля за его озорную выдумку.

70 История рассказывает, как Уленшпигель дал двенадцати слепым двенадцать гульденов, и как они думали, что их израсходовали, и как от этого им напоследок не поздоровилось[104]

Меж тем как Уленшпигель рыскал вдоль и поперек по разным странам, случилось ему снова попасть в Ганновер,[105] и здесь он совершил много удивительных проделок.

Однажды выехал он за ворота вдоль поля прогуляться. Здесь повстречались ему двенадцать слепцов. Когда Уленшпигель с ними поравнялся, он спросил: «Откуда, вы, убогие?». Слепые остановились и, прислушавшись, разобрали, что он сидит на коне, и решили, что это почтенный человек, и сняли свои шапки и капюшоны, и сказали: «Милый сударь, мы были в городе, там один богач скончался, по нем служили панихиду и раздавали подаяние, только ужас, как холодно было». На это Уленшпигель сказал слепым: «Да, холод сильный. Боюсь, что вы до смерти замерзнете. Глядите, вот вам двенадцать гульденов. Идите снова в город на постоялый двор, откуда я выехал (и он назвал им, что это за дом), и расходуйте эти золотые за мое здоровье, до тех пор пока не пройдет зима. Так что вы, не боясь мороза, опять сможете странствовать». Слепые стояли и кланялись и благодарили его прилежно. Один слепой думал, что деньги у другого, а другой думал, что деньги у третьего, а третий считал, что деньги у четвертого, и так до последнего, который думал, что деньги у первого.

Итак, они пошли в город, на постоялый двор, который им указал Уленшпигель. Когда слепцы туда пришли, то все они вместе сказали, что им повстречался добрый человек верхом на лошади и дал им Христа ради 12 гульденов, чтобы они тратили их за его здоровье, пока не пройдет зима. Хозяин был падок на деньги и не позаботился спросить и взглянуть, у кого из слепых эти двенадцать гульденов, и сказал: «Да, мои милые братья, я хорошо обойдусь с вами».

Начал он колоть да рубить и варить слепым и давал им в долг, пока не решил, что двенадцать гульденов уже прожиты, и тогда сказал: «Милые братья, давайте посчитаемся, двенадцать гульденов уже истрачены». «Давайте», – согласились слепые, и каждый сказал другому, чтобы тот, у кого эти двенадцать гульденов, достал золотые и уплатил хозяину. Но у одного не оказалось этих гульденов, у другого их тоже нет, нет у третьего, тоже у четвертого – и так от первого до последнего. Ни у кого не оказалось двенадцати гульденов. Так слепцы и сказали, почесали в затылках, поняли, что их обманули и хозяина тоже. Тот сел и думает: «Коли их теперь прогнать – один клин, ведь у них нет ничегошеньки». Загнал он их в хлев, настелил сена с соломой и запер там.

А Уленшпигель рассчитал, что уже время подошло слепым такую сумму истратить. Переоделся он и приехал в город, к тому самому хозяину на постоялый двор. Когда он въехал во двор и хотел свою лошадь привязать на конюшне, то увидел, что слепые лежат себе в свином хлеву. Пошел он в дом и говорит хозяину: «Господин хозяин, что это вы придумали – бедные слепые в свином хлеву лежат! Неужто вас не печалит, что они питаются тем, что их телу и жизни ущерб наносит?». Хозяин говорит на это: «Хотел бы я их в пучине морской видеть, если бы мог этим мои денежки вернуть». И рассказал, как было дело, как его вместе со слепыми обманули.

Уленшпигель говорит: «Как, господин хозяин, неужто они не могут найти себе поручителя?». Хозяин смекнул: «О, если бы найти такого!» – и говорит: «Друг, если бы я мог добыть верного поручителя, я бы доверился ему и отпустил злосчастных слепых». Уленшпигель сказал: «Добро, я обегаю весь город, чтобы добыть для вас поручителя».

После этого Уленшпигель пошел к священнику и говорит: «Мой дорогой господин священник, совершите истинно добрый поступок. Этой ночью в моего хозяина вселился бес. Он просит, чтобы вы этого беса выгнали молитвой». Священник говорит: «Приду охотно, только надо день-два подождать. С такими делами нельзя торопиться». Уленшпигель ему говорит: «Я пойду и пришлю его хозяйку. Вы это ей сами скажите». Священник говорит: «Ладно, пусть она придет». Тут Уленшпигель снова пришел к хозяину и сказал: «Я вам достал поручителя, это наш священник. Он за них ручается и готов уплатить то, что вам следует. Пошлите вашу хозяйку со мной к нему, он это ей скажет». Хозяин был этому рад. Он послал свою жену вместе с Уленшпигелем к священнику. Тут Уленшпигель сказал: «Господин священник, здесь женщина, скажите ей сами то, что вы мне сказали и обещали». Священник говорит: «Да, добрая женщина, повремените день-два, я вам помогу в этом деле». Женщина говорит: «Хорошо» – и пошла с Уленшпигелем снова домой и говорит это своему хозяину. Хозяин обрадовался и отпустил слепых на волю. И Уленшпигель тоже пустился в путь и ушел оттуда.

На третий день пошла хозяйка просить у священника 12 гульденов, которые проели слепые. Священник говорит: «Добрая женщина, это ваш хозяин приказал вам так сказать?». Женщина говорит: «Да». Священник говорит: «Это такая особенность у злых духов, что они требуют денег». Женщина говорит: «Никакой это не злой дух, заплатите мужу за еду». Священник говорит: «Мне сказали, ваш муж одержим злым духом, пошлите беднягу ко мне, я помогу ему с божьей помощью». Женщина сказала: «Так-то все плуты врут, когда надо расплачиваться. Если мой муж одержим злым духом, так вы это сегодня почувствуете». Прибежала домой и рассказала своему мужу, что священник сказал. Хозяин схватил вертел да алебарду и пустился бежать во двор к священнику, а священник, как увидел его, стал звать соседей на помощь. Крестится и зовет: «Помогите, соседушки, видите – в этого человека бес вселился». Хозяин говорит: «Поп, опомнись и уплати!». А священник стоит и крестится. Хозяин хотел его оглоушить, а в это время мужики вступились и с большим трудом их растащили.

И с этих пор, пока священник был жив, хозяин все требовал с него уплаты за съеденные харчи, а священник отвечал, что он ему не только не должен, но еще готов оказать помощь против злого духа, коли в хозяина бес вселился.

И так продолжалось, доколе они оба жили.

71 История рассказывает, как Уленшпигель в Бремене готовил для своих гостей жаркое, которое никто не стал есть, потому что он прыскал маслом из задницы

Когда Уленшпигель учинил в Бремене сказанное озорство, он стал широко известен. Бременским бюргерам он так пришелся по душе, что они во всех забавах хотели водить с ним компанию, и Уленшпигель долго пробыл в этом городе.

Там тогда в обычае были сборища. В них принимали участие как тамошние жители, так и приезжие купцы. Они устраивали по очереди пирушки. Устроитель заранее оплачивал жаркое, сыр, хлеб, а тот, кто без особо важных причин на эту пирушку не являлся, был обязан по бременовским рыночным ценам оплатить хозяину выпивку. Уленшпигель являлся в их собрание, и они принимали его как потешника, так что он угощался вместе с ними. Когда все по кругу уже дали пирушку, дошел черед принимать гостей и до Уленшпигеля. Тогда он пригласил своих собутыльников к себе на подворье, купил для них кусок вырезки на жаркое и поставил на огонь.

Настало время пировать. Все друзья застольные собрались на рынке и стали советоваться, как им надлежит оказать Уленшпигелю честь своим посещением. Один у другого спрашивает, известно ли, варил Уленшпигель что-нибудь или нет, дабы не идти к нему попусту. И все согласились, что надо идти к нему сообща, лучше уж всем миром терпеть от него насмешки, чем поодиночке.

И вот, когда застольные друзья подошли к подворью, прямо к дверям, где жил Уленшпигель, он схватил кусок масла, пихнул его себе сзади в ложбинку, повернулся спиной к огню, выставил задницу над жарким и ну прыскать жаркое маслом из этакой леечки. И когда гости, явившись, стали в дверях и хотели поглядеть, сварил ли он что-нибудь для них, они увидели, как он стоит у огня и окропляет маслом жаркое. Тут они вот что сказали: «Пусть к тебе дьявол ходит в гости, мы твое жаркое есть не станем!»

А Уленшпигель напомнил им о выпивке, которой они все его от души угостят, поскольку сами его жаркое есть не решились.

72 История рассказывает, как Уленшпигель б одном из городов Саксонии сеял камни, а когда его спросили, что он делает, сказал, что сеет плутов

В скором времени после этого, Уленшпигель пришел в один из городов на Везере[106] и увидел все торговые сделки между бюргерами, вник в их замыслы и расчеты, так что всячески ознакомился с бюргерами и с тем, что представляют собой их дела и торговля. Ведь он пробыл в этом городе 14 дней, и то, что он видел в одном доме, повторялось в другом, и он слышал и видел, чего прежде не знал. Уленшпигель горожанам надоел, и они ему также опостылели. Он собрал у реки маленькие камушки, стал расхаживать взад и вперед по улице мимо ратуши и бросать по обе стороны свои семена. Чужие люди подошли сюда и спрашивают, что он сеет. Уленшпигель отвечал: «Я сею плутов». Торговые люди сказали: «Плутов нечего тебе тут сеять, их и так тут хоть отбавляй». Уленшпигель сказал: «Это правда, только они здесь обитают в домах, надо их наружу вывести». Они сказали: «Почему ты здесь не посеешь праведных людей?». Уленшпигель ответил: «Праведные люди здесь не взойдут». Эти слова дошли до магистрата. За Уленшпигелем послали и приказали ему собрать свои семена и топать из города. Он так и сделал и пришел в другой город, лежащий на расстоянии десяти миль оттуда. Ему по душе было идти со своими семенами в Дитмаршен, но шумный слух о нем раньше него достиг города, и вот ему было предложено, что как только он появится в городе, то должен поклясться, что не будет ни есть ни пить, а пройдет через город и уйдет со своими семенами вон. Поскольку Уленшпигель не мог изменить это решение, он одолжил суденышко и хотел погрузить на него мешок с семенами и своими пожитками. Но как только мешок подняли с земли, он треснул пополам, и остались семена да и мешок лежать. А Уленшпигель сбежал оттуда и должен еще вернуться.

73 История рассказывает, как Уленшпигель нанялся к одному цирюльнику и влез к мастеру в дом через окно

Однажды явился Уленшпигель в Гамбург и пошел на Хмелевой рынок,[107] остановился и стал глядеть по сторонам. Подошел к нему один цирюльник и спрашивает, откуда он сюда пришел. Уленшпигель отвечает: «Я пришел вон оттуда». Мастер его спрашивает: «Ты какого цеха подмастерье?». Уленшпигель говорит: «Я, коротко сказать, цирюльник». Мастер его и нанял. А этот самый мастер жил на Хмелевом рынке, как раз напротив того места, где они находились. И его дом стоял высокими окнами на улицу, там горницы были расположены. Вот мастер говорит Уленшпигелю: «Гляди, вот напротив дом с высокими окнами, иди прямо туда, я следом приду». Уленшпигель говорит: «Хорошо» – и пошел прямиком к дому, да сквозь высокие окна напролом, и говорит: «Бог на помощь, бог на помощь вашему ремеслу».

Жена цирюльника сидела дома и пряла. Она страсть как перепугалась и сказала: «Гляди-ка! Черт тебя, что ли, принес? Лезешь в окна, неужто двери для тебя недостаточно широки?».

Уленшпигель сказал: «Милая женщина, не сердитесь. Ваш хозяин мне так велел. Он меня нанял в подмастерья». Женщина сказала: «Вот уж действительно радивый слуга, который хозяину убытки приносит». Уленшпигель сказал: «Милая госпожа, разве работник не должен все делать, как ему мастер велит?».

В это время мастер пришел и увидел, что Уленшпигель натворил. Он сказал: «Почему ты, работник, в дверь не мог пройти и оставить мои окна целыми? Что за надобность тебе была, ко мне сквозь окно пожаловать?».

«Милый мастер, вы так мне велели. Мол, где высокие окна, туда я и должен идти, а сами хотели следом за мной отправиться. Я все так и сделал. Это вы следом за мной не пошли, хотя обещали».

Мастер ничего не сказал, потому что нуждался в работнике, а подумал про себя: «Если я свои дела поправлю, то рассчитаюсь с ним. Вычту из его заработка».

Итак, мастер оставил Уленшпигеля у себя на день, а может на три дня, и приказал ему наточить бритвы. Уленшпигель сказал: «Охотно сделаю». Мастер ему сказал: «Шлифуй, точи их тонко, как одну, так и другую сторону».

Уленшпигель сказал: «Хорошо» – и стал точить бритвы, как лезвие, так и тыльные стороны. Мастер пришел, хотел посмотреть, что он с ними сделал, и тут увидел, что у бритвенных ножей тупия были наточены, как лезвия. И те ножи, которые еще на оселке лежали, Уленшпигель точил точно так же.

«Что ты наделал? – закричал мастер. – Это же плохая вещь получится!» – «Чем же плохая? – сказал Уленшпигель. – Ведь вам не во вред, если я все так и сделаю, как вы мне велели?»

Мастер разгневался и сказал: «Злодей ты и плут проклятый, а поэтому я велю: прекрати сейчас же точить и убирайся туда, откуда пришел». – «Хорошо», – сказал Уленшпигель, пошел в горницу и выскочил, вон из окна, через которое он сюда пришел.

Мастер еще хуже разгневался, погнался за ним вместе со стражником, хотел поймать Уленшпигеля, чтобы он оплатил ему разбитое окно. Но Уленшпигель был проворен, он убежал на корабль и уехал из Гамбурга.

74 История рассказывает, как Уленшпигеля пригласила в гости женщина, у которой из носа висела сопля

В одно прекрасное время при дворе должно было быть празднество, и Уленшпигель собрался туда поехать. Но лошадь его захромала, и он отправился в путь пешком. Было очень жарко, и Уленшпигель почувствовал голод. По пути ему попадалась маленькая деревушка, но в ней не было трактира. Наступил полдень, когда он зашел в эту деревню, где его хорошо знали. Он вошел в один дом. Тут сидела хозяйка и делала сыр. В руках она держала большой ком творога. Она наклонилась над творогом, обе руки были у нее заняты, а из носа висела большая сопля. Уленшпигель поздоровался с ней и хорошо разглядел, что у нее из носа висит. Она это заметила, но не могла ни вытереть нос рукавом, ни высморкаться. Тут она ему сказала: «Милый Уленшпигель, зайдите, садитесь и подождите. Я дам вам хорошего, свежего масла». Но Уленшпигель повернулся и пошел вон из дверей. Женщина закричала: «Подождите, откушайте прежде чего-нибудь». Уленшпигель сказал: «Смотря по тому, куда упадет». Он побоялся, что упадет в творог, и пошел в другой дом, думая про себя: «Такого масла мне есть не захочется. А вот если у кого-нибудь найдется немного теста, оно может на соплях хорошо взойти».

75 История рассказывает, как Уленшпигель один съел пшенную кашу, потому что уронил туда возгрю из носа

Большую хитрость проделал Уленшпигель с одной крестьянкой, чтобы самому съесть пшенную кашу. Зашел он как-то в один дом, когда был голоден. Застал он там хозяйку, она была в доме одна, сидела у очага и варила кашу. Уленшпигелю так заманчиво ударило запахом в нос, что ему захотелось поесть этого варева и он спросил у хозяйки, не угостит ли она его кашей. Женщина сказала: «Да, мой милый Уленшпигель, охотно. Если бы мне пришлось даже своей доли лишиться, я бы ее гам отдала, чтобы вы все съели». Уленшпигель сказал: «Милая моя сударыня, может так оно и будет, как вы говорите».

Женщина подала ему готовую кашу, она поставила на стол всю миску с пшенкой кашей, да еще хлеб.

Уленшпигель был голоден и стал есть, а хозяйка подошла и хотела есть вместе с ним, как крестьяне обычно делают. Уленшпигель тогда подумал: «Если она тоже подсядет, то скоро здесь ничего не останется». Взял и выкашлял большую возгрю и уронил ее в миску на кашу. Хозяйка вышла из себя и сказала: «Тьфу тебе! Жри, шельмец, эту кашу сам!». Уленшпигель сказал: «Милая сударыня, сперва вы сказали, что охотно лишились бы своей доли, чтобы я всю кашу съел, а теперь сами пришли, подсели и едите со мной, да так, что. пожалуй, в три глотка всю миску очистите!». Женщина сказала: «Чтобы тебе никогда счастья не видеть! Жалеешь мне мою же собственную пищу уделить, так как же ты меня своей угощать стал бы?».

Уленшпигель сказал: «Сударыня, я все сделал, как вы мне сами сказали». И он один съел пшенную кашу, вытер рот и ушел прочь.

76 История рассказывает, как Уленшпигель опростался в одном доме и пустил ветры через стену, где шла цеховая пирушка, и гости не могли этого выдержать

Бодро шел Уленшпигель по дорогам и вот пришел в Нюренберг и пробыл тут 14 дней. А рядом с подворьем, где он остановился, жил один благочестивый человек. Он был богат, охотно ходил в церковь и недолюбливал шутов и скоморохов. Если они находились в каком-то месте или заявлялись туда, так он оттуда уходил.

У этого самого человека было в обычае раз в год приглашать в гости соседей и угощать их радушно едой, вином и самолучшими напитками. А если у кого-то из приглашенных гостил кто-нибудь чужой – два, три приезжих купца, так он и их звал, они были у него желанными гостями. Вот подошло время, когда каждый с радостью принимает гостей.[108] Уленшпигель как раз находился в соседнем от того богача доме, он там на время остановился. А тот человек пригласил в гости своих соседей, как это было у него заведено, и их гостей тоже, кто там был из добропорядочных людей, но Уленшпигеля он не пригласил, он считал его фигляром, скоморохом, приглашать которых не имел в обычае.

И вот соседи отправились в гости, в дом к этому благочестивому человеку, вместе с приезжими, жившими в их домах, которых он тоже пригласил. Хозяин, у которого Уленшпигель стоял на подворье, тоже пошел туда со своими постояльцами, вместе с ним получившими приглашения в гости. А Уленшпигелю хозяин сказал, что богатый сосед не пригласил его к себе, потому что посчитал за фигляра. Уленшпигель удовольствовался объяснением и подумал: «Коли я фигляр, так покажу ему представление». Его раздосадовало, что этот человек так им пренебрегает. А дело было сразу после дня святого Мартина, когда, значит, состоялась эта гостьба, и хозяин со своими гостями сидел в богато убранном покое, где он им устроил застолье.

А этот покой примыкал к стене, за которой и было жилище Уленшпигеля. Когда гости уже там собрались и были в самом лучшем расположении духа, Уленшпигель подошел и просверлил дыру в той стене, за которой сидели гости. Возле нее Уленшпигель наложил целую кучу своего дерьма, взял кузнечные меха и стал дуть в скважину, которую просверлил в соседний покой. И там завоняло так сильно, что никто не мог усидеть за столом. Один глядит на другого, думая, что это от него так пахнет, другой грешит на третьего. А Уленшпигель знай себе раздувает меха, так что гости с мест повставали и из-за вони совсем не могли тут оставаться. Стали искать под лавками, заглянули во все уголки – ничего не помогает. Никто не знает, откуда так немилосердно несет. Так что все разошлись восвояси. Тут и Уленшпигелев хозяин вернулся домой. Ему сделалось так худо, что вывернуло, и он отдал обратно все, что успел проглотить. Он рассказал, как в парадном покое скверно пахло, прямо человечьим дерьмом.

Уленшпигель стал смеяться и сказал: «Богач не хотел пригласить меня в гости и попотчевать своей едой. Я же к нему куда более милостив и щедр, чем он был ко мне. Я для него не жалею своей еды. Если бы я там был, не воняло бы так сильно». И он тотчас расплатился со своим хозяином и уехал оттуда, так как опасался, что это дело может выйти наружу.

А хозяин хорошо заметил по его словам, что Уленшпигель как-то замешан в эту историю, но не мог взять в толк, как он мог все подстроить, и это весьма удивляло его.

Когда Уленшпигель уехал из города, хозяин стал обыскивать дом и нашел эти меха – они все были загажены, – и нашел отверстие, просверленное в соседний дом через стенку. Он сразу наткнулся на это и позвал своих соседей взглянуть и рассказал им, как Уленшпигель эту шутку подстроил и что на прощание молвил.

Богатый человек сказал им: «Дорогой сосед, дураков и скоморохов в жизни не исправить, поэтому я их в своем доме никогда держать не стану. Из-за вашего дома эта пакость у меня учинилась. Поэтому я больше к вам ни ногой. Вашего постояльца я считаю шельмой и прочел это по оставленной надписи. Но уж лучше, что он действовал из вашего, а не из моего дома. Возможно, что здесь он что-нибудь еще хуже устроил бы».

Уленшпигелев хозяин сказал: «Дорогой сосед, вы не раз слышали, и так оно и есть: "Перед плутом две свечи зажигай", и так мне приходилось делать, ведь мне приходится всевозможный люд у себя держать. Плута надо принимать, как самого лучшего из постояльцев, какой только может явиться».

На этом они и разошлись в разные стороны.

А Уленшпигель был таков и больше туда не вернулся.

77 История рассказывает, как Уленшпигель в Эйслебене напугал хозяина постоялого двора волком, которого этот хозяин похвалялся поймать

Жил в Эйслебене один человек, владелец постоялого двора. Он был насмешлив, держался заносчиво и тешил себя мыслью, что он большая персона. Однажды Уленшпигель пришел к нему на подворье, а дело было зимой, когда лежал глубокий снег. Еще пришли туда три купца из Саксонии, они направлялись в Нюренберг и попросились на ночлег уже совсем поздним вечером.

Хозяин постоялого двора был невоздержан на язык. Он кое-как поздоровался с этими тремя гостями и спросил, за каким чертом они столько шлялись, что пришли ночевать так поздно?

Купцы отвечали: «Господин хозяин, вам не след на нас так нападать. С нами вот какое приключение по дороге случилось: волк много хлопот доставил, он напал на нас в лесу. Пришлось с ним схватиться, и это нас по сию пору задержало».

Когда хозяин это услышал, он напустился на них с насмешками, стыдил и срамил за то, что они промешкали в пути из-за волка. Вот если бы он странствовал в одиночку и ему в лесу встретились целых два волка, он бы их одолел и убил безо всякого страха. А купцы одного волка испугались, при том, что их было трое.

И весь вечер хозяин стыдил этих купцов, пока они не пошли спать. Уленшпигель сидел тут же и слышал его насмешки.

Когда все отправились в постель, Уленшпигель оказался в одной горнице с купцами. Купцы начали между собой рядить, как бы им поквитаться с хозяином и как бы ему рот заткнуть, потому что его болтовне конца не будет, случись кому-либо из них снова остановиться у него на подворье.

Тогда Уленшпигель сказал: «Дорогие друзья, я хорошо приметил, что хозяин наш больно нос задирает. Если хотите меня послушаться, так я ему так отплачу, что он больше вам про волка никогда не заикнется».

Купцам это очень понравилось, и они обещали Уленшпигелю оплатить его харчи, да еще денег прибавить.

Тогда Уленшпигель сказал, чтобы они отправлялись по своим торговым делам. Если же на обратном пути опять завернут на постоялый двор, он тут как тут будет. А расход его пусть оплатят.

Так все и сделалось. Купцы собрались в путь, заплатили за все, что они тут съели и выпили и Уленшпигелеву долю тоже, и поскакали верхами со двора, а хозяин еще крикнул им вслед с насмешкой: «Эй, торговые люди, глядите в оба, чтобы на вас в поле волк не напал!».

Купцы отвечали: «Благодарствуем, хозяин, за то, что вы нас от волков остерегаете. Если волки нас сожрут, так мы сюда больше не придем, а если вас сглодают, так нам вас тут больше не видать» – и с этим они уехали прочь. А Уленшпигель поскакал в лес и стал выслеживать волков. Тут бог послал ему такую удачу, что он одного поймал. Уленшпигель убил этого волка и накрепко его заморозил.

Когда подошло время купцам снова явиться на постоялый двор, Уленшпигель взял мертвого волка в мешок, и опять поскакал в Эйслебен, и нашел там трех купцов, как они договорились. А волка он спрятал так, что о нем никто не знал.

Вечером за ужином хозяин еще пуще насмехался над купцами, расспрашивал их о волке. Они ему рассказали, как это у них дело получилось, и спросили хозяина, как бы он поступил, случись ему встретить двух волков в поле? Сперва одного одолел, с ним бы расправился, а потом уже взялся бы за другого?

Хозяин стал разглагольствовать, как он двух волков изрубил бы на куски, и это длилось весь вечер, пока они не собрались в постель. Уленшпигель все это время молчал, покуда не пришел в горницу к купцам. Тогда он сказал им: «Дорогие друзья, теперь ведите себя тихо и бодрствуйте. Чего я хочу, то и вам желанно. Позвольте, я засвечу огонь».

И вот, когда хозяин со своей челядью улеглись почивать, Уленшпигель потихоньку вышел из горницы, взял мертвого волка, который был у него накрепко заморожен, и отнес его к очагу, и подпер палками, так что волк стоял совершенно прямо. Уленшпигель широко раскрыл волчью пасть и сунул туда пару детских башмаков, а потом вернулся в горницу к купцам и закричал: «Господин хозяин!».

Хозяин услышал, потому что не успел уснуть, и ответил: «Что вам надо? Уж не собрался ли опять вас волк заесть?».

Купцы ему отвечали: «Любезнейший господин хозяин, пошлите вашу служанку или слугу за вином для нас, такая жажда одолела, что спасенья нет».

Хозяин разгневался и сказал: «Вот она саксонская закваска: день и ночь надо пьянствовать!..». Однако он кликнул служанку, чтобы она встала и принесла вина купцам в горницу. Служанка поднялась и пошла к очагу – хотела там свечу зажечь, – огляделась и прямо перед собой увидела разинутую волчью пасть. Девушка перепугалась, выронила свечу, выбежала во двор, решив не иначе, что волк уже сожрал детей.

Уленшпигель и купцы снова стали кричать: неужто им никто не принесет выпить? Хозяин решил, что служанка заснула, и кликнул работника. Тот встал и тоже пошел огонь засветить, и тут тоже увидел стоящего волка. Парень подумал, что волк уже съел служанку, он выронил свечу и бросился в погреб.

Гости услышали, что там что-то случилось, и Уленшпигель сказал: «Можете быть довольны, наша игра сегодня удалась».

Уленшпигель вместе с купцами крикнул в третий раз: куда слуга со служанкой подевались, почему им питья не несут? Пусть-де сам хозяин придет и принесет свечу – они не могут выйти из спальни, не то сами бы в погреб отправились.

Хозяин решил не иначе, что работник заснул, поднялся с постели и в сердцах сказал: «Дьявол что ли придумал саксонцев с их пьянством?». С этими словами он затеплил свечу от уголька и увидел, что сверху на очаге стоит волк и держит в зубах башмаки. И тут он закричал и стал звать: «Караул! Друзья, спасайте!..» – и кинулся к купцам, сидевшим в горнице, говоря: «Друзья дорогие, ко мне, на помощь!.. Свирепый зверь стоит на печке, он уже съел у меня детей и служанку с работником».

Купцы мигом вскочили и Уленшпигель тоже и пошли с хозяином в кухню. Слуга вылез из погреба, служанка пришла со двора, и хозяйка детей привела из горницы. Оказалось, что все они живы. А Уленшпигель, придя на кухню, стал волка пинать ногами. Тот растянулся на полу и лапой не пошевелил.

Уленшпигель сказал: «Это мертвый волк. Из-за него вы подняли такую суматоху? Что же вы за трус, если вас мертвый волк в вашем собственном доме грызет и вынуждает вас со всей вашей челядью прятаться по углам! А ведь совсем недавно вы обещали, что двух живых волков уложите в поле. Только все это выходит у вас на словах, как это у многих бывает в мечтах».

Хозяин услышал это и понял, что его одурачили. Он пошел з горницу, чтобы лечь в постель. Он и сам устыдился своей похвальбы и того, что он и вся его прислуга испугались мертвого волка.

Купцы насмехались и вволю потешались над ним. Потом они заплатили за все, что они и Уленшпигель здесь съели и выпили, и уехали прочь. С этих пор хозяин постоялого двора уже не глаголил так много о своем мужестве.

78 История рассказывает, как Уленшпигель в кельне наклал хозяину на стол и сказал ему, что если он туда подойдет, то обнаружит все, что Уленшпигель ему оставил

Вскоре после этого Уленшпигель пришел в Кёльн на один постоялый двор и там два или три дня вел себя так осмотрительно, что его не могли узнать. Через несколько дней он заметил, что его хозяин большой плут, и подумал: «Где хозяин плутует, там гостям не везет. Надо себе другое пристанище приискать».

В тот же вечер хозяин смекнул, что Уленшпигель нашел другой приют. Тогда он указал другим гостям их кровати, а Уленшпигелю нет. Уленшпигель на это сказал: «Как так получается, господин хозяин, что я плачу за стол ровно столько же, как другие гости, а между тем вы им отвели кровати, а я должен спать на скамье?».

Хозяин сказал: «Глянь – вот тебе пара льняных простынь» – и при этом раскатисто фукнул, а потом, не сходя с места, повторил это и сказал: «Глянь – вот тебе пуховая подушка». И в третий раз отпустил он такую штуку, что кругом завоняло, и сказал: «Глянь – вот тебе вся постель целиком. Обойдешься как-нибудь до утра, а там сложи вещи в кучку, чтобы я все вместе нашел».

Уленшпигель промолчал, а сам подумал: «Смотри: ты все запомнил, так заплатишь пройдохе его же монетой». И провел эту ночь на скамье.

А у хозяина был прекрасный раскладной стол. Его доски раскрывались как створки. Уленшпигель их раскрыл, наложил туда большую кучу и снова закрыл.

Утром он рано поднялся, подошел к хозяйской горнице и сказал: «Господин хозяин, спасибо вам за ночлег». Тут он оставил еще одну кучу и сказал: «Это вот перышки из постели. Подушку, простыни, полог, одеяло вместе с кроватью я в одну кучу сложил». Хозяин сказал: «Господин гость, это вы хорошо сделали, я пойду посмотрю, как только встану».

Уленшпигель сказал: «Так и сделайте, пойдите, посмотрите вы все там найдете». И с этими словами пошел из дома.

А хозяин ожидал к обеду много гостей. Он сказал: «Пусть гости сядут есть за красивым столом». Он растворил доски, и тут дурной дух так и ударил ему в ноздри. Хозяин обнаружил дерьмо и сказал: «За мое изделие гость дал надлежащую цену. Я пустил ему дух вонючий, а он мне платит навозной кучей». Хозяин послал за Уленшпигелем, желая еще его испытать, чтобы еще лучше узнать. Гость и хозяин так хорошо спелись в разного рода плутовстве, что в дальнейшем Уленшпигель почивал в хорошей постели.

79 История рассказывает, как Уленшпигель расплатился с хозяином звоном монет[109]

Долгое время Уленшпигель жил в Кёльне на постоялом дворе. Как-то раз там стали так поздно готовить обед, что он к полдню еще не сварился. Уленшпигель досадовал, что ему пришлось так долго поститься. Хозяин заметил и понял, как гость недоволен, и сказал ему: «Кто не может ждать, пока горячее готово будет, может есть, что у него найдется».

Уленшпигель пошел и стал жевать булку, а потом уселся у очага. Когда пробило двенадцать, стол был накрыт и хозяин уселся со своими постояльцами. Но Уленшпигель остался на кухне. Хозяин сказал: «Как, ты не хочешь идти к столу?» – «Нет, – ответил он, – я не хочу есть, я уже насытился запахом жаркого». Хозяин промолчал и продолжал есть вместе со своими гостями, а после обеда они заплатили то, что ему были должны. Одни отправились в путь, другие остались, а Уленшпигель сидел у огня. Тут пришел хозяин со своей счетной доской, стал сердиться и сказал, чтобы Уленшпигель выложил за обед два белых кёльнских пфеннига.[110] Уленшпигель сказал: «Господин хозяин, разве вы такой человек, что берете деньги с гостя, который вашего обеда не ел?». Хозяин ответил запальчиво, что Уленшпигель должен отдать ему деньги: если он даже ничего не ел, то все же насытился запахом блюд. Он сидел у огня, возле жаркого, а это все равно как если бы он сидел за столом и ел.

Уленшпигель достал два белых кёльнских пфеннига и бросил их на скамью. «Господин хозяин, хорошо ли вы слышите этот звон?».

Хозяин сказал: «Я его хорошо слышу». Уленшпигель проворно подобрал оба пфеннига, сунул их обратно в кошелек и сказал: «У вас от их звона будет столько же выручки, сколько у меня в животе от запаха жаркого станет сытости».

Хозяин рассердился, потому что ему хотелось получить два пфеннига, а Уленшпигель не желал ему их отдавать и сказал, что пожалуется в суд. Но хозяин не решился до этого доводить и сдался. Он досадовал, что гость расплатился с ним таким образом, так разделался с его счетом, но пришлось ему с тем и отпустить Уленшпигеля. А Уленшпигель ушел оттуда. Он покинул рейнскую землю и снова отправился в Саксонию.

80 История рассказывает, как Уленшпигель покинул Росток[111]

После своей проделки Уленшпигель почел за благо уехать из Ростока и на пути остановился в одном местечке на ночлег. В том доме было не очень-то много еды, потому что нужда смотрела из всех углов. У хозяина была куча детей, а детей Уленшпигель и вовсе не жаловал. Он привязал на конюшне свою лошадь, а потом пошел в дом обогреться у очага и нашел холодную печь и пустую горницу. Путник понял, что здесь обретается только горькая бедность.

«Господин хозяин, – сказал Уленшпигель, – у вас худые соседи?». Хозяин сказал: «Да, господин гость, это истинно так. Все, что у меня заведется, они крадут». Уленшпигель засмеялся и сказал: «Что хозяин, что гость – одного поля ягоды!». Он не прочь был здесь остановиться, но детей не мог выносить, потому что увидел, как все эти детишки один за другим справляли свою нужду за входной дверью, возле самого крылечка.

Уленшпигель сказал хозяину: «Почему ваши дети такие грязнули? Что у них другого места нет, чтобы оправляться, кроме как у входной двери?». Хозяин ответил: «Господин гость, что вы на это так гневаетесь? Мне это не мешает, я завтра отсюда уеду».

Уленшпигель промолчал, а потом, когда ему пришла нужда облегчиться, взял и наложил возле печи большую кучу. Хозяин пришел туда как раз в то время, когда Уленшпигель над ней трудился, и сказал: «Чтоб тебя лихорадка трясла! Ты зачем у очага гадишь, мало тебе на дворе места?».

Уленшпигель сказал: «Господин хозяин, что вы так сердитесь? Мне это ничуть не мешает. Я что ни день уезжаю в другое место». И он сел на своего коня и поскакал из ворот.

Хозяин закричал ему вслед: «Вернись и убери свое дерьмо от печки!». Уленшпигель же ему ответил: «Кто последним в доме останется, тот пусть там и прибирает. И пусть он вместе соберет свое дерьмо и мой помет».

81 История рассказывает, как Уленшпигель снял шкуру с собаки и отдал эту шкуру хозяйке в расплату за то, что песик ел вместе с ним

Случилось так, что в одном месте Уленшпигель пришел на подворье[112] и застал хозяйку одну в доме. А хозяйка эта держала лохматого песика, которого очень любила. Этот пес постоянно лежал, растянувшись на брюхе, когда ничем не был занят. И вот, когда Уленшпигель сидел у огня и пил из кружки, оказалось, что пес был приучен к тому, что, когда его хозяйка пила пиво, она и псу своему наливала в миску, чтобы и он пил.

Итак, Уленшпигель сидел и пил, а пес поднялся, стал к Уленшпигелю ластиться и прыгать ему на шею.

Хозяйка увидела это и сказала: «Ах, налейте ему в миску попить, ему этого хочется». Уленшпигель ей ответил: «Охотно налью».

Хозяйка ушла и занялась своими делами, а Уленшпигель пил и псу подливал в миску и туда же добавил немного мяса, так что пес досыта наелся, улегся у очага и вытянулся во всю длину.

Тогда Уленшпигель сказал хозяйке: «Надо нам посчитаться» – и сказал далее: «Хозяюшка, если гость вашу пищу ест и пиво пьет, а денег у него нет, вы ему поверите в долг?».

Хозяйка не подумала того, что Уленшпигель разумел собаку, а решила, будто он и есть этот гость, и сказала: «Господин гость, у нас в долг не дают. Надо платить либо оставить залог». Уленшпигель сказал: «Мне это по нутру, а другой пусть сам о себе заботится». На этом хозяйка ушла, а Уленшпигель, как только улучил время, чтобы выполнить задуманное, сунул песика себе под куртку, пошел с ним на конюшню и спустил с него шкуру. После этого Уленшпигель позвал хозяйку и сказал: «Давайте-ка посчитаемся». Хозяйка подсчитала, а Уленшпигель оплатил половину счета. Тут хозяйка спросила, кто должен оплатить вторую половину – он ведь пиво один выпил. Уленшпигель сказал: «Нет, я его не один выпил, у меня был гость, он со мной пил. У него нет денег, зато есть хороший залог, вот он и оплатит по счету вторую половину. Хозяйка сказала: «Что это еще за гость? Какой еще у вас залог?». Уленшпигель сказал: «Это самая лучшая куртка, какую только он носит», – и вытащил собачью шкуру из-под полы и сказал: «Взгляните, хозяйка, это куртка того самого гостя, что со мной пиво пил».

Хозяйка перепугалась, она хорошо различила, что это ее собаки была шкура. Она разгневалась и сказала: «Чтоб тебе никогда счастья не видать! Ты зачем с моей собаки шкуру снял?…» – и заругалась.

Уленшпигель сказал: «Хозяйка, это вы сами виноваты, можете ругаться сколько хотите. Вы мне сами сказали, чтобы я пива собаке налил, а я сказал, что у гостя нет денег. Вы не захотели ему в долг дать. Хотели деньги либо залог получить. Так раз у него не было денег, а пиво нужно было оплатить, пришлось ему свою куртку в залог оставить. Возьмите ее за пиво, которое он выпил».

Хозяйка еще больше разгневалась и велела ему идти вон из ее дома и больше на порог не являться.

Уленшпигель сказал: «Я из вашего дома не пойду, я из него верхом уеду», и он оседлал свою лошадь, и выехал к воротам, и сказал: «Хозяйка, берегите залог до тех пор, пока не получите сполна своих денег, а я к вам опять налегке приеду. И если тогда я не выпью вместе с вами, пусть мне не придется платить за пиво».

82 История рассказывает, как Уленшпигель убедил эту женщину, что Уленшпигеля колесовали

Послушайте, что Уленшпигель учинил в Штрассфурте. Недалеко оттуда есть деревня. Он пришел туда к заезжему двору, и переоделся в другое платье, и вошел на подворье, и там услышал, что тут во дворе стоит большое колесо. Уленшпигель взял и улегся сверху на это колесо. Со своего места он поздоровался с хозяйкой, пожелал ей доброго утра и спросил, не слышала ли она что-либо об Уленшпигеле. Хозяйка сказала, чего еще ей надо слышать об этом мошеннике, когда она его имени слышать не может?

Уленшпигель сказал: «Сударыня, что такое он вам сделал, что вы на него так сердиты? Что верно, то верно – если он куда-нибудь придет, так не уйдет, не созорничав».

Женщина сказала: «В этом я хорошо убедилась. Он сюда приходил и снял шкуру с моей собачки, а мне эту шкуру оставил в уплату за пиво, что он выпил».

Уленшпигель сказал: «Сударыня, это он непорядочно поступил». Хозяйка сказала: «Он кончит, как все плуты кончают». Уленшпигель сказал: «Сударыня, это уже с ним случилось: он лежит на колесе». Хозяйка сказала: «Вот и слава богу!».

Уленшпигель сказал: «Это я и есть Уленшпигель. Привет, я еду прочь».

83 История рассказывает, как Уленшпигель посадил одну хозяйку голым задом на горячую золу

Злобные наветы и клевета отмщаются злом. Когда Уленшпигель вернулся из своей поездки в Рим, он пришел в одно село, где был большой постоялый двор. Хозяин его в это время был в отлучке. Уленшпигель тогда спросил хозяйку, не знает ли она Уленшпигеля. Хозяйка отвечает: «Нет, я его не знаю, но я точно слышала, что он прожженный плут».

Уленшпигель говорит: «Милая хозяюшка, зачем же вы, не зная его, говорите, что он плут?». Женщина отвечала: «Что с того, что я его не знаю? Это ничего не значит, люди говорят, что он прескверная каналья». Уленшпигель говорит: «Славная женщина, он что, когда-либо вам дурное сделал? Что он плут, вы знаете понаслышке, стало быть, вы о нем ничего сказать не можете».

Женщина отвечала: «Я говорю то, что от людей слышала, которые сюда приезжают и уезжают». Уленшпигель тут смолчал, а утром поднялся спозаранку, разворошил в очаге горячую золу, потом подошел к постели, взял сонную хозяйку в охапку и посадил голым задом в горячую золу, так, что всю задницу ей обжег, и сказал: «Видите, хозяюшка, теперь вы можете с полным правом рассказывать, что Уленшпигель злой плут. Вы это чувствуете, и вы своими глазами его видели, тем самым могли его хорошенько узнать».

Женщина стала кричать, звать на помощь, а Уленшпигель пошел прочь из дома, смеялся и приговаривал: «Вот как надобно заканчивать путешествие в Рим».

84 История рассказывает, как Уленшпигель у одной хозяйки наклал в постель, а хозяйку убедил, что это сделал поп

Озорную проделку учинил Уленшпигель во Франкфурте на Одере. Он держал туда путь вместе с одним попом. Под вечер оба они пришли на подворье. Хозяин принял их радушно и подал на ужин рыбу и дичь. Когда они собирались сесть за стол, хозяйка усадила попа на верхнем конце стола и все, что было в мисках лучшего, ставила перед попом со словами: «Сударь, поешьте это ради меня». Уленшпигель сидел в конце стола и пристально глядел на хозяина с хозяйкой, но никто перед ним ничего не ставил и не просил его поесть, а ведь он должен был столько же платить по счету.

Трапеза окончилась, и, когда наступило время сна, Уленшпигелю с попом отвели общую комнату и каждому приготовили чистую, свежую постель, куда они и легли спать. И вот утром, в ранний час, поп поднялся, помолился, сколько ему положено, потом заплатил хозяину и отправился дальше.

Уленшпигель же остался лежать, покуда не пробило девять часов, и наклал большую кучу в ту постель, где ночевал священник. В это время хозяйка стала спрашивать слугу, что был у них в доме, не встал ли уж ото сна поп или второй гость, и уплатили ли они уже то, что должны по счету. Слуга сказал: «Да, священник встал уже порядочное время тому назад, и помолился, сколько ему было надо, и заплатил, и отправился дальше в путь, а вот другого гостя я сегодня не видел».

Женщина забеспокоилась, не заболел ли он, пошла в горницу и спросила Уленшпигеля, будет ли он вставать Уленшпигель сказал: «Ах, хозяюшка, мне неможется». Тем временем женщина хотела снять полотняные простыни с поповой постели. Когда она их подняла, то увидела посреди постели кучу дерьма. «Господи спаси, – сказала хозяйка, – что это тут накладено?»

«Да, милая хозяюшка, меня это не удивляет, – сказал Уленшпигель, – потому что за ужином, что только ни стояло на столе лучшего и наилучшего, – все подавалось попу, и весь вечер другого слова не было слышно, как только "сударь, возьмите то, сударь, возьмите это". Меня другое удивляет, при том, сколько он съел, что он на этой куче остановился, а не наклал вам полную горницу дерьма».

Хозяйка стала клясть ни в чем не повинного попа и сказала, что, если он снова явится, она ему покажет от ворот поворот, а вот Уленшпигелю, добропорядочному парню, у нее всегда готово пристанище.

85 История рассказывает, как один голландец съел яблоко, которое Уленшпигель начинил мухами и испек

Заслуженно и справедливо отплатил Уленшпигель одному голландцу. Это случилось однажды в Антверпене, на одном подворье. Там стояли голландские купцы. Уленшпигелю немного недужилось, он не мог есть мяса и варил себе яйца всмятку. Когда гости сели к столу, Уленшпигель тоже пришел к застолью и принес вареные яйца. А один из голландцев принял Уленшпигеля за крестьянина и воскликнул: «Как, мужик, тебе не нравится хозяйская еда? Для тебя надо яйца варить?». И с этими словами он хватает яйца, разбивает их, одно за другим вливает себе в глотку и кладет перед Уленшпигелем скорлупки со словами: «Вот смотри, желтков уж нет, лижи скорлупки на обед!». Другие гости смеялись и Уленшпигель вместе с ними.

Вечером Уленшпигель купил красивое яблоко, вырезал у него середку и напихал туда дополна мух с комарами. Он испек это яблоко до мягкости, снял с него шкурку и посыпал сверху имбирем.

Когда вечером они снова сели за стол, Уленшпигель принес на тарелке печеное яблоко, а сам отошел от стола, как будто за чем-то еще. Как только он повернулся спиной, голландец схватил с тарелки яблоко, взял себе и быстрехонько проглотил. Тотчас его стало рвать, и все, что было у него в желудке, выскочило наружу, и стало ему так худо, что хозяин и другие гости подумали, будто он этим печеным яблоком отравился. Уленшпигель же сказал: «Это не отравление, а очищение желудка, ибо жадному желудку никакая пища не в пользу. Если б он мне сказал, что намерен так жадно проглотить это яблоко, я бы его остерег, потому что в яйцах не было мух, а вот в печеном яблоке были мухи с комарами. От этого его непременно должно было вырвать».

Тут голландец пришел в себя, так что это его не погубило, и сказал Уленшпигелю: «Ешь и пеки, а я с тобой за компанию больше не ем, хотя бы у тебя жареные дрозды водились».

86 История рассказывает, как Уленшпигель добился того, что одна женщина на бременском рынке перебила все свои горшки

Когда Уленшпигель учинил эту озорную проделку, он снова поехал в Бремен к епископу. Последний много веселился с Уленшпигелем и был к нему сердечно расположен, а Уленшпигель постоянно потешал епископа забавными выходками, так что епископ смеялся и задаром держал его лошадь у себя на конюшне.

И вот Уленшпигель притворился, будто он устал озорничать и хочет пойти в церковь. Епископ посмеялся над этим, но Уленшпигель, не оборачиваясь, пошел и стал молиться, а епископ под конец начал его дразнить так, что дальше некуда.

Тогда Уленшпигель договорился с одной женщиной, которая сидела на рынке и торговала горшками. Он заплатил этой женщине сразу за все горшки и условился с ней, что она должна будет делать, когда он ей кивнет или подаст знак. После этого Уленшпигель опять пришел к епископу и сделал вид, будто он все время был в церкви. Епископ снова напал на него со своими насмешками, и наконец Уленшпигель сказал епископу: «Милостивейший государь, пойдите со мной на рынок, там сидит одна горшечница с глиняными горшками. Я хочу с вами биться об заклад, что я не буду с ней разговаривать, а безмолвной речью сделаю так, что она встанет, возьмет палку и все глиняные горшки сама перебьет». Епископ сказал: «Это было бы очень забавно мне посмотреть». И он решил поспорить с Уленшпигелем на тридцать гульденов, что торговка этого не сделает. Они побились об заклад, и епископ пошел с Уленшпигелем на рынок. Уленшпигель показал ему эту женщину, и они пошли к ратуше. Уленшпигель остановился с епископом перед ратушей и стал делать такие движения с заклинаниями и действиями, будто он хочет побудить женщину выполнить его приказание.

Под конец подал он ей условный знак. Тут торговка поднялась, взяла палку и перебила все свои глиняные горшки вдребезги, так что над этим все мужчины, бывшие на рынке, смеялись.

Когда епископ вернулся к своему двору, он отвел Уленшпигеля в сторонку и сказал, чтобы тот открыл, каким образом он так сделал, что торговка собственные горшки в черепки разбила, тогда епископ отдаст ему тридцать гульденов, как они поставили в заклад.

Уленшпигель сказал: «Хорошо, милостивейший государь, я скажу с удовольствием» – и рассказал ему, как он сначала оплатил глиняные горшки и обо всем условился с женщиной. Он это сделал без помощи чернокнижия. И тут рассказал ему все. Епископ же стал смеяться, дал ему тридцать гульденов и еще обязал Уленшпигеля никому больше этого не рассказывать, за молчание же обещал ему упитанного вола. Уленшпигель сказал, что согласен, он будет об этом молчать, и живо собрался в дорогу.

Когда Уленшпигель уже оттуда ушел, епископ, сидя за столом со своими рыцарями и слугами, рассказал им, что если он захочет, то сделает так, что женщина все свои глиняные горшки в черепки разобьет, – таким искусством он владеет.

Рыцари и слуги не пожелали поглядеть, как она будет бить горшки, а хотели сами такому искусству научиться. Епископ сказал: «Если каждый из вас даст хорошего упитанного быка на мою кухню, тогда я всех вас обучу этому искусству».

А дело было осенью, когда скотина нагуливает жир. Каждый из них подумал: «Надо бы взвесить для епископа пару быков. Я не намного пострадаю, ежели такой ценой смогу обучиться редкому искусству».

И рыцари и слуги предложили каждый епископу жирного быка и привели их всех в одно место, так что епископ получил шестнадцать быков, и каждый из них стоил четыре гульдена, так что тридцать гульденов, которые епископ отдал Уленшпигелю, вернулись к нему втройне.

Когда быки стояли гуртом, как раз приехал Уленшпигель и сказал: «Половина этой добычи моя!». Епископ сказал Уленшпигелю: «Раз ты держишь слово, данное мне, так и я сдержу обещание, данное тебе. Только ты оставь своим господам их ломоть хлеба» – и дал Уленшпигелю жирного быка. Уленшпигель взял его и поблагодарил епископа. А 'епископ, позвав своих слуг, встал перед ними и сказал, что обучит их своему искусству, и после этого рассказал, все как есть, как Уленшпигель договорился с женщиной и наперед заплатил ей за все горшки. Когда епископ все это рассказал, слуги поняли, что были обмануты хитростью, но никто из них не решился ничего сказать другому. Один чесал себе макушку, другой – затылок. Все были огорчены своей сделкой, всем им было жаль потерянных быков. В конце концов они успокоились, утешившись тем, что епископ был милостивым господином, и хотя им пришлось отдать ему быков, но все поняли, что он все это сделал ради шутки. Они не так сильно огорчались из-за быков, сколько их задевало, что они оказались такими глупцами и отдали скот ради редкого искусства, а искусство то было надувательством. И еще их мучило, что Уленшпигель получил все же быка.

87 История рассказывает, как один крестьянин подсадил Уленшпигеля на тележку со сливами, которые вез в Эйнбек[113] на рынок, и как Уленшпигель на эти сливы наклал

Однажды светлейшие и высокородные брауншвейгские князья устроили в городе Эйнбеке состязание – турнир или потешное сражение, на котором присутствовали их присные и много приезжих господ, князей, рыцарей и слуг.

А было это летом, когда поспевают сливы и другие плоды. Жил тогда в Ольденбурге[114] близ Эйнбека один честный простоватый крестьянин, у которого был сад, где росли сливовые деревья. Вот этот хозяин и распорядился нарвать полную тележку слив и поехал с ними в Эйнбек, рассудив, что, раз там собралось много народу, ему легче будет продать свой товар, чем в другое время.

Он подъехал уже близко к городу, и тут, в тени зеленого дерева, лежал Уленшпигель. Он так много выпил при господском дворе, что теперь не мог ни есть ни пить и больше походил на покойника, чем на живого человека, Когда честный крестьянин подъехал к нему, Уленшпигель заговорил как нельзя жалостней и сказал: «Ах, милый друг, погляди-ка, я здесь больной пролежал три дня без всякой помощи. Если я еще только день пролежу, так, пожалуй, помру от голода и жажды. Ты уж свези меня ради бога в город». Добрый человек сказал: «Ах, милый друг, я бы это охотно сделал, да вот у меня на тележке сливы. Если я тебя посажу, так ты их все мне перемнешь». Уленшпигель сказал: «Возьми меня с собой, я как-нибудь на передке тележки примощусь».

Крестьянин был старый человек, он чуть свое собственное здоровье не повредил, пока подсаживал на тележку злого плута, который нарочно навалился на него всей своей тяжестью, а крестьянин еще старался ради больного ехать как можно покойнее.

Проехав некоторое время на тележке, Уленшпигель стащил потихоньку сзади себя солому со слив и нагадил на них, навредив таким образом бедному человеку, а потом снова прикрыл сливы соломой.

Как только крестьянин подъехал к городу, Уленшпигель закричал: «Стой, стой, помоги мне спуститься с тележки, я хочу здесь, за воротами, остаться».

Добрый человек помог злому плуту слезть с тележки и поехал своей дорогой, как ему было ближе на рынок. Когда он туда приехал, то распряг лошадь и повел ее на заезжий двор. Между тем на рынок пришло много бюргеров. Среди них был один, который всегда оказывался первым, если что-либо привозили на рынок, однако он редко что-нибудь покупал. Этот человек тоже пришел сюда. Он стянул до половины солому с повозки да и обмарал себе руки и кафтан.

Тем временем честный крестьянин пришел обратно с заезжего двора. А Уленшпигель переоделся в другое платье, и пришел другой дорогой на рынок, и сказал крестьянину: «Ты чем торговать приехал?» – «Сливами», – сказал крестьянин. Уленшпигель сказал: «Ты мошенничать приехал. Твои сливы обгажены. Надо тебе запретить ездить сюда со сливами». Крестьянин взглянул на них и увидел, что так оно и было. Он сказал: «За городом лежал на траве незнакомый человек, он точь-в-точь походил на того, кто со мной говорит, хотя теперь и одет в другое платье. Я привез его Христа ради к городским воротам. Вот этот-то плут и изгадил мои сливы». Уленшпигель же сказал на крестьянина: «Этот плут стоит, чтобы его вздули!».

Пришлось честному человеку увозить свой товар на помойку и никогда больше не продавать на рынке слив.

88 История рассказывает, как Уленшпигель в Мариентале во время обедни считал монахов

Когда наступило такое время, что Уленшпигель исходил все земли и стал старым и угрюмым, пришло к нему позднее раскаяние. Он задумал пойти в монастырь и закончить свои дни в бедности и остаток жизни послужить господу, чтобы душа его не погибла, когда бог призовет его.

И вот он пришел к настоятелю Мариентальского монастыря[115] с просьбой принять его в число братьев, обещая все свое имущество оставить монастырю. Настоятель благоволил к шутам и сказал: «Ты еще крепок, я охотно приму тебя, только ты должен что-нибудь делать и нести службу. Ты видишь, что у моей братии и у меня, у всех есть дело и каждому дан свой урок». – «Хорошо господин, я с охотой согласен».

«Так в добрый час, начинай с богом! Ты не любишь работать, так будешь у нас привратником. Тебе будет покойно и забот никаких, кроме как доставать из погреба еду и питье, да знай себе отпирай да запирай ворота».

Уленшпигель сказал: «Досточтимый господин, воздай вам бог за то, что вы так заботитесь обо мне, старом, больном человеке, а я сделаю все, что вы мне прикажете, а что запретите, от того я отстану».

Настоятель сказал: «Гляди сюда, вот ключ. Ты должен не всякого пускать, а с разбором – третьего либо четвертого. Если всех пускать, они объедят нас, монастырь бедным станет».

Уленшпигель сказал: «Досточтимый господин, я все буду делать как надо».

И вот из всех, кто сюда приходил, принадлежали они к монастырю или нет, он пускал только каждого четвертого. Жалобы дошли до настоятеля. Он сказал Уленшпигелю: «Ты отъявленный плут. Ты что же, не хочешь пускать в монастырь, кто в нем живет?».

«Господин, – сказал Уленшпигель, – я пускаю в ворота каждого четвертого, как вы велели, не более того, я выполнил ваше приказание». – «Ты поступаешь как плут», – сказал настоятель. Он теперь охотно избавился бы от Уленшпигеля и посадил другого привратника, так как отлично понял, что этот не хочет отстать от своих старых проделок. И вот настоятель дал Уленшпигелю новую службу и сказал: «Слушай, ты будешь ночью, во время обедни считать монахов, и если кого-нибудь упустишь, так уйдешь из монастыря».

Уленшпигель сказал: «Это мне трудненько будет делать, только уж если иначе никак нельзя, так я эту службу стану нести, сколь могу лучше».

И той же ночью он выломал несколько ступенек на лестнице. А приор монастыря был добрым, набожным, старым монахом и всегда поспешал первым к обедне. Он спокойно дошел до лестницы и, думая ступить на нее, угодил ногой в дыру и сломал голень пополам. Настоятель жалобно закричал, так что другие братья сбежались узнать, что с ним случилось, и тут один за другим они попадали с лестницы. Тогда Уленшпигель сказал настоятелю: «Досточтимый господин, хорошо ли я справился со своей службой? Я всех монахов пересчитал», подал ему дощечку, на которой он всех их отметил зарубками, в то время когда они падали с лестницы один за другим.

Настоятель сказал: «Ты поступил как отпетый плут. Убирайся из моего монастыря, иди к черту, иди куда хочешь!».

Уленшпигель взял и пошел в Мёльн и там заболел так сильно, что в скором времени умер.

89 История рассказывает, как Уленшпигель в Мёльне заболел и наложил аптекарю в склянку, и как его доставили в больницу святого духа[116] и он сказал своей матери сладостное слово

Немощным и больным стал Уленшпигель, когда он пришел из Мариенталя в Мёльн. Он попросился на ночлег в дом к аптекарю, ради того чтобы получить у него лекарство. А аптекарь тоже немного задирал нос и любил подшутить и дал Уленшпигелю сильно действующее слабительное. Под утро лекарство начало действовать, Уленшпигель встал и хотел пойти на двор облегчиться, но кругом все было заперто. Уленшпигель испугался, нужда его подпирала. Он вошел в аптеку и воспользовался аптечной склянкой как ночным горшком и сказал: «Вот лекарство и вышло вон, можно опять его внутрь давать. Аптекарь таким образом не потратился. Я ведь, кроме того, что вернул, ничего не могу ему дать в уплату».

Когда аптекарь все это узнал, он стал клясть Уленшпигеля и не хотел держать его больше в доме и велел проводить его в лечебницу, которая носила имя Святого духа. Уленшпигель сказал людям, которые его туда вели: «Я к тому постоянно стремился и бога просил о том, чтобы Святой дух снизошел на меня, теперь же господь посылает мне обратное: я должен войти в Святого духа. Он пребудет вне меня, а я вниду в него».

Люди посмеялись над ним и пошли прочь. И вот что скажу: как человек жил, таков будет и его конец. Мать Уленшпигеля узнала, что ее сын заболел. Она живо собралась и пришла к нему – думала получить от него денег, потому что была старой и бедной женщиной. Когда она к нему пришла, то заплакала и сказала: «Милый сын, где это болезнь тебя прихватила?». Уленшпигель сказал: «Милая матушка, здесь она меня прихватила, между стенкой и сундуком».

Мать сказала: «Ах, милый сын, скажи мне хоть одно ласковое, сладкое словечко».

Уленшпигель сказал: «Милая матушка, мед – вот это сладкая вещь».

Мать сказала: «Ах, милый сын, молви мне ласковое поучение, дабы я с ним вспоминала тебя». Уленшпигель сказал: «Милая матушка, когда захочешь справить свою нужду, стань спиной к ветру, тогда дурной дух не ударит тебе в ноздри».

Мать сказала: «Ах, милый сын, оставь мне что-нибудь из твоего имущества». Уленшпигель сказал: «Милая матушка, у кого ничего нет, тому надо что-нибудь дать, а у кого есть что-то, надо что-нибудь отнять. Мое достояние так надежно запрятано, что о нем никто не знает. Если ты найдешь что-либо из моего добра, так можешь забрать его себе, ибо я отдаю тебе от своего достояния все, что гоже, и все, что не гоже».

Так как Уленшпигель сильно хворал, люди стали советовать, чтобы он исповедовался и принял святое причастие. И это Уленшпигель сделал, потому что хорошо понимал, что ему уже не подняться с постели.

90 История рассказывает, как Уленшпигель должен был покаяться в грехах и как он покаялся в трех злых проделках, которые он не совершал

Раскаиваться в своих грехах и сокрушаться должен был Уленшпигель на одре болезни, дабы мог он причаститься святые тайн и тем самым сделать сладостной свою кончину, – так сказала ему одна старая бегинка[117] А Уленшпигель ей сказал: «Быть не может, чтобы моя кончина была сладостной, ибо смерть – это горькая штука. И зачем еще мне исповедоваться тайно в том, что я сделал в своей жизни? Это знают много людей во многих землях. Если я кому-нибудь что-то доброе сделал, так он об этом охотно расскажет, если же я кому-нибудь зло причинил, то сколько ни кайся, а он молчать не станет. Я раскаиваюсь в трех вещах и сокрушаюсь о том, что я их не сделал».

Бегинка сказала: «Ах, боже мой, так радуйтесь, если вы упустили случай сделать что-то недоброе, и сокрушайтесь о ваших грехах». Уленшпигель сказал: «Госпожа, я печалюсь о том, что я трижды упустил сделать, а теперь уже никогда этого не наверстаю». Бегинка сказала: «Что же это за дела, они добрые или злые?». Уленшпигель сказал: «Это три вещи. И первая – это следующая: в мои молодые годы я однажды увидел, что какой-то человек идет по улице и у него кафтан на большой кусок висит из-под плаща. Я пошел за ним, думая, что кафтан вот-вот совсем свалится наземь и я сумею его поднять. Когда я близко к нему подошел, я понял, что кафтан просто длиннее плаща. Я тогда разозлился и с радостью обрезал бы этот кафтан на весь кусок, что выглядывал из-под плаща. И то, что я не мог это сделать, меня и печалит. Второе – вот что: если я видел, что кто-нибудь сидит или идет и при этом ковыряет ножом в зубах, я печалился и по сию пору печалюсь, что не мог воткнуть ему этот нож в глотку.

А третье – это то, что я не мог всем старым бабкам, которые зажились, задницы заштопать. Это меня тоже печалит, потому что старухи никому на свете не нужны».

Бегинка сказала: «Ах, сохрани нас господь! Что вы мелете? Эдак, будь вы здоровы и дай вам власть, вы и мою бы зашили, раз мне уже порядком за шестьдесят лет».

Уленшпигель сказал: «Вот мне и жаль, что этого не получилось». Бегинка сказала: «Тогда пусть о вас дьявол заботится» – и пошла прочь, оставив его лежать.

Уленшпигель же сказал: «Нет ни одной бегинки набожней этой, когда она сердится, так становится злее черта».

91 История рассказывает, как Уленшпигель составил свое завещание из-за которого поп замарал руки

Остерегитесь, духовные лица и миряне, чтобы вам не замарать рук, как это было в случае с завещанием Уленшпигеля.

Привели к Уленшпигелю одного попа, чтобы больной перед ним исповедался. Когда поп пришел, то подумал про себя: «Он был чудным человеком и чудачеством собрал много денег. Они не могли исчезнуть. При нем должно быть очень много денег. Ты должен эти деньги вытянуть у него при кончине, может быть, и тебе тут что-то отколется».

Как только Уленшпигель начал исповедоваться попу и они стали друг с другом разговаривать, поп между прочим сказал так: «Уленшпигель, милый мой сын, подумайте при своей кончине о спасении вашей души. Вы были чудным человеком и много грешили. Покайтесь в этом, и если у вас есть деньги, я бы охотно их взял и отдал на прославление господа для таких бедных священников, каков я сам. Я хочу это вам посоветовать, ибо эти деньги таким чудным образом нажиты. И если вы согласны так поступить, так скажите мне и дайте мне ваши деньги. Я же позабочусь, чтобы вы послужили этим во славу божию. А если вы захотите и мне немного дать, я буду вас всю жизнь вспоминать и читать по вас заупокойные молитвы и служить во спасение вашей души».

Уленшпигель сказал: «Да, мой милый, я подумаю о вас. Приходите ко мне опять после обеда, я сам вложу вам в руки кусок золота, можете быть уверены».

Поп обрадовался и после обеда прибежал опять. А в то время, как он уходил, Уленшпигель взял кружку и наполнил ее до половины человечьим пометом, а сверху наложил немного денег, так, что они прикрывали дерьмо. Когда поп заявился опять, он сказал: «Мой милый Уленшпигель, я здесь. Если вы желаете мне что-нибудь дать, как вы мне обещали, я приму».

Уленшпигель сказал: «Да, милый сударь, если вы зачерпнете скромно и не станете жадничать, я разрешу вам взять пригоршню из этой кружки и вы потом меня вспомните».

Поп сказал: «Я сделаю так, как вам хочется, и возьму оттуда точнехонько горсть».

Тогда Уленшпигель снял крышку и сказал: «Гляньте, милый сударь, кружка доверху полна деньгами, лезьте туда рукой и берите пригоршню, только не загребайте чересчур глубоко».

Поп сказал: «Хорошо». Он искренне всему поверил, и жадность попутала его, он запустил руку в кружку, надеясь захватить большую пригоршню, ткнул рукой в содержимое и тут почувствовал что-то мягкое и мокрое под деньгами. Он поскорей вытащил пальцы из кружки, а у них все косточки оказались выпачканы в дерьме. Тут поп сказал Уленшпигелю: «Ну ты и лживый плут! Ты меня обманул при своей кончине, лежа на смертном одре. Вот уж истинно, что те, кого ты обманул в сбои молодые годы, не должны по тебе горевать».

Уленшпигель сказал: «Милый сударь, я вас предупреждал, чтобы вы не запускали руку слишком глубоко. Обманула вас ваша жадность. И если вы поступили вопреки моему совету, так это уж не моя вина».

Поп сказал: «Ты мошенник из мошенников. Уж ежели ты мог произносить речи с виселицы[118] в Любеке, то, конечно, найдешь что мне ответить». И поп ушел, оставив Уленшпигеля лежать. Уленшпигель крикнул ему вслед, чтобы он вернулся и забрал с собой деньги, но поп его и слушать не хотел.

92 История рассказывает, как Уленшпигель разделил свое имущество на три части и одну часть завещал своим друзьям, другую – магистрату города Мёльна, а третью – тамошнему священнику

Когда Уленшпигель стал все слабей и слабее, он составил завещание и разделил свое имущество на три части. Одну он отказывал своим друзьям, другую – магистрату города Мёльна, третью – тамошнему священнику, но с условием, что, когда господь бог призовет Уленшпигеля и он скончается, его тело должны похоронить в освященной земле и позаботиться о его душе, как велит христианский обычай и обряд, в заупокойных молитвах и службах.

А через четыре недели все его наследники должны дружно собраться и открыть красивый сундук, надежно запертый резным ключом, который Уленшпигель им отписывает, и то, что лежит внутри, разделить между собой, оставаясь в добром согласии.

Помянутые три стороны охотно со всем согласились, и Уленшпигель скончался.[119]

Когда все сказанное в завещании было выполнено и прошло четыре недели, магистрат, священник и друзья Уленшпигеля пришли и открыли сундук, чтобы поделить оставленное богатство. Едва сундук открыли, внутри не нашли ничего, кроме камней. Наследники только взглянули друг на друга, и всех их злость охватила. Священник подумал, что это советник, у которого сундук был на сохранении, тайком вынул сокровища. Советник думал, что друзья Уленшпигеля во время его болезни украли ценности, а сундук набили камнями. Друзья думали, что попы потихоньку унесли ценности когда все ушли и Уленшпигель исповедовался. так получилось, что все наследники разошлись злые друг на друга.

После этого священник и советник велели было вырыть Уленшпигеля из могилы, однако, когда начали копать, он уже разложился и никто не мог оставаться с ним рядом. Тогда они снова закрыли могилу. Так Уленшпигель и остался на своем месте, в память его на могилу положили камень, который можно видеть еще и теперь.

93 История рассказывает, как Уленшпигель умер и свинья во время заупокойных молитв перевернула носилки, так что Уленшпигель свалился с них

После того, как Уленшпигель отдал богу душу, пришли из больницы люди и оплакали его и на доске положили Уленшпигеля на носилки Явились попы, чтобы петь заупокойные молитвы, и затянули их. Между тем пришла с больничного двора свинья с поросятами, забрела под носилки и стала о них чесаться, так что Уленшпигель с носилок сверзился.

Тут пришли попы и монашки, хотели свинью выдворить вместе с поросятами, а свинья рассвирепела, не хотела их слушаться, а потом свинья и поросята все кинулись врассыпную обратно в больницу, не разбирая пути, вскачь, через головы попов и бегинок, через больных и здоровых, через носилки, на которых лежал Уленшпигель, так что старухи бегинки стали вопить и кричать, а попы оставили читать молитвы и побежали к выходу, а остальные выгнали наконец свинью с поросятами вон.

Тут бегинки пришли и уложили доску с покойником опять на носилки,[120] но Уленшпигель на них лежал неправильно – животом вниз, спиною вверх. Когда попы удалились, монашки сказали: «Если его должны хоронить, скорее бы уж хоронили». Но попы все не возвращались. Тогда бегинки взяли Уленшпигеля и понесли на церковный двор, так, как он и лежал, не по правилам, потому что доска с покойником перевернулась. Так и отнесли его к могиле. Тут воротились попы и стали советовать, как его хоронить: он-де не сможет лежать в могиле, как прочие христиане. Тут только они заметили, что покойник лежит на животе. Все тогда засмеялись и сказали: «Он сам подтверждает, что хочет лежать шиворот-навыворот. Сделаем, как он хочет».

94 История рассказывает, как Уленшпигель был погребен и что он хотел, чтобы его хоронили не священники, не миряне, а только монахини-бегинки

На похоронах Уленшпигеля все шло чудно. Когда люди собрались на церковном дворе, возле доски, на которой покоился Уленшпигель, его положили в гроб, гроб на двух веревках хотели спустить в могилу, но туг веревка, что была в ногах, лопнула, и гроб с Уленшпигелем соскользнул в могилу, так, что Уленшпигель остался стоять на ногах в могильной яме. Тогда все присутствующие сказали: «Оставьте его стоять, ибо он в жизни был удивительным человеком и удивительным хочет остаться в смерти».

И так и засыпали они могилу, оставив его стоять на ногах в полный рост, и сверху водрузили камень, и высекли на одной его половине сову и зеркало, которое сова держит в когтях, и сверху на этом надгробии написали:

Не тревожь этот тяжкий гранит,

Уленшпигель здесь стоя зарыт.

95 История рассказывает, какая эпитафия Уленшпигелю и надпись высечена в Люнебурге на его могиле[121]

Не тревожь этот тяжкий гранит,

Уленшпигель здесь стоя зарыт.