Вы здесь

Бернгард Герцог. Ночной дозор

Использовано изд.: Martin Montanus Schwankbiicher (1557–1566). Anhang verwandter Stiicke, hg. v. J. Bolte, Tubingen, 1899. Представлены шванки 1 и 30.

Автором сборника «Ночной дозор» (1560) был Бернгард I Герцог, хронист из Эльзаса, тесть знаменитого немецкого писателя Иоганна Фишарта (1546–1590). Его сборник — в значительной степени компиляция, из 83 шванков более половины переписаны у других авторов: Линденера, Викрама, Фрея, Ганса Сакса и др. Лишь 27 шванков не имеют аналогов.

Стр. 239. О вдовушке… — Ср. сюжет из «Декамерона» Боккаччо (3 день, III). ' Стр. 242. О том, как папа римски й… — По песне Ганса Сакса «Подмастерье пекаря» (1550).

***

НОЧНОЙ ДОЗОР

Ночным дозором называется сия занятная книжица,
содержащая немало историй и стихотворений,
призванных служить к вящей пользе находящимся в
ночном дозоре офицерам и унтер-офицерам, а также и
прочим господам, одолеваемым в ночную пору дремотой
или же печальными мыслями, множество шванков для
которой собрал и сочинил
БЕРНГАРД ГЕРЦОГ
в Магдебурге у печатника Иоганна Франка

1

О ВДОВУШКЕ И О ТОМ, КАК ОНА ПОВЕДАЛА СТУДЕНТУ О СВОИХ ЧУВСТВАХ

Одного пригожего, однако же весьма скромного и простодушного, да вдобавок еще не женатого молодого человека родом из Рейнской земли, послали родители учиться в Австрию, в город Вену. С особым же тщанием следовало ему слушать одного тамошнего доктора и профессора очень почтенного возраста и руководствоваться его советами во всех своих делах. И хотя юноша был замечательно хорош собою, изводил он молодую красоту, как, впрочем, и надлежало бы поступать всем студентам, за книгой, а вовсе не за каким-нибудь веселым времяпрепровождением. Короче говоря, он предался наукам с таким пылом, что на приятное знакомство с красотками не оставалось у него ни времени, ни желания. Но проживала там же, поблизости, молодая, красивая и статная вдовушка, потерявшая мужа за несколько месяцев до того, но охоты к супружеским занятиям и забавам от этого ничуть не утратившая. К студенту же она воспылала особой любовью, да и без похоти дело не обошлось; она буквально не давала ему проходу и всячески намекала на то, что не прочь с ним спознаться. А скромник наш и простак никак не мог сообразить что к чему.

Поняла бабенка, что задача перед ней непростая, и принялась голову ломать над тем, как бы его все-таки соблазнить, и сил на такие размышления и приуготовления не жалела. И прознала она наконец, что честному и благонравному молодцу надлежит руководствоваться советами старого учителя, и тут же отправилась к профессору и заявила ему, что, мол, студент ей проходу не дает, пристает к ней и так и этак, чтобы ее, несчастную вдовицу, соблазнить и лишить доброго имени. И изложила старику нижайшую просьбу окоротить парня и заставить его вести себя прилично, потому 4fo ежели такое будет продолжаться и впредь, придется ей обратиться за помощью и защитой к родне. Добрый и богобоязненный старый господин дружески попросил ее с выполнением этой угрозы повременить; он-де преподаст юноше хороший урок и, вне всякого сомнения, отучит его соблазнять честных женщин. Бабенка убралась восвояси в полной уверенности, что дело ее выгорело.

Когда же добропорядочный и прилежный юноша, ни о чем таком, разумеется, не подозревавший и не помышлявший, пришел из университета домой, после наполненного единственно учеными штудиями напряженного дня, старый профессор призвал его к себе, изложил со всеми подробностями то, что услышал от вдовушки, и без обиняков заявил, что, буде молодой человек не покончит раз и навсегда с подобными непотребствами, придется ему, профессору, сообщить об этом его родителям. Бедный студент начисто все отрицал и клялся, что он ни в чем таком не повинен. Профессор не поверил ему, но, прочитав хорошую проповедь, отпустил до поры до времени с миром.

Когда вдовушка сообразила, что проделка ее не принесла ей желаемого результата, она вновь отправилась к профессору, расписала ему все еще жалобней, сказав, в частности, что студент тискает ее где ни попадя и сил на сопротивление у нее уже почти не остается, и noimo-сила старца с еще большею настоятельностью усовестить своего подопечного, потому что иначе ей уж непременно придется обратиться за помощью к родственникам, чего ей, однако, делать крайне не хочется.

Раскрыла она кошелек, достала оттуда двойной дукат и дала его господину профессору с просьбой вручить монету юноше — с тем, чтобы тот пришел наконец в себя и оставил ее в покое, а если и это не поможет делу, тогда, мол, придется ей, пожалуй, обратиться за помощью не только к родственникам, но и к судье, а заодно и к университетскому ректору.

Добрый и богобоязненный старый господин был обеспокоен ее жалобами еще сильнее, чем в первый раз. Он послал за студентом, решив показать ему где раки зимуют. А юноша вновь принялся настаивать на своей невиновности и попросил устроить ему с клеветницей встречу. Профессору такая просьба показалась разумной, и он послал за веселою вдовушкой, а та, принарядившись и нарумянившись, поспешила к воспитателю, будучи на этот раз совершенно уверена, что все пойдет как по писаному.

Профессор повторил ее слова о непотребном поведении студента, рассказал и о категорическом отрицании тем своей вины и заявил, что хочет выслушать их обоих вместе и сразу. Бабенка подумала: «Мне бы этого студентика только заполучить, а там уж я на него управу быстро найду». Однако же заговорила, чуть не плача, о том, как трудно ей сдерживать его натиск, о том, как он, пройдоха, ни на минуту не оставляет ее в покое и подбивает заняться с ним всякими пакостями, и терпеть подобное впредь она не намерена, и придется ей обратиться за помощью и заступничеством к родственникам, чего она до сих пор не сделала единственно потому, что не хотела давать пищу слухам. К тому же ей ясно, что родичи, прослышав о подобных делах, не остановятся и перед человекоубийством, — и хотя бы из простой благодарности за спасенную жизнь студенту следовало бы избавить ее от дальнейших посягательств и поползновений. А он, мерзавец, и в ус не дуя, явился прошлой ночью, часиков этак в десять, к ее дому, взобрался сперва на здоровенную кучу щебня, лежащую у ворот, а оттуда — и на дерево, растущее прямо у нее под окном, и скользнул в окно, открытое по случаю теплой погоды, да и давай принуждать ее уступить его намерениям. Когда же она кликнула соседей на выручку (что столь же вероятно, как если бы завопила «караул» мышь, угодившая в корзину с сыром), юноша тем же способом, что и пришел, покинул помещение и благополучно скрылся. И вот этого-то она уже никак не хочет и не может терпеть и вынуждена сообщить о насилии старшим в семье, а те уж как-нибудь ее в беде не оставят. Добрый молодец отпирался как умел и, пожалуй, только сейчас понял, в какой переплет поневоле угодил. А старый книгочей, ничего не сообразив, отпустил их обоих, хотя и прочитал перед этим юноше нешуточную мораль.

Будучи обвинен столь облыжно, добрый студент почувствовал настоятельную необходимость во всем как следует разобраться. Он направился к дому вдовы, нашел там все так, как она и описала, отчего только укрепился в подозрении, что над ним изрядно подшутили. На следующую ночь он залез на дерево, растущее под окном у вдовы, и забрался в спальню. Дерево при этом изрядно скрипнуло, но не сломалось. Вдовушка, однако же, не кликнула на выручку ни соседей, ни родственников, не пожаловалась ни судье, ни старому профессору, да и вообще жалоб от нее было больше не слыхать.

2

О ТОМ, КАК ПАПА РИМСКИЙ НАЛОЖИЛ ПОКАЯНИЕ НА ЛАНДСКНЕХТА И ЧТО ИЗ ЭТОГО ВЫШЛО

Один вояка отправился в Рим и пошел на исповедь к римскому папе. Он поведал владыке о своих грехах, каковых накопилось немало, и попросил отпущения и покаяния с тем, чтобы не попасть за эти грехи в ад. Папа повелел ему в течение двух лет не пить вина, не есть мяса, не спать на перине и не прикасаться к женщинам. А через два года ему следовало явиться в Рим снова. Ландскнехт поклялся папе впредь так и поступать и начал соблюдать обет, чрезвычайно для него нелегкий. Пошел он странствовать по свету, и странствовал долго, и истратил все свои деньги, да и одежда на нем обтрепалась и прохудилась.

И оказался он однажды неподалеку от женского монастыря. Монастырь стоял у дороги, окруженный чудесным садом, и в саду росло красивое грушевое дерево. Добрый молодец, сильно изголодавшись, забрался на дерево и начал есть груши. И вышло так, что как раз в эту пору прогуливалась в саду, по своему обыкновению, настоятельница тихой женской обители. Она конечно же увидела вора и потребовала у него ответа на вопрос, по какому праву или с чьего разрешения он взобрался на дерево. Добрый молодец объяснил свое поведение единственно муками голода. Надеты же были на нем дырявые штаны — и картина, открывшаяся снизу, показалась аббатисе в равной мере внушительной и заманчивой. «Грех этаким пренебречь», — подумала монахиня и пригласила вора в келью, а там выставила перед ним на стол вино и мясо. Он же наотрез отказался от угощения, поведав, что действует согласно повелению и запрету самого папы римского. Настоятельница возразила ему, заметив, что из любого положения можно найти выход, и выставила на стол рябчиков и мальвазию. При этом она уверила ландскнехта, что рябчиков нельзя назвать мясом, а мальвазию — вином. Когда же настала ночь, монахиня предложила доброму молодцу разделить с нею ложе. Но и от этого он отказался, поведав, что спать на перине ему также запрещено. Аббатиса возразила, сказав, что перина набита пером (это видно уже из ее названия), а ее девический матрац — легчайшим пухом, и воин согласился с ее доводами. И тут захотела радушная хозяйка со своим гостем совокупиться. Но и это запретил ему папа римский, ответил ей вояка. Нельзя ему прикасаться к женщинам. К женщинам нельзя, согласилась настоятельница, а к монахиням можно, потому что монахини не женщины, а сестры Господа Бога нашего. И провел ландскнехт в женском монастыре на правах, коли можно так выразиться, отца настоятеля как раз два года. Вел он себя там, вне всякого сомнения, хорошо и делал то, чего от него требовали, потому что иначе бы его в монастыре столько не продержали.

И вот в назначенный срок явился он в Рим и потребовал отпущения грехов, так как епитимья была уже позади. Папа призвал его на исповедь и первым делом спросил, пил ли он вино. Нет, ответил ландскнехт, потому что все это время он провел в монастыре, а там употребляют только мальвазию. Спросил папа, ел ли он мясо. Нет, ответил ландскнехт, только рябчиков и другую птицу, а ведь это не мясо. А не спал ли он на перине? Нет, потому что перину набивают пером, а он спал на матраце, набитом легчайшим пухом. Все эти грехи отпустил ему папа и спросил под конец, не спал ли кающийся грешник с женщинами. С женщинами не спал, ответил солдат, только с одной аббатисой и множеством монахинь. Папа римский впал, услышав такое, в великий гнев и наложил на греховодника вместо отпущения грехов полную анафему, потому что монахини суть сестры Господа Бога нашего. «Раз так, — ответил ландскнехт, — то я прихожусь Господу нашему свояком, и мы уж с ним сами по-родственному разберемся, а отпущения вашего мне не надо». И возвратился в обитель к поджидавшим его монахиням.