Первые памятники

Первый этап развития французского рыцарского романа был коротким и оставил нам не так уж много памятников. Приходится он приблизительно на 50-е годы XII в. Параллельно шла разработка двух тем, точнее двух сюжетных пластов. Оба связаны с переосмыслением истории. История соотносилась с современностью. Современности отыскивались отдаленные истоки. Два персонажа находятся в центре внимания поэтов, как бы соперничая между собой, — Александр Македонский и Артур. Оба трактуются мифологизирование, и эта открытая мифологизация истории (реальной или полулегендарной) заставляет некоторых исследователей выводить первые французские стихотворные обработки повествований об Александре и Артуре за рамки истории романа. Однако подобная точка зрения несомненно ошибочна. В памятниках этого периода действительно еще не было многих существенных признаков романа (индивидуальность подвига, сконцентрированность вокруг одного эпизода и т. п.). Но были важные черты, которые легли затем в основу всех последующих рыцарских романов.

Собственно, в этот начальный период развития французского куртуазного романа речь может идти о четырех основных памятниках. Это «Роман об Александре», «Роман о Бруте» Васа, «Роман о Трое» Бенуа де Сент-Мора и «Роман о Фивах». Точную хронологическую последовательность этих книг установить вряд ли возможно. Лишь Вас датировал свой роман (1155). Остальные этого не сделали. «Роман о Фивах» анонимен. Бенуа де Сент-Мор, по-видимому, работал одновременно с Васом, у «Романа об Александре» слишком много авторов; некоторые из них трудились над бесконечными продолжениями романа еще во времена Кретьена, поэтому в данном случае нас может интересовать лишь начальная дата.

«Роман об Александре»

Провансалисты датируют первую, так называемую франко-провансальскую версию «Романа об Александре» 20-ми годами XII в. В наше время эту дату передвинули к началу 30-х годов. От этой версии сохранился лишь отрывок в 105 стихов (восстанавливать первоначальный вариант всей книги на основании немецкой переработки Лампрехта из Трира вряд ли правомерно). Поэма была написана лессами, построенными на ассонансах. Автором этой первой версии был некий Альберик из Бриансона (или Безансона), т. е. уроженец долины Роны и так называемых Провансальских Альп. Сохранившийся отрывок слишком невелик, чтобы судить об утраченном целом. В нем, однако, отчетливо проглядывает воздействие латинских средневековых версий Псевдо-Каллисфена, Юлия Валерия, архипресвитера Льва и т. д.18, с другой же стороны — поэтика жест.

Следующими к теме об Александре Македонском обратились поэты из центральной и северо-западной Франции, развивая идеи, заложенные уже в произведении Альберика, но дополнив их одним существенным моментом. Альберик подробно говорит о системе воспитания молодого принца, который с детства искал общества настоящих рыцарей. В систему этого воспитания входит обучение и языкам, и владению копьем и мечом, и верховой езде; знакомство с литературой и уложениями законов, умение играть на музыкальных инструментах и т. д. Здесь перед нами уже воспитание не сурового воина, героя жест, а феодала как бы новой формации. Этот многозначительный текст, излагающий, конечно, не особенности обучения исторического Александра Македонского, а проецирующий это обучение на феодальную действительность занимает 30 стихов, т. е. почти треть сохранившегося отрывка.

Первый продолжатель Альберика из Бриансона, работавший в 50-х годах при пуатсвинском дворе, даже, быть может, входивший в окружение Альеноры Аквитанской, воспитанию героя посвятил лишь одну лессу, в целом повторив концепцию Альберика, но внеся в нее одно существенное дополнение: помимо воинской сноровки и основательного знакомства с «семью свободными искусствами», будущий государь должен уметь «куртуазно беседовать с дамами о любви». Эта программа не только рыцарского (что было уже у Альберика), но и куртуазного воспитания подкрепляется, например, длинным описанием (140 стихов) посвящения Александра в рыцари, выливающегося в пышное придворное торжество, на котором присутствуют не только поседелые в боях воины, но и знатные дамы. Близость этой анонимной части «Романа об Александре»1 (в последней трети века ее продолжили Ламберт-ле-Торт, Евстафий, Александр де Берне, Пьер де Сен-Клу и др.) к англо-нормандской культурной среде подтверждается и обилием в этой части мотивов загадочного и таинственного, заколдованного и связанного с миром природы. Или хотя бы тем, что при описании одежды только что посвященного в рыцари Александра указывается, что его рубашка привезена с берегов Темзы, а шлем — из Корнуолла. А в стихе 368-м анонимной части романа довольно неожиданно упоминается король Артур. Так легенды о замечательном полководце древности вплелись в англо-нормандский литературный контекст.

«Роман о Бруте»

Здесь важно обратиться к нормандцу Васу, хотя его стихотворное переложение Гальфреда Монмутского также не обладает теми чертами рыцарского романа, какие мы найдем позже, во времена Кретьена.

Методы работы Васа изучены достаточно подробно [31]. Остановимся лишь на наиболее существенных моментах. Вас, как известно, латинской сжатости Гальфреда противопоставил некоторое многословие своего французского восьмисложника. Но смысл этих добавлений (или разбавлений) текста Монмута однозначен. Вас усиливает мотив рыцарственного поведения героев, усложняет их взаимоотношения, добавляет романические детали. Он четко формулирует куртуазные идеалы, которые станут затем непременным аксессуаром последующих рыцарских романов:

Juvencels esteit de quinze anz,
De sun eage fors e granz.
Les thecches Artur vus dirrai
Neient ne vus en mentirai;
Chevaliers fu mult vertuus,
Mult fu preisanz, mult glorius;
Cuntre orguillus fu orguillus
E cuntre humbls dulz a pituz;
Forz e hardiz e conqueranz.
Large dunere e despendanz;
E se busuinnus le requist,
S’aidier li pont, ne l'escundist.
Mult ama preis, mult ama gloire,
Mult volt ses faiz mettre en momoire,
Servir se fist curteisement
Si ce cuntint mult noblement.
Tant cum il vesqui e regna
Tuz altres princes surmunta
De curteisie e de noblesce
E de vertu e de largesce.
 
Юноше едва минуло пятнадцать,
и для этих лет он был силен и высок.
Расскажу вам об Артуре
и ни в чем не солгу;
был он доблестным рыцарем,
всеми почитаемым и прославляемым;
с гордецами он сам был гордецом,
а со скромными — мягким и сострадательным;
был он очень храбрым и не знал поражений в бою.
Был он щедрым и тароватым,
и если его о чем-либо просили,
он оказывал помощь без отказа.
Очень любил он почести, очень любил славу,
хотел, чтобы о его свершениях сохранилась память;
был он очень куртуазен,
если с ним обходились благородно.
И пока он жил и царствовал,
то превосходил всех государей
куртуазностью, благородством,
доблестью и щедростью.

(v. 9013—9032)

Здесь нет подробного изложения программы воспитания молодого принца (что мы находим в пуатевинской редакции «Романа об Александре»), здесь как бы даны ее итоги. Военная доблесть и великодушие, любовь к славе и чувство меры, защита слабых и сирых и щедрость — все это не облечено у Васа в религиозные одежды, что станет типичным для одного из направлений рыцарского романа, которое заявит о себе на пороге следующего столетия. Христианский элемент здесь едва проглядывает. В то же время все таинственное и чудесное, вообще мотивы кельтского фольклора явно увлекают поэта.

Вас широко вводит в свою книгу описания придворных празднеств и рыцарских поединков, особенно проявляя в этом свой талант. Любовные мотивы, столь конструктивные для развития куртуазного романа, не играют в книге Васа ведущей роли, занимая немного места (как, впрочем, и в пуатевинской версии «Романа об Александре»). Но это не значит, что Вас обходит стороной эту тему. Он сделал попытку изобразить внезапно вспыхнувшее, поразившее героя подобно солнечному удару любовное чувство (Утера Пендрагона к герцогине Тинтагильской Иджерне):

L’amur Ygerne m’ad suspris,
Tut m’ad vencu, tut m’ad conquis,
Ne puis aler, ne puis venir,
Ne puis veillier, ne puis dormir,
Ne puis lever, ne puis, culchier,
Ne puis beivre, ne puis mangier,
Que d’Ygerne ne me suvienge;
Mais jo ne sai cum jo la tienge.
 
Любовь к Иджерне обрушилась на меня,
победила меня и покорила;
я не могу ни уйти, ни вернуться,
ни бодрствовать, ни спать,
не могу ни встать, ни лечь,
ни пить, ни есть без того,
чтобы не обратиться мыслью к Иджерне;
но я не знаю, как мне себя с ней вести.

(v. 8659—8666)

Но тема любви затрагивается Васом и в ином плане. Поэт повествует и об адюльтере, тема которого также не раз будет появляться в романе (особенно позднем) и на которой, собственно, будет соткана основная канва повествований о Ланселоте. Тут как бы намечается тема Тристана, полюбившего жену дяди. У Гальфреда Монмутского племянник Артура Модред, в отсутствие короля, отправившегося на войну с императором Луцием, пытается сам сесть на трон, и женитьба на королеве Геньевре лишь должна помочь ему осуществить свой замысел. Т. е. Модред движим у Гальфреда лишь своекорыстными политическими побуждениями. У Васа все иначе. Связь Модреда с женой дяди носит давний характер и лишена политических мотивов. Эту любовь Модред долгое время вынужден скрывать. Он сбрасывает маску лишь в тот момент, когда решает захватить трон Артура:

Modret esteit de grant noblei
Mais n’esteit pas de bone fei.
U aveit la reine amee,
Mais co esteit chose celee;
Mult s’en celout; e ki quidast
Que il feme sun uncle amast,
Maismement de tel seinnur
Dunt tuit li suen orent enur;
Feme sun uncle par putage
Amat Modret si fist huntage.
 
Модрет был из благородных,
но был он плохим человеком.
Он полюбил королеву,
но это было тайной;
он это очень скрывал;
и кто бы мог подумать,
что он любит жену дяди,
сеньора своего, коего всяк
из его семьи должен почитать.
Из-за своей развратности Модрет
дошел до такого позора,
что полюбил жену дяди.

(v. 11177—11186)

Остановимся, наконец, на последней детали, характеризующей книгу Васа: на придуманном им мотиве «Круглого Стола», столь важном для дальнейшего развития рыцарского романа. Мы не будем задерживаться на фольклорных истоках этого мотива (как и на спорах археологов о том, существовало ли нечто подобное среди мегалитических построек). Нам важнее указать на политический смысл этой интерполяции Васа и на те сюжетообразующие возможности, которые в этом мотиве были заложены. Король Артур в трактовке Васа царил не просто над всем западным миром; благодаря Круглому Столу он оказывался главой, «первым среди равных», некоего абстрактного мира рыцарства, символом которого и становился Круглый Стол. Он является олицетворением не только равенства всех допущенных к нему, но и своеобразного рыцарского братства, связанного как бы круговой порукой, заставляющей каждого члена этого братства уважать друг друга, приходить друг другу на помощь, отправляться на поиски своего собрата, если тот к определенному сроку не прибыл в пиршественную залу короля Артура, где помещался Круглый Стол. Завоевание права восседать рядом с другими за этим столом, поиски рыцаря, не явившегося на общую трапезу, — все это станет ведущими мотивами рыцарского романа на следующем этапе его развития. В идее Круглого Стола, не случайно возникшей при дворе первых Плантагенетов, содержалась заявка на некое мировое господство, или по крайней мере ведущую роль британской короны (Артур был признанным вождем бриттов, но за его Круглым столом могли получить место и британцы, и французы, и нормандцы, и анжуйцы, и фламандцы, и бургундцы, и лотарингцы). Но, с другой стороны, в этой идее нельзя не видеть признания равноправия баронов и их короля, на что первые представители молодой династии не могли не пойти, имея в виду отдаленные политические цели.

«Роман об Александре» (в его пуатевинской редакции) и «Роман о Бруте» Васа, созданные почти одновременно, и по своей глубинной структуре однотипны. Это рассказ о жизни героя мирового масштаба, чья деятельность была овеяна многими легендами, кто сочетал в себе и удаль молодого воина, и мудрость убеленного сединами старца. В обоих романах перед нами проходит и детство героя, и его мужание как воина и правителя, и его замечательные свершения, и трагическая гибель (в результате предательства).

На уровне сюжета эти произведения не сопоставимы. Но сюжет — это лишь поверхностная структура памятника. Генетическая дифференциация лишь на этом уровне имеет право на существование. Не в том дело, что в основе «Романа об Александре» лежала история жизни реального исторического деятеля, а Брут как прародитель британцев был сплошной исторической фикцией. Важнее другое — в обоих случаях перед нами в достаточной степени мифологизированная история (или то, что почитали историей современники Васа). О степени историзма сказаний об Александре Македонском можно, конечно, ставить вопрос, но степень эта была столь бесконечно мала, что ее вряд ли стоит принимать в расчет и на этом основании противопоставлять или просто отказываться сопоставлять эти два важных памятника старофранцузской литературы.

«Роман о Фивах»

Такое же мифологизированное понимание истории находим мы и в анонимном «Романе о Фивах», восходящем к хорошо известной в средние века латинской поэме Стация. В «Романе о Фивах», в структуре и замысле книги, слышны отзвуки крестового похода, который у всех еще был в памяти. Поэтому поход «семерых» против Фив в известной мере воспринимается (и изображается в романе) как экспедиция крестоносных отрядов. Фивы оказываются каким-то инфернальным городом, а его обитатели — завзятыми язычниками. Впрочем, это не делает из жителей Аргоса последовательных христиан. По форме (встречающееся сбивание на лессы, ввод героя с обязательным изложением его происхождения, родства и т. д., доминирующее место описаний) эта книга отражает живучесть традиций жесты. Однако опыт «Романа об Александре» и «Романа о Бруте» не прошел для создателя книги даром (правда, влияние поэмы Васа некоторыми исследователями оспаривается). В романе большое место занимают описания празднеств и турниров, а также любовных взаимоотношений героев, особенно двух пар — Партенопея и Антигоны, Атиса и Исмены. Но любовная интрига не является в романе двигателем сюжета. Кроме того, любовь изображается здесь как внезапно нахлынувшее чувство, оно не знает сомнений и колебаний, оно всегда взаимно и поражает обоих влюбленных сразу. Их диалоги лишены динамизма и скорее напоминают монологи, никак не продвигающие действие вперед. Мотив совершения подвига во имя дамы здесь еще недостаточно выявлен. Но концепция «пристойной» любви проведена со всей определенностью. Так, Антигона говорит полюбившему ее Партенопею:

Pucele sui, fille de roi,
legierement amer ne doi.
Ne doi amer par legerie
dont l'em puisse dire folie;
ainsi doit on prier berchieres
ou ces autres fames legieres.
Ne vous connois n’onc ne vous vi
ne mes ore que vous voi ci.
Se or vos doing d’amer parole,
bien me pouez tenir pour foie.
 
Я девушка и царская дочь,
я не должна любить легкомысленно.
Я не должна любить из легкомыслия,
которое можно назвать безумием;
так можно говорить с пастушками
или иными легкомысленными женщинами.
Я не знала вас и никогда не видела
до того, как однажды увидала здесь.
И если вы осмеливаетесь говорить со мной о любви,
это значит, что вы принимаете меня за дурочку

(v. 4165—4174)

В этом смысле любовь героев рассудочна, она не знает не только самозабвенного порыва Тристана и Изольды, но и прихотливости отношений персонажей Кретьена.

Мы не склонны зачислять «Роман о Фивах» в разряд произведений неудачных, бесконечно архаичных уже для своей эпохи, как это делает такой крупный современный знаток средневековой французской литературы, как Ж.-Ш. Пайеп[32]. Но как и другие романы 50-х годов, «Роман о Фивах» — произведение переходное, вернее, подготавливающее следующий этап развития романа. Оно очень типично как попытка приспособить античный сюжет для нужд своего времени, перелицевать его в духе идеологических представлений эпохи[33]. Феодальная терминология встречается в «Романе о Фивах» на каждом шагу. Она проявляется не только в описании осад и поединков, особенностей замкового быта или деталей вооружения. Сознание героев — это сознание феодальное. Оно пронизано представлениями о вассальном долге, правах сюзерена и т. д. Нельзя также не отметить стремления вычленить из общего контекста повествования в известной мере дискретные любовные интриги, что явилось весьма продуктивным новшеством.

«Роман о Трое»

Акцент на подобных любовных коллизиях, также сочетающихся с псевдоисторическим фоном, окрашенным чертами феодальной повседневности, находим мы и в гигантском создании придворного историографа Генриха II Плантагенета, ученого клирика Бенуа де Сент-Мора. Если «Роман о Фивах» восходил к хорошо известной в эпоху средних веков «Фиваиде» Стация, то свой «Роман о Трое» Бенуа де Сент-Мор основывал на латинских средневековых пересказах Гомера (Дарес Фригиец, Диктисиз Крита).

Не приходится удивляться, что сюжет об истории разрушения древней Трои заинтересовал Генриха II и его двор. Благодаря хитроумным выкладкам историографов британцы как бы оказывались потомками легендарных троянцев (в романе Бенуа доминирует не прогреческая, а протроянская точка зрения на описываемые события). Но в старом сюжете, а вернее в его повой обработке, кочующих придворных Генриха привлекало и другое — обилие экзотики и фантастики, смелый полет вымысла — с одной стороны, подробнейшее детализированное описание осад и сражений — с другой, географические и исторические подробности — с третьей. Клирик Бенуа сделал заявку на энциклопедичность; он не только пересказал содержание «Илиады», но и изложил предысторию Троянской войны — поход аргонавтов, любовь Язона и Медеи, похищение Елены, дипломатические переговоры накануне войны и т. д.; а рассказывая о государстве амазонки Пентезилеи, он суммировал географические и исторические сведения о Ближнем Востоке, которые были в его распоряжении. Главное место занимает в этой огромной книге описание сражений (таких битв в романе 24; 13 из них описаны особенно подробно), а также военных советов и переговоров. Любовный момент в книге присутствует, но не играет сюжетообразующей роли. Тем не менее автору удалось наметить индивидуализированные образы своих героинь. Это ветренная Бризеида, давшая обет верности Троилу, но позволившая себя увлечь Диомеду, это пылкая, но робкая одновременно Медея, которая не может побороть вспыхнувшую в ней любовь к Язону, наконец, это Поликсена, как бы ощущающая трагический финал своей любви к Ахиллу. Эти три любовных истории не занимают в романе много места, однако Бенуа именно здесь проявил не только свой неутомимый поэтический талант и изобретательность, но и попытки создать индивидуализированный характер. Достигается это хотя бы неожиданными деталями портрета. Такова, например, кокетливая родинка на лбу Елены; таковы сросшиеся брови Бризеиды как символ ее роковых чар:

Briseida fu avenant,
Ne fu petite ne trop grant.
Plus esteit bele e bloie e blanche
Que flor de lis ne neif sor branche;
Mais les sorcilles li joigneient,
Que auques li mesavenaient.
 
Бризеида была привлекательна;
ни слишком маленькая, ни слишком высокая.
Она была более красива, имела более светлые волосы,
была белее лицом, чем цветок лилии или снег на ветвях;
но у нее были сросшиеся брови,
что не очень ей шло

(v. 5275—5280)

Бенуа пытается связать любовь с воинскими свершениями. Так, Диомед восклицает, обращаясь к Бризеиде:

S’en vos n’aveie m’etendance
Jamais ne cuit qu’escuz ne lance
Fust par mei portez ne saisiz.
 
Если бы я не был влюблен в вас,
то, думаю, никогда бы
не стал носить ни щита, ни копья

(v. 15159—15161)

Однако подвиги свои герои совершают не во славу дам, хотя последние и наблюдают за поединками с крепостных башен. Бенуа де Сент-Мор даже отваживается на довольно скептические замечания в адрес женщин, которые от природы непостоянны и не способны на большое, всеобъемлющее, длительное чувство:

A femme dure dueus petit,
A l’un ueil plore, a l’autre rit
Mout muent tost li lor corage.
 
У женщин недолго длится печаль,
одним глазом они плачут, другим же — смеются;
у них быстро меняется настроение

(v. 13441—13443)

Во всех кратко и суммарно рассмотренных нами четырех романах, созданных, как уже говорилось, почти в одно и то же время, перед нами результаты одного и того же процесса — приобщения нового читателя и слушателя к легендам и сказаниям прошлого, которое переосмысляется и пересказывается в терминах современности.

Отсюда — подробные описания сражений и осад (по которым можно изучать особенности военного искусства той поры), военных советов и придворных торжеств. Отсюда — интерес к таинственному и загадочному, чудесному и феерическому. Отсюда — постепенное выделение из хаотической массы сражающихся индивидуальных поединков, которые скоро станут самоцелью, превратившись в рыцарские «авантюры». Отсюда, наконец, — повысившаяся роль женщины, которая не только следит за сражающимися с крепостных стен, но и ободряет их, дарит «своему» рыцарю — как талисман — узорчатый лоскут своей одежды.

По своей глубинной структуре, при всем разнообразии их сюжетов , эти четыре романа однотипны. Связывает их и еще одно важное обстоятельство. Это идея исторической непрерывности и преемственности. Легендарное или далекое прошлое становится прелюдией к современности. Тем самым авторы четырех первых романов не могли еще преодолеть этой условной и наивной «историчности» (подобной «историчностью» отличались и жесты, при всем свободном и фантастическом перекраивании истории, которое мы в них обнаруживаем) и повествование о личной судьбе протагониста переплетали с рассказом о его роде, племени, социуме.

Итак, рассмотренные нами литературные памятники носят переходный характер. Переходный не только от жесты к роману, но и от античной поэмы (и от средневековой латинской поэмы, написанной в подражание поэме древнеримской) к новому жанру. Переходность объясняет и сходство этих произведений с последующими памятниками рыцарского романа и разительные отличия, скажем, «Романа о Трое» от книг Кретьена де Труа, которые, как об этом будет сказано ниже, следует считать наиболее типичными для данной разновидности романного жанра. Можно, конечно, причислять рассмотренные нами произведения к неким «рыцарским поэмам», весьма отличным от романа. К такому решению толкает нас несходство этих «поэм» и классических рыцарских романов. Так поступает, например, П. Галле[34] в споре с Р. Маришалем[35], объявляя «отцом современного романа» Кретьена де Труа.

Но для нас важны не столько сходство и различия, не столько конкретные литературные памятники, рассмотренные сами по себе, сколько та тенденция литературного развития, которая в этих произведениях запечатлелась. Тенденция эта заключалась не только в переходе от пения (жесты) к реситации (роман), что убедительно показано в одной из работ П. Галле[36], но и в переосмыслении античного материала, его переориентации на изображение индивидуальной судьбы, ее вычленения из псевдоисторического ряда. Такова была тенденция эволюции жанра. В полной мере она реализовалась уже в следующий период развития французского куртуазного романа.

 

[31] См.: Jirmounsky М. Essai d’analyse des procedes litteraires de Waее. — «Revue de langues romanes», t. LXIII, 1928, p. 261—296.

[32] Payen J. Ch. Structure ct sens du «Roman de Thebes». — «Le Moyen age», t. 7fi (1970), p. 493—513.

[33] См.: Raynaud de Lage G. Les romans antiques et la representation de l’Antiquite. — «Le Moyen age», t. 67 (1961), p. 247—291; Frap- pier J. Remarques sur la peinture de la vie et des heros antiques dans la litterature frangaise du XII et du XIII siecle. — В кн.: L’Humanisme medieval dans les litteratures romanes du XII au XIV siecle. Paris, 1964, p. 13—51; Jodogne 0. Le caractere des oeuvres «Antiques» dans la litterature frangaise du XII et du XIII siecle. — Там же, с. 55—83.

[34] См.: Gallais P. De la naissance du roman. A propos d’un article recent. — «Cahiors de Civilisation medievale», XIV (1971), n° 1 (53), p. 69-75.

[35] Marichal R. Naissance du roman. — Entretiens sur la Renaissance du XII siecle. Paris — La Haye, 1968, p.'449—482.

[36] См.: Gallais P. Recherches sur la mentalite des romanciers frangais du Moyen Age — «Cahiers de Civilisation medievale», VII (1964), 4 (28), p. 479-493.

  • 1. О судьбе легенды об Александре Македонском на средневековом Западе см.: Грабарь-Пассек М. Е. Античные сюжеты и формы в западноевропейской литературе. М., 1966, с. 172—182, 213—228; Гостюхин Е. Л. Александр Македонский в литературной и фольклорной традиции, м., 1972, с. 22-41.