Барона фон Мюнхгаузена собственное повествование

Искать в интернет-магазинах:

Я выехал из дома, направляясь в Россию1, в середине зимы, с полным основанием заключив, что мороз и снег приведут наконец в порядок дороги в Северной Германии, Польше, Кур- и Лифляндии2, которые, по словам всех путешественников, еще хуже, чем дороги, ведущие к храму Добродетели, — выехал, не потребовав на это особых затрат со стороны достопочтенных и заботливых властей в этих краях. Я пустился в путь верхом, ибо это самый удобный способ передвижения, если только с конем и наездником все обстоит благополучно. При таких условиях не рискуешь ни Affaire d'honneur (Дело чести, спор чести, ссора, здесь: дуэль (фр.).) с «учтивым»3 немецким почтмейстером, ни тем, что томящийся жаждой почтовый ямщик станет заворачивать по пути в каждый трактир. Одет я был довольно легко, и это становилось все неприятнее по мере того, как я продвигался на северо-восток.

Так вот, представьте себе, как должен был чувствовать себя в этом суровом климате бедный старик, встретившийся мне где-то в Польше. Беспомощный и дрожащий, лежал он на пустыре, по которому гулял норд-ост, и у него не было ничего, чем прикрыть свою наготу.

Мне до глубины души стало жаль беднягу. Хоть у меня самого душа в теле замерзла, я все же накинул на него свой дорожный плащ. И тут внезапно из поднебесья раздался голос, восхвалявший этот добрый поступок в следующих выражениях, обращенных ко мне: «Черт меня побери, сын мой, тебе за это воздастся!»4

Я не придал этому значения и продолжал путь, пока ночь и мрак не окутали меня. Ни один огонек, ни один звук не говорили о близости хоть какой-нибудь деревушки. Все кругом было заметено снегом, и я не различал ни дорог, ни троп.

Утомленный ездой, я соскочил наконец с коня и привязал его к какому-то подобию остроконечного бревна, торчавшего из-под снега. Подложив на всякий случай под руку свой пистолет, я улегся неподалеку в снег и так крепко уснул, что открыл глаза только тогда, когда было уже совсем светло. Но как велико было мое удивление, когда я убедился, что лежу на кладбище в какой-то деревне! Коня моего нигде не было видно, но вдруг где-то высоко надо мной послышалось ржание. Я взглянул вверх и увидел, что конь мой привязан к флюгеру на церковной колокольне и болтается в воздухе. Тут я сразу все сообразил. Дело в том, что деревня ночью была вся засыпана снегом. Погода неожиданно переменилась, и, по мере того как снег таял, я, не просыпаясь, потихоньку опускался все ниже. То, что в темноте показалось мне торчащим из-под снега пнем, к которому я привязал своего коня, было не то крестом, не то флюгером на колокольне.

Не задумываясь, я вытащил один из моих пистолетов, выстрелил в недоуздок и, благополучно вернув себе таким образом своего коня, пустился в дальнейший путь.

Все шло прекрасно, пока я не добрался до России, где зимой не принято путешествовать верхом. Так как обычно я следовал правилу всегда придерживаться местных обычаев, я добыл маленькие одноконные беговые сани и весело помчался в Санкт-Петербург. Не могу сейчас точно сказать, было ли это в Эстляндии или в Ингерманландии5, но помню только, что случилось это в дремучем лесу, когда я вдруг увидел, что за мной со всех ног несется чудовищной величины волк, подгоняемый нестерпимым зимним голодом. Он вскоре настиг меня, и спастись от него не было никакой надежды. Машинально я кинулся ничком в сани, предоставив лошади, во имя общего нашего блага, полную свободу действий. И тут почти сразу произошло именно то, что я предполагал, но на что не смел надеяться. Волк, не удостоив такую мелочь, как я, своим вниманием, перескочил через меня, с яростью накинулся на лошадь, растерзал и сразу же проглотил всю заднюю часть бедного животного, которое от страха и боли понеслось еще быстрее6. Спасшись таким образом, я тихонько приподнял голову и, к ужасу своему, увидел, что волк чуть ли не целиком вгрызся в лошадь. Но лишь только он успел забраться внутрь, как я, со свойственной мне быстротой, схватил кнут и принялся изо всей мочи хлестать по волчьей шкуре. Столь неожиданное нападение, да еще в то время, когда волк находился в таком футляре, не на шутку напугало зверя. Он изо всех сил устремился вперед, труп лошади рухнул наземь, и — подумать только! — вместо нее в упряжке оказался волк! Я не переставал стегать его кнутом, и мы бешеным галопом, вопреки нашим общим ожиданиям и к немалому удивлению зрителей, в полном здравии и благополучии въехали в Санкт-Петербург.

Боюсь, господа, наскучить вам рассказами об образе правления, искусстве, науках и других достопримечательностях этой изумительной столицы России и еще менее хочу занимать вас повествованием о всяких интригах и веселых приключениях в обществе bonton'a (Благородные манеры, высшее общество (фр.).), где хозяйка дома имеет обыкновение приветствовать гостя рюмкой водки и поцелуем. Я стремлюсь привлечь ваше внимание к более важным и благородным предметам, а именно к лошадям и собакам, большим любителем которых я был всегда, далее — к лисицам, волкам и медведям, а их, как и всякого другого зверья, в России такое изобилие, что ей может позавидовать любая другая страна на земном шаре, и, наконец, ко всякого рода увеселениям, рыцарским состязаниям и славным подвигам, которые дворянину более к лицу, чем крохи затхлой латыни и греческой премудрости или раздушенные саше, завитые коки и выкрутасы французских эстетов и парикмахеров.

Ввиду того что потребовалось известное время, пока я был зачислен в ряды армии7, у меня осталось несколько месяцев досуга, когда я мог и дни свои, и деньги растрачивать благороднейшим образом, как подобает истинному дворянину. Не одна ночь протекла за игорным столом, и немало ночей — под звон полных бокалов. Холодный климат и нравы страны отвели бутылочке, среди других светских развлечений, в России гораздо больше места, чем в нашей трезвой Германии. Мне приходилось поэтому встречать там людей, которые в благородном искусстве выпивки имели право считаться подлинными виртуозами. Но все они были лишь жалкие недоучки по сравнению с седобородым генералом с медно-красным лицом, обедавшим с нами за общим столом. Почтенный старичок в одном из боев с турками8 утратил верхнюю часть черепа, и поэтому он имел обыкновение, знакомясь с новыми людьми, с учтивым простодушием извиняться за то, что вынужден за столом оставаться в головном уборе. За трапезой он неизменно опоражнивал несколько бутылок водки и заканчивал обычно фляжкой аррака9 или же, смотря по обстоятельствам, раз-другой повторял все da capo (С начала (ит.).). И все же никогда нельзя было уловить в нем ни малейшего признака опьянения. Вам трудно этому поверить? Я готов извинить вас, господа,— это было и для меня непостижимо. Долго я не знал, чем это объясняется, пока мне наконец не удалось найти ключ к загадке. — У генерала была привычка время от времени слегка приподнимать шляпу. Мне нередко приходилось это видеть, но я не придавал этому значения. То, что ему становилось жарко, казалось вполне естественным, и то, что он старался освежить голову, также не вызывало удивления. Но в конце концов мне удалось заметить, что он вместе с шляпой приподымал прикрепленную к ней серебряную пластинку, заменявшую ему недостающую часть черепа, и тогда весь пар от поглощенных им спиртных напитков взвивался ввысь в виде небольшого облачка. Загадка была разгадана! Я поделился своими наблюдениями кое с кем из моих добрых друзей и, ввиду того что как раз стемнело, взялся немедленно произвести опыт и доказать свою правоту. Я встал, не выпуская из рук трубки, за спиной генерала и, когда он приподнял шляпу, при помощи клочка горящей бумажки поджег взвившийся над его головой пар. И тогда перед нами предстало столь же неожиданное, сколь и красивое зрелище. В одно мгновение я превратил пар над головой нашего героя в огненный столб, а часть испарений, задержавшаяся в пространстве между волосами и шляпой генерала, вспыхнула голубым огнем, образовав некое подобие сияния, прекраснее любого нимба, когда-либо озарявшего чело самого прославленного святого. Скрыть от генерала произведенный мною опыт было невозможно. Но он ничуть не разгневался и даже впоследствии неоднократно разрешал овторять эксперимент, придававший ему столь возвышенный вид.

Не стану останавливаться на целом ряде других веселых проделок, так как собираюсь рассказать вам о разнообразных охотничьих приключениях, которые кажутся мне более замечательными и забавными. Вы легко можете себе представить, господа, как хорошо я чувствовал себя в обществе добрых приятелей, умевших по достоинству ценить обширный, ничем не огороженный лес для охоты. Разнообразие, свойственное таким развлечениям, а также исключительная удача, сопутствовавшая любой моей проделке, вспоминаются мне и сейчас с особым удовольствием.

Однажды утром я увидел, что большой пруд, находившийся почти под самыми окнами моей спальни, буквально усеян дикими утками. Я мгновенно схватил стоявшее в углу ружье и сломя голову бросился вниз по лестнице. Все это произошло столь стремительно, что я неосторожно ударился лицом о дверной косяк. Искры посыпались у меня из глаз. Это, однако, ни на секунду не задержало меня. Я быстро подошел на расстояние выстрела, вскинул ружье, как, к великой своей досаде, заметил, что при ударе об дверь соскочил даже кремень с ружейного курка. Что делать? Времени терять было нельзя. К счастью, я вспомнил, что сейчас произошло с моими глазами. Итак, я взвел курок, прицелился в диких птиц и ударил кулаком себе в глаз. Из него снова посыпались искры. Раздался выстрел, и я подбил пять пар уток, четырех красноголовых нырков и пару лысух. Находчивость порождает героические поступки! Если воин и моряк с ее помощью нередко избегают опасности, то охотник не менее часто бывает обязан ей своей удачей.

Случилось однажды, что по озеру, на которое я набрел во время охоты, плавало несколько дюжин диких уток. Они были так далеко друг от друга, что я не мог надеяться сбить каждым выстрелом больше одной. А на беду, у меня оставался только один, последний заряд. Между тем мне очень хотелось захватить с собой всех уток, так как я в ближайшее время собирался пригласить в гости большую компанию добрых приятелей и знакомых. И тут я вспомнил о кусочке свиного сала, уцелевшем на дне моего ягдташа от взятого с собой завтрака. Я прикрепил этот кусочек к концу довольно длинного собачьего поводка, который я вдобавок расплел, удлинив его таким образом раза в четыре. Укрывшись в береговом камыше, я закинул в воду этот кусочек сала и с радостью увидел, как ближайшая утка быстро подплыла и проглотила его. За первой вскоре последовали и все остальные, и так как прикрепленный к шнуру скользкий кусочек сала очень быстро выходил сзади непереваренным, то его проглатывала следующая, и так все, одна за другой. Короче говоря, кусочек сала пропутешествовал по внутренностям всех уток, не оторвавшись от своего шнура. Утки были нанизаны на шнуре, словно бусы на нитке. Я с удовольствием вытащил их на берег, обмотал шнур раз шесть вокруг себя и направился в обратный путь. До дому было еще довольно далеко, и, так как весило такое множество уток порядочно и тащить их было тяжело, я уже почти готов был пожалеть о том, что столько их наловил. Но тут меня выручило необычайное происшествие, сначала немало смутившее меня. Дело в том, что все утки были еще живы. Оправившись от первого испуга, они изо всех сил стали бить крыльями и поднялись со мною ввысь. Многие при подобных обстоятельствах потеряли бы голову, но я умело использовал свое положение: пустив в ход вместо руля полы своего сюртука, я направил полет в сторону дома. Оказавшись над своим жильем и желая без вреда для себя опуститься вниз, я стал свертывать уткам одной за другой шеи и таким образом медленно и мягко скользнул вниз прямо через трубу на плиту моей кухни, в которой, на счастье, еще не был разведен огонь, — все это к немалому испугу и удивлению моего повара.

Нечто подобное мне пришлось однажды проделать со стаей куропаток. Я вышел из дому, намереваясь испробовать новое ружье, и уже растратил весь свой маленький запас дроби, как вдруг из-под моих ног совершенно неожиданно выпорхнула стая куропаток. Желание видеть вечером несколько штук из них у себя на столе заставило меня придумать способ, к которому и вы, государи мои, можете вполне прибегнуть в случае надобности, положившись на мое слово. Заметив, куда опустились куропатки, я поспешно зарядил ружье, использовав для этого вместо дроби шомпол10, верхний конец которого я, насколько возможно в такой спешке, немного заострил. Затем я подкрался к куропаткам и, лишь только они вспорхнули, выстрелил и имел удовольствие наблюдать, как мой шомпол с нанизанными на нем семью куропатками в нескольких шагах от меня медленно опускался на землю. Бедным птицам оставалось лишь удивляться, что они так рано оказались на вертеле! Да, как я уже говорил, в жизни всегда нужно уметь найти выход.

В другой раз в одном из дремучих лесов России я поднял великолепную черно-бурую лисицу. Очень уж жалко было продырявить пулей или дробью ее драгоценную шкуру! Господин Рейнеке11 стоял вплотную у дерева. Я мгновенно вытащил из дула пулю, зарядил ружье здоровенным гвоздем, выпалил и попал так удачно, что крепко пригвоздил лисий хвост к стволу. Тогда, спокойно подойдя к своей добыче, я вынул охотничий нож, крест-накрест рассек лисице морду, а затем, пустив в ход плетку, старательно выколотил ее из собственной шкуры, да так ловко, что любо было поглядеть на такое чудо.

Случай и удача подчас помогают исправить совершенную ошибку. Лучшим примером здесь может служить то, что я пережил несколькими днями позже, когда в самой гуще леса увидел бежавших вплотную друг за другом дикого поросенка и веприцу. Я выстрелил, но промахнулся. Поросенок продолжал свой путь, но веприца, не шевелясь, замерла на месте, словно пригвожденная к земле. Когда мне удалось присмотреться внимательнее, я убедился, что веприца слепа и держит в зубах хвостик своего поросенка, который, выполняя сыновний долг, служил ей поводырем. Моя пуля, пролетев между ними, порвала поводок, кончик которого старая веприца все еще сжимала в зубах. И те- 22 Готфрид Август Бюргер. Рудольф Эрих Распе перь, когда поводырь уже не вел ее дальше, она остановилась. Я ухватился за оставшийся кончик поросячьего хвостика и без всякого труда отвел старое, беспомощное животное к себе домой.

Как ни страшны порой эти веприцы, но кабаны гораздо страшнее и опаснее. Мне случилось однажды в лесу встретиться с кабаном, когда я не был готов ни к нападению, ни к самозащите. Едва успел я укрыться за деревом, как разъяренный зверь кинулся ко мне и попытался нанести мне мощный удар сбоку. Но клыки его так глубоко вонзились в ствол дерева, что он оказался не в состоянии сразу выдернуть их и повторить свою попытку. «Ха, ха! — подумал я. — Теперь-то я расправлюсь с тобой!» Не теряя времени, я схватил камень и так крепко вколотил клыки в дерево, что кабану уже никак нельзя было выдернуть их. Пришлось ему дожидаться, пока я добыл в соседней деревне телегу и веревки, чтобы живым и в полной сохранности доставить его к себе домой, что мне великолепно и удалось.

Вам, господа, без сомнения, приходилось слышать о святом Губерте, покровителе охотников и стрелков12, а также и о красавце олене, который встретился ему однажды в лесу. У этого оленя между рогами возвышался святой крест. Я сам ежегодно в доброй компании совершал жертвоприношения этому святому Губерту. Что же касается оленя, то мне по меньшей мере тысячу раз приходилось видеть его изображение как в церквах, так и вышитым на гербах рыцарей. Так что, поверьте совести честного охотника, я не могу с уверенностью сказать, встречались ли только в старину такие крестовые олени или встречаются даже сейчас. Но разрешите лучше рассказать, что мне довелось увидеть собственными глазами. Однажды, когда я уже потратил все свои заряды, передо мной неожиданно появился самый прекрасный олень, какого мне когда-либо приходилось видеть. Он смело глядел мне прямо в глаза, словно отлично знал, что патронташ мой пуст. Мгновенно зарядив ружье порохом и насыпав сверху целую горсть вишневых косточек, которые я быстро очистил от мякоти, я выпустил оленю весь заряд прямо в лоб между ветвистыми рогами. Хотя выстрел и оглушил его и он зашатался, все же олень умчался прочь. Год или два спустя мне снова пришлось охотиться в том же лесу. И — подумать только! — внезапно предо мной появился стройный олень с прекрасно разросшимся между рогами вишневым деревом, высотой больше десяти футов. Мне сразу же вспомнилось мое приключение. Я рассматривал этого оленя как свою давнишнюю благоприобретенную собственность и одним выстрелом уложил его. Это доставило мне одновременно и жаркое, и отличный вишневый соус. Дело в том, что дерево было густо увешано плодами, да такими вкусными, каких мне не приходилось пробовать за всю свою жизнь. Можно ли теперь поручиться, что какой-нибудь святой, страстный любитель охоты, священник или епископ, не воздвигнул подрбным же образом с помощью выстрела крест между рогами оленя святого Губерта? Ведь эти господа издавна славились своим умением наставлять кресты да и рога тоже и, пожалуй, сохранили за собой эту славу до наших дней. В момент крайности, когда нужда за ворот схватит, что нередко бывает с бравым охотником, он готов пуститься на все, ухватиться за что угодно, лишь бы не прозевать благоприятного случая. Мне самому не раз приходилось переживать подобный соблазн. Что вы, к примеру, скажете о таком казусе? — Однажды в Польше иссяк мой запас пороха и одновременно померк и дневной свет. По пути домой на меня напал чудовищный медведь с разинутой пастью, готовый меня проглотить. Напрасно я в поисках пуль и пороха поспешно обшаривал свои карманы. Я не нашел ничего, кроме двух ружейных кремней, которые обычно берешь с собой на всякий случай. Один из этих кремней я швырнул изо всей силы в пасть зверя, в самую глубину его глотки. Медведю моему это пришлось не совсем по вкусу, и он сделал крутой поворот — налево кругом! — так что я вторым камешком мог запустить ему прямехонько в задние ворота. Все это получилось великолепно. Камешек не только попал куда следует, но даже пролетел так далеко, что столкнулся с первым и выбил из него искру, отчего медведь взорвался с оглушительным треском. Если верить слухам, то, когда подобные камешки, ловко направленные a posteriori (Здесь — сзади (лат.).), крепко сталкивались с камешками, брошенными a priori (Здесь — спереди (лат.).) 13, они заставляли взлететь в воздух не одного сварливого ученого и философа. Хотя я остался и на этот раз цел и невредим, мне все же не хотелось бы еще раз повторить этот опыт, другими словами — завязать знакомство с медведем, не имея при себе других средств самозащиты.

Но, верно, такова уж была моя судьба, что самые дикие и опасные звери нападали на меня именно тогда, когда я был не в состоянии защищаться. Словно какой-то инстинкт предупреждал их о моей беспомощности. Вот, например, однажды едва я успел отвинтить кремень от своего ружья, чтобы подточить его, как внезапно ко мне со страшным рычанием бросился разъяренный медведь. Единственное, что мне оставалось, это укрыться на дереве, чтобы там подготовиться к обороне. Но, к несчастью, взбираясь на дерево, я уронил нож, которым только что орудовал, и у меня не было в руках ничего, чем бы я мог закрепить винт, который к тому же туго завинчивался. Медведь стоял у подножия дерева, и я каждую минуту мог ожидать, что он пожалует ко мне. Выбивать ударом искры из глаз, как я однажды делал, мне очень не хотелось, потому что, не говоря уже о других мешавших мне обстоятельствах, подобный опыт вызвал сильную боль в глазах, которая и сейчас еще давала себя чувствовать. С тоской глядел я на свой нож, вертикально торчавший в снегу под деревом. Но самые тоскливые взгляды не могли ничем помочь делу. Наконец у меня мелькнула мысль, столь же необыкновенная, сколь и удачная. Я направил струю жидкости, которая в минуты страха у человека всегда имеется в изобилии, прямо на черенок моего ножа. Царивший в то время жестокий холод мгновенно заморозил струю, так что через несколько мгновений от черенка протянулась ледяная сосулька такой длины, что она достала до нижних ветвей дерева. Ухватив удлинившийся черенок, я без труда, но с большой осторожностью подтянул нож к себе наверх. Только я успел с помощью ножа привинтить кремень, как господин Медведь начал взбираться на дерево. «Вот уж, в самом деле, нужно быть сообразительным, как медведь, чтобы с такой точностью рассчитать время!»— подумал я и встретил мохнатого гостя таким гостинцем, что он навеки разучился лазать по деревьям.

Точно так же в другой раз на меня с такой стремительностью набросился страшный волк, что мне ничего не оставалось делать, как инстинктивно сунуть кулак прямо в разинутую пасть. Для большей верности я проталкивал кулак все глубже и глубже, так что рука моя по самое плечо ушла внутрь. Но что было делать дальше? Не стану утверждать, что такое беспомощное положение было мне уж очень по душе. Ведь представьте себе только: я был лицом к лицу с волком! Мы поглядывали друг на друга без брльшой нежности. Стоило мне вытащить руку назад — и зверюга с еще большей яростью накинулся бы на меня, это можно было ясно и отчетливо прочесть в его горящих злобой глазах. Короче говоря, я ухватился за его внутренности, вывернул их наизнанку, как рукавицу, затем швырнул его на землю и оставил там лежать.

Однако такую штуку я не решился выкинуть с бешеной собакой, которая вскоре после этого погналась за мной в одном из узеньких переулков Санкт-Петербурга. «Тут уж беги что есть мочи!» — подумал я. Чтобы легче было удирать, я скинул с себя шубу и поспешно укрылся в доме. За шубой я затем послал слугу и приказал повесить ее вместе с другим платьем в мой гардероб. На следующий день меня до смерти напугали крики моего Иоганна. «О боже! — вопил он. — Господин барон! Ваша шуба взбесилась!» Я поспешно побежал к нему и увидел, что все мое платье раскидано и растерзано в клочья. Парень выразился очень метко: шуба именно взбесилась. Я вбежал в то самое время, когда она, набросилась на мой прекрасный парадный костюм и принялась безжалостно таскать его по полу и трепать.

Во всех этих приключениях, господа, из которых мне удавалось благополучно, хоть иногда и в последнюю минуту, выпутаться, мне на помощь приходила случайность, и я, обладая присутствием духа и мужеством, заставлял ее служить мне. Все это, вместе взятое, и создает, как известно, удачливого охотника, моряка и солдата. Зато достойным всяческого порицания следовало бы считать неосторожного охотника, адмирала или генерала, который полагался бы только на случайность или на свою счастливую звезду и не заботился бы о необходимом совершенствовании своего ремесла, а также не вооружился бы всеми средствами, которые способны обеспечить успех. Лично я такого упрека не заслуживаю, ибо всегда славился как высокими качествами своих лошадей, собак и ружей, так и особым умением этим пользоваться. Поэтому я могу гордиться, ибо в полях и лесах долгие годы будет жить слава моего имени. Я не собираюсь во всех подробностях расписывать свои конюшни, псарни или свой оружейный склад, к чему обычно склонны лошадники, охотники и собачники благородного происхождения. Все же две мои собаки так отличились, служа мне, что я никак не могу их забыть и хочу, пользуясь случаем, хоть вкратце упомянуть здесь о них. Один из моих псов, лягаш, был так неутомим, внимателен и осторожен, что все видевшие его завидовали мне. Я имел возможность пускать его в дело и днем и ночью. Когда темнело, я вешал ему на хвост фонарик и мог охотиться так же хорошо, если даже не лучше, чем при дневном свете. Однажды (это произошло вскоре после моей женитьбы) жена моя выразила желание принять участие в охоте. Я поскакал вперед, чтобы высмотреть что-нибудь подходящее, и вскоре мой пес замер перед стаей в несколько сот куропаток. Жду я, жду свою жену, которая в сопровождении моего адъютанта и конюха выехала сразу вслед за мной, но никого не было ни видно и ни слышно. В конце концов я забеспокоился и повернул назад. Примерно на полдороге внезапно до меня донесся жалобный плач. Казалось, плач раздается совсем близко, а между тем куда ни глянь — не видно ни живой души. Соскочив с коня, я приложил ухо к земле и тогда не только услышал, что плач доносится из-под земли, но и совершенно ясно уловил голоса моей жены, моего адъютанта и конюха. И тут я заметил недалеко от себя вход в угольную шахту, и у меня, к сожалению, не могло быть сомнения в том, что моя несчастная жена и ее спутники провалились в эту шахту. Пустив лошадь в карьер, я понесся в ближайшую деревню за углекопами, которым после очень длительной и трудной работы удалось извлечь пострадавших из ямы глубиной в девяносто сажен. Первым они вытащили конюха, затем его коня, затем адъютанта, за ним его коня, потом мою жену и, наконец, ее турецкую лошадку. Самым удивительным во всей этой истории было то, что при таком страшном падении люди и лошади остались, если не считать нескольких незначительных царапин, невредимыми. Но испуг они пережили ужасный! Об охоте, как вы легко можете себе представить, уже думать не приходилось, и так как вы, надо полагать, за этим рассказом забыли о моей собаке, то не удивитесь, что и я не вспомнил о ней. Служебные обязанности заставили меня на следующее же утро отправиться в дальнюю поездку, из которой я вернулся лишь через четырнадцать дней. Не прошло и нескольких часов после моего приезда, как я заметил отсутствие своей Дианы. Никто о ней за все это время не побеспокоился. Слуги были убеждены, что она побежала за мной, и вот теперь, к великому моему огорчению, ее нигде не могли сыскать. Внезапно у меня мелькнула мысль: «А не осталась ли собака у куропаток?» Надежда и страх заставили меня немедленно помчаться к месту охоты, и — представьте себе! — к несказанной моей радости, оказалось, что собака стоит на том же месте, где я оставил ее четырнадцать дней назад! «Пиль!» — крикнул я. Она сразу бросилась вперед, и я одним выстрелом уложил двадцать пять куропаток. Несчастное животное, однако, так обессилело от голода, что у него едва хватило сил доползти до меня. Чтобы добраться с ним до дому, мне пришлось взять его к себе на лошадь, и вы можете поверить мне, что я с величайшей радостью согласился вынести такое неудобство. Благодаря тщательному уходу и заботе моя собака уже через несколько дней была весела и бодра, как прежде, а несколькими неделями позже она дала мне возможность разгадать загадку, которая без нее, вероятно, навеки осталась бы для меня неразгаданной.

Два дня подряд я гонялся за зайцем. Собака моя все вновь и вновь выгоняла его ко мне, но мне никак не удавалось точно прицелиться. В колдовство я не верю, — слишком много диковинного я для этого пережил, — однако моих пяти чувств было на этот раз явно недостаточно. Наконец заяц подвернулся так близко, что я мог выстрелить в него. Заяц упал, и что бы вы подумали я тогда обнаружил? Под брюхом у моего зайца было четыре лапы, а на спине — четыре других. Когда две нижние пары уставали, то заяц мой, как ловкий пловец, умеющий плавать и на животе и на спине, переворачивался, и тогда обе новые пары несли его вперед с еще большей быстротой. Никогда после не приходилось мне встречать такого зайца, да и этот не попался бы мне, не обла- 32 Готфрид Август Бюргер. Рудольф Эрих Распе дай моя собака подобными совершенствами. Она настолько превосходила всех представительниц своего рода, что я, не задумываясь, присоединил бы к ее кличке эпитет «единственная», если бы принадлежавшая мне борзая не оспаривала у нее эту честь. Эта собака отличалась не столько своим сложением, сколько необычайной быстротой бега. Если бы вам, милостивые государи, пришлось видеть ее, вы были бы, несомненно, восхищены и не удивлялись бы тому, что я так любил ее и столь часто с ней охотился. Ей пришлось, служа мне, бегать так быстро, так часто и подолгу, что она стерла себе лапы почти по самое брюхо; поэтому в последние годы ее жизни я мог пользоваться ею только как таксой. Но она и в этой роли прослужила мне не один год.

В свое время, еще в бытность ее борзой,— кстати сказать, она была сукой — она однажды погналась за зайцем, который показался мне необычайно толстым. Мне было жаль моей собаки: она должна была скоро ощениться, но старалась бежать с такой же быстротой, как всегда. Мне удавалось следовать за ней верхом только на очень большом расстоянии. Внезапно я услышал лай, словно лаяла целая свора, но при этом такой слабый и нежный, что я никак не мог сообразить, в чем дело. Когда я приблизился, глазам моим представилось подлинное чудо. Зайчиха на бегу произвела на свет зайчат, а сука моя ощенилась! К тому же зайчат было ровно столько же,, сколько и щенят. Подчиняясь инстинкту, зайчата пустились наутек, а щенки не только погнались за ними, но и поймали. Таким образом, к концу охоты у меня оказалось шесть зайцев и шесть собак, хоть я и начал охоту с одной-единственной собакой.

Об этой замечательной собаке я вспоминаю с таким же удовольствием, как и о чудесном литовском коне, которому цены не было. Он достался мне благодаря случаю, давшему мне возможность показать свое искусство наездника и заслужить немалую славу. Я гостил однажды в роскошном поместье графа Пржобовскогр в Литве и остался в парадном покое за чайным столом в обществе дам, в то время как мужчины спустились во двор посмотреть молодого чистокровного коня, только что доставленного с конского завода. Внезапно со двора донесся крик о помощи. Я сбежал по лестнице и увидел коня, который, взбесившись, вел себя так необузданно, что никто не осмеливался ни подойти к нему, ни вскочить на него. Самые смелые и решительные наездники толпились вокруг в смущении и растерянности. На всех лицах отразился испуг, когда я одним прыжком вскочил на коня и этим неожиданным маневром не только его напугал, но и полностью покорил и усмирил, пустив для этого в ход все свое искусство наездника. Чтобы продемонстрировать перед дамами это искусство и при этом не обеспокоить их, я принудил коня вместе со мной прыгнуть через одно из открытых окон в столовую. Здесь я несколько раз то шагом, то рысью, то галопом прогарцевал по комнате и в конце концов заставил коня вскочить на чайный стол и показать здесь в миниатюре все тонкости высшей школы верховой езды, которые вызвали восхищение всех присутствующих дам. Моя лошадка проделала все так изящно и ловко, что не разбила ни одного чайника и ни одной чашки. Все это привлекло ко мне горячие симпатии как дам, так и самого графа. С присущей ему учтивостью попросил он меня принять молодого коня в подарок и завоевать на нем победу и славу в походе против турок, который должен был вскоре начаться под предводительством графа Миниха14.

Трудно было сделать мне более приятный подарок! Он как бы предвещал много хорошего в походе, в котором мне предстояло выдержать первое испытание в качестве солдата. Такой конь, покорный, горячий и смелый, — овечка и Буцефал15 одновременно — должен был ежечасно напоминать мне о долге бравого солдата и об удивительных подвигах, совершенных на поле брани Александром в его молодые годы.

Мы отправились в поход, как мне кажется, отчасти ради того, чтобы снова полностью восстановить честь русского оружия, несколько пострадавшую при царе Петре в боях на реке Прут16. Это нам полностью удалось после тяжелых, но славных походов под предводительством великого полководца, уже упомянутого нами выше.

Скромность не позволяет подчиненным приписывать себе великие подвиги и победы — слава обычно становится достоянием предводителей, причем и это совершенно не зависит от их человеческих качеств. И, что особенно противоестественно, слава становится достоянием королей и королев, никогда не нюхавших пороха, разве только на увеселительных празднествах, и не видавших никогда в глаза ни бранного поля, ни армии в боевом порядке (если не считать парадов).

У меня поэтому нет особых притязаний на славу, добытую в крупнейших боях с неприятелем. Все мы вместе выполняли наш долг патриотов, солдат и просто честных людей. Это — всеобъемлющее выражение, полное большого содержания и значения, хотя масса всяких бездельников и пустословов имеет о нем весьма слабое представление. Ввиду того что под моей командой находился гусарский полк, я проводил разные операции, где все было предоставлено моему собственному усмотрению и мужеству. Успех этих операций, как мне кажется, я все же имею основание поставить в заслугу себе и моим смелым товарищам, которых я вел к победе и завоеваниям.

Однажды, когда мы загоняли турок в Очаков, наш авангард попал в ужасную переделку. Мой горячий литовец чуть было не занес меня прямо к черту в пекло. Я находился на дальнем передовом посту, как вдруг заметил приближавшегося неприятеля, окруженного тучей пыли, что помешало мне определить как численность его, так и намерения. Поднять такое же облако пыли и укрыться за ним было бы несложно, но это ничего не дало бы мне да и не способствовало бы достижению цели, ради которой я был выслан вперед. Я приказал поэтому своим правофланговым и левофланговым рассеяться по обе стороны колонны и поднять как можно больше пыли. Сам я в это время двинулся прямо на неприятеля, чтобы лучше прощупать его. Это мне удалось, ибо он сопротивлялся и дрался только до тех пор, пока страх перед моими фланговыми не заставил его отступить в беспорядке. Теперь настало самое время смело броситься на него. Мы рассеяли его полностью, разбили наголову и не только загнали обратно в крепость, но и погнали дальше, через нее, так что расправа с ним превзошла все наши самые кровожадные намерения.

Так как мой литовец отличался необыкновенной быстротой, я оказался впереди преследователей. Увидев, что неприятель удирает из крепости через противоположные ворота, я счел целесообразным остановиться на базарной площади и приказал трубить сбор. Я осадил коня, но, вообразите, господа, каково было мое удивление, когда возле себя я не увиДел ни трубача, ни кого-либо другого из числа моих гусар. «Не проскакали ли они по другим улицам? Куда они могли деваться?» — подумал я. Но они во всяком случае, по моему мнению, не могли быть далеко и должны были вот-вот нагнать меня. В ожидании я направил своего тяжело дышавшего коня к колодцу на базарной площади, чтобы дать ему напиться. Он пил и пил без всякой меры и с такой жадностью, словно никак не мог утолить жажду. Но дело, оказывается, объяснялось очень просто. Когда я обернулся в поисках моих людей, то угадайте, господа, что я увидел? Всей задней части моего бедного коня как ни бывало: крестец и бедра — все исчезло, словно их начисто ере- 38 Готфрид Август Бюргер. Рудольф Эрих Распе зали. Поэтому вода вытекала сзади по мере того, как она поглощалась спереди, без всякой пользы для коня и не утоляя его жажды. Для меня оставалось полнейшей загадкой, как это могло случиться, пока откуда-то с совершенно другой стороны не прискакал мой конюх и, разливаясь потоком сердечных поздравлений и крепких ругательств, не рассказал мне следующее. Когда я pele mele (В беспорядке, как попало, вперемежку (фр.).) с толпой бегущих врагов ворвался в крепость, внезапно опустили предохранительную решетку, и этой решеткой начисто отсекли заднюю часть моего коня. Сначала указанная задняя часть брыкалась изо всех сил и нанесла урон неприятельским солдатам, которые, оглушенные и ослепленные, напирали, как безумные, на решетку, а затем она победоносно, как выразился конюх, направилась на близлежащий луг, где я, полагал он, и сейчас еще мог бы найти ее. Я повернул обратно, и оставшаяся половина моего коня неслыханно быстрым галопом доскакала до луга. С большой радостью нашел я здесь вторую половину и, к немалому удивлению, увидел, что она подыскала себе занятие, да такое любопытное, что ни один Maitre des plaisirs (Распорядитель при увеселениях (фр.).), при всем своем остроумии, не мог бы изобрести ничего подобного для увеселения какого-нибудь безголового субъекта. Короче говоря, задняя половина моего чудо-коня за эти короткие мгновения успела завязать близкое знакомство с кобылами, носившимися по лугу, и, предавшись наслаждениям со своим гаремом, по-видимому, забыла все перенесенные неприятности. Голова при этом, правда, столь мало принималась в расчет, что жеребята, обязанные своим существованием этому времяпрепровождению, оказались негодными ублюдками: у них не хватало всего того, чего недоставало отцу в момент их зачатия.

Имея перед собой неопровержимые доказательства того, что обе половины моего коня жизнеспособны, я поспешил вызвать нашего коновала. Недолго думая, он скрепил обе половины молодыми ростками лавра, оказавшегося под рукой. Рана благополучно зажила, но случилось нечто такое,, что могло произойти только с таким славным конем, а именно: ростки лавра пустили у него в теле корни, поднялись вверх и образовали надо мной шатер из листвы, так что я впоследствии совершил не одну славную поездку в тени лавров, добытых мною и моим конем.

О другой незначительной неприятности, связанной с этим походом, я упомяну лишь попутно. Я так бурно, так долго и неутомимо рубил врага, что рука моя непроизвольно стала производить движения, которые совершала при рубке. Бывает так, что неприятеля давно уже и след простыл, а рука продолжает двигаться. Я был вынужден, чтобы нечаянно не задеть ни себя самого, ни приближавшихся ко мне солдат, носить почти восемь дней руку на перевязи, словно она была у меня отсечена по локоть.

Человека, способного ездить на таком коне, как мой литовец, вы, государи мои, имеете полное основание считать способным и на другие фокусы при вольтижировке, которые на первый взгляд могут показаться неправдоподобными. Мы осаждали не помню уж сейчас какой город, и фельдмаршалу было необычайно важно получить точные сведения о положении в крепости. Было чрезвычайно трудно, почти невозможно пробраться сквозь все форпосты, караулы и укрепления. Да и не нашлось бы толкового человека, способного удачно совершить такое дело. С обычным мужеством и служебным усердием я, пожалуй, чересчур поспешно стал подле одной из наших самых больших пушек, из которой как раз в эту минуту собирались произвести выстрел. Одним махом вскочил я на ядро, рассчитывая, что оно занесет меня в крепость. Но когда я верхом на ядре пролетел примерно половину пути, мною вдруг овладели кое-какие не лишенные основания сомнения. «Гм, — подумал я, — туда-то ты попадешь, но как тебе удастся сразу выбраться обратно? А что тогда случится? Тебя сразу же примут за шпиона и повесят на первой попавшейся виселице». Такая честь была мне вовсе не по вкусу. После подобных рассуждений я быстро принял решение, и, воспользовавшись тем, что в нескольких шагах от меня пролетало выпущенное из крепости ядро, я перескочил с моего ядра на встречное и таким образом, хоть и не выполнив поручения, но зато целым и невредимым вернулся к своим.

Ловкостью и умением, которыми я отличался в прыжках, обладала и моя лошадь. Ни канавы, ни изгороди никогда не мешали мне ехать напрямик. Однажды я погнался верхом за зайцем, который наискось пересекал военную дорогу. По этой же дороге, как раз между мной и зайцем, проезжала карета с двумя красивыми дамами. Мой конь с такой быстротой проскочил сквозь карету, окна которой были открыты, что я едва успел снять шляпу и почтительнейше извиниться за такую вольность.

В другой раз я собирался перескочить через болото, которое сначала показалось мне не таким широким, каким я увидел его, когда находился уже на середине скачка. Паря в воздухе, я повернул поэтому обратно к тому месту, где находился раньше, чтобы взять больший разбег. Тем не менее я и во второй раз плохо рассчитал и провалился по горло в тину недалеко от противоположного берега. Мне суждена была неминуемая гибель, если бы не сила моих рук. Ухватившись за собственную косу, я вытащил из болота как самого себя, так и коня, которого крепко стиснул между колен.

Несмотря, однако, на мое мужество и сообразительность, несмотря на свойственные мне и моей лошади быстроту, ловкость и силу, не все в эту турецкую войну сходило мне благополучно. На свою беду, мне пришлось даже, благодаря численному превосходству неприятеля, попасть в плен. И, что еще хуже, я был продан в рабство, — таков уж был обычай у турок. Работа моя в этом унизительном положении была не столь мучительна и тяжела, сколь необычна и скучна: я должен был каждое утро выгонять на пастбище пчел султана, целый день стеречь их, а затем под вечер загонять обратно в ульи. Однажды вечером я заметил, что недостает одной пчелы, но тут же увидел, что на нее напали два медведя, которые, желая полакомиться медом, собираются ее растерзать. Так как при мне не было ничего похожего на оружие, кроме серебряного топорика — отличительного знака всех батраков и садовников султана, я швырнул этим топориком в обоих разбойников с единственной целью отогнать их. Бедняжку пчелу я таким путем действительно освободил. Но мне не повезло: я чересчур сильно размахнулся, топорик взлетел вверх и не переставал подниматься, пока не упал на Луну. Как же мне было вернуть его? Где найти на земле такую высокую лестницу, чтобы его достать? Тут мне пришло на память, что турецкие бобы растут чрезвычайно быстро и достигают удивительной высоты. Я сразу же посадил такой боб, который и в самом деле стал расти и сам по себе уцепился за один из рогов Луны. Тогда я спокойно полез вверх на Луну, куда наконец благополучно и добрался. Трудно зато было разыскать мой серебряный топорик в таком месте, где все другие предметы блестели, как серебряные. Наконец я нашел его в куче мякины и рубленой соломы. Я собрался спуститься обратно. Но — увы! — солнечная жара между тем успела высушить мой боб, и теперь нечего было и думать о том, чтобы сползти по нему вниз. Что было делать? Я сплел из рубленой соломы веревку такой длины, как только было возможно. Веревку я прикрепил к одному из лунных рогов и стал спускаться вниз. Правой рукой я схватился за веревку, а левой держал топорик. Спущусь немного — отрублю излишний конец веревки надо мной и привязываю его к нижнему концу. Так я спустился довольно низко. Но от постоянного отрубания и связывания веревка не становилась крепче, а до поместья султана было все еще довольно далеко. Я находился еще в облаках, в добрых двух милях от земли, как вдруг моя веревка разорвалась, и я с такой силой грохнулся вниз, на нашу родную землю, что был совсем оглушен. Благодаря тяжести моего тела, летевшего с такой высоты, я пробил в земле яму глубиной по меньшей мере в девять сажен. Постепенно я, правда, пришел в себя, но не знал, как мне выбраться оттуда. Однако чему только не научит нужда! Своими собственными ногтями, которым было уже сорок лет, я выкопал некое подобие лестницы, и по ней благополучно выбрался на свет.

Наученный горьким опытом, я стал другими способами отделываться от медведей, которые охотно гонялись за моими пчелами и лазали по ульям. Я вымазал дышло телеги медом и ночью залег в засаде неподалеку от нее. Все произошло именно так, как я ожидал. Огромный медведь, привлеченный запахом меда, принялся с такой жадностью лизать передний конец дышла, что втянул его в себя через глотку, желудок и кишки, и оно сзади вылезло наружу. Когда медведь с такой ловкостью нанизал самого себя на дышло, я подбежал к нему и заклинил отверстие в дышле. Тем самым я отрезал лакомке путь к отступлению и оставил его в таком виде до утра. Великий султан, случай- 48 Готфрид Август Бюргер. Рудольф Эрих Распе но проходивший мимо, чуть не умер от хохота над этой проделкой.

Вскоре после этого русские заключили с турками мир17, и меня, в числе других пленных, отправили в Санкт-Петербург. Но я вскоре ушел в отставку и покинул Россию во время великой революции, лет сорок тому назад, когда император, еще покоившийся в колыбели, вместе со своей матерью и отцом, герцогом Брауншвейгским, фельдмаршалом фон Минихом и многими другими был сослан в Сибирь18. В тот год по всей Европе свирепствовал такой мороз19, что солнце, по-видимому, пострадало от холода, отчего оно с тех самых пор и до сегодняшнего дня хворает. Мне поэтому при возвращении на родину пришлось испытать более тяжкие злоключения, чем по пути в Россию.

Ввиду того что мой литовский конь остался в Турции, я был вынужден отправиться на почтовых. Случилось однажды, что нам пришлось ехать по узкой и пустынной дороге, окаймленной высокой изгородью из шиповника, и я напомнил кучеру о том, что нужно протрубить в рожок, — иначе мы рисковали в этом узком проходе столкнуться со встречным экипажем и застрять там. Парень поднес рожок к губам и принялся дуть в него изо всей мочи. Но все старания его были напрасны: из рожка нельзя было извлечь ни единого звука. Это было совершенно непонятно и могло кончиться для нас настоящей бедой, так как мы вскоре увидели, что навстречу нам мчится экипаж, объехать который было совершенно немыслимо. Тем не менее я выскочил из кареты и прежде всего выпряг лошадей. Вслед за этим я взвалил себе на плечи карету со всеми четырьмя колесами и всеми дорожными узлами и перескочил с этим грузом через канаву и изгородь вышиной в девять футов. Это было отнюдь не пустяком, принимая во внимание вес экипажа. Перепрыгнув обратно через изгородь, я снова очутился на дороге, но уже позади чужой кареты. Затем я поспешил к нашим лошадям, подхватил обеих и, зажав их под мышками, прежним способом, другими словами — двойным прыжком туда и обратно, доставил их к карете, приказал запрячь и благополучно добрался в конце перегона до постоялого двора. Я мог бы еще добавить, что одна из лошадей, очень резвая и молодая,— ей было не более четырех лет — чуть было не натворила беды. Когда я совершал второй прыжок через изгородь, она зафыркала и, выражая неудовольствие моими резкими движениями, стала брыкаться. Но я справился с ней, засунув ее задние ноги в карман своего сюртука. На постоялом дворе мы отдохнули после наших приключений. Кучер повесил свой рожок на гвоздь подле кухонного очага, а я уселся напротив него.

И вот послушайте только, господа, что тут произошло! Внезапно раздалось: «Тра! Тра! Та! Та!» Мы вытаращили глаза. И тогда только мы поняли, почему кучер не мог сыграть на своем рожке. Звуки в рожке замерзли и теперь, постепенно оттаивая, ясные и звонкие, вырывались из него, делая честь нашему кучеру. Этот добрый малый значительное время услаждал наш слух чудеснейшими мелодиями, не поднося при этом своего инструмента к губам. Нам удалось услышать прусский марш, «Без любви и вина», «Когда я на белильне...», «Вчера вечерком братец Михель пришел...» и еще много других песен, между прочим и вечернюю песню «Уснули леса...». Этой песенкой закончилась история с тающими звуками, как и я заканчиваю здесь историю моего путешествия в Россию.

Немало путешественников иной раз утверждают такое, что, если вдуматься хорошенько, не вполне совпадает с истиной. Нечего поэтому удивляться, что слушатели и читатели подчас бывают склонны к недоверию. Но, если в нашей компании найдутся лица, которые усомнятся в моей правдивости, мне останется только сожалеть о том, что они так недоверчивы, и предложить им лучше удалиться до того, как я начну повествование о моих морских путешествиях: они, пожалуй, еще более удивительны, хотя и столь же достоверны, как остальные.

  • 1. ... направляясь в Россию. .. — Исторический барон Мюнхгаузен выехал в Россию в 1738 г.
  • 2. Кур- и Лифляндии... — Курляндия — область, входившая в состав Ливонского ордена. Курляндская губерния была одной из трех Прибалтийских (Остзейских) губерний царской России. Лифляндия — средняя из трех прибалтийских губерний.
  • 3. ...с «учтивым»... — Слово «учтивый» (hoflich) в первом издании Бюргера было напечатано в перевернутом виде. Здесь скорее имеет место опечатка. Бюргер ревниво относился к браку набора — см., например, письмо Бюргера к Гёкингку в начале 1784 г. (Strodtmann, III, 123) и письмо Бюргера к Глейму от- 22 марта 1784 г. (Там же, с. 128). В пользу этого предположения говорит то, что во втором издании (1788) слово «учтивый» набрано правильно.
  • 4. Весь этот шванк имеет давнюю историю и вошел в литературу из библейских сказаний. Здесь, например, нашла свое отражение легенда о св. Мартине Турском (336—401). Особенно известно предание о том, как Мартин разрезал свой плащ, пополам и отдал половину нагому нищему. Завершающий эпизод (реплику бога) см. у Бюргера, Распе, в «Вадемекуме». Ср. с текстом Евангелия от Марка, 9, 41, и Евангелия от Луки, 14, 14.
  • 5. ...в Эстляндии или в Ингерманландии. .. — Эстлян- дия — Эстляндская губерния, самая северная из трех губерний Прибалтийского края, граничила с Балтийским морем, Финским заливом, с Чудским озером, с Лифляндской губернией. Ингерманландия, или Ингрия, — историческое наименование для местности между Волховом, Нарвой и Финским заливом (Ижор- ская земля).
  • 6. Ср. этот шванк с историей о половине коня в наст. изд., с. 38—40.
  • 7. .. .я был зачислен в ряды армии. . . — Исторический барон был на службе в русской армии с 1738 по 1750 г.
  • 8. ... в одном из боев с турками. . . — Россия вела несколько войн с Турцией.
  • 9. ... аррака. .. — Аррак (фр., из араб.) означает «сок пальмы»; здесь коньяк, приготовленный из пальмового вина, риса и сахарной патоки.
  • 10. ... вместо дроби шомпол. .. — Эпизод непреднамеренного использования шомпола вместо пули можно встретить в романе Гёте «Страдания юного Вертера» (запись от 12 августа).
  • 11. Господин Рейнеке... — Рейнеке (Reineke) — в германских языках (в немецком, голландском и др.) так называют лиса. Ср. в русском языке — Лиса Патри- кеевна.
  • 12. ... о святом Губерте, покровителе охотников и стрелков. . . — Св. Губерт с X в. считается покровителем охотников, которые в его день (3 ноября) устраивали большие охотничьи праздники. Атрибуты — распятие, олень.
  • 13. ... a posteriori ... а priori... — Философские понятия в учении Канта. Принято переводить «после опыта» и «до опыта». Здесь слова употреблены Бюргером в первоначальном значении — «сзади» и «спереди».
  • 14. ... в походе против турок. . . под предводительством графа Миниха. — Бурхард Кристоф Миних (Munnich, 1683—1767) во время русско-турецкой войны в 1735—1739 гг. командовал русскими войсками в Крыму и Бессарабии.
  • 15. . .. Буцефал. . . — Буцефал — кличка любимого коня Александра Македонского.
  • 16. ... восстановить честь русского оружия, несколько пострадавшую при царе Петре в боях на реке Прут. — Прутский поход 1711—1713 гг. при Петре I закончился неудачей.
  • 17. . . . русские заключили с турками мир.. . — Здесь речь может идти о войне 1735—1739 гг. (см. выше примеч. 14). Исторический барон в эти годы начинал свою службу в русской армии.
  • 18. ... император, еще покоившийся в колыбели, вместе со своей матерью и отцом, герцогом Брауншвейгским, фельдмаршалом фон Минихом и многими другими был сослан в Сибирь. — Б. К. Миних (см. примеч. 14) был сослан в Сибирь в 1742 г. (где провел 20 лет) вступившей на престол Елизаветой Петровной. При Петре III в 1762 г. был возвращен из ссылки, но былым влиянием уже не пользовался. Император -т- Иван VI Антонович (1740—1764); его мать — Анна Леопольдовна (1718—.1746) в 1739 г. была выдана замуж за немецкого герцога Антона Ульриха Браун- швейгского. Это семейство было свергнуто с престола в результате дворцового переворота дочери Петра I и Екатерины I Елизаветы Петровны (1709— 1761) в 1741 г. Иван VI Антонович вместе с родителями был отправлен сначала в ссылку, а затем переведен в одиночную тюрьму; в 1764 г. был убит стражей в Шлиссельбургской крепости во время попытки В. А. Мировича освободить его и провозгласить императором вместо Екатерины II. Возможно, что это было провокацией новой императрицы, опасавшейся претензий на престол с его стороны. Пришедшая к власти в результате переворота («великой революции», как говорит Мюнхгаузен) Елизавета I присвоила в 1750 г. барону фон Мюнхгаузену чин ротмистра русской службы.
  • 19. В тот год по всей Европе свирепствовал такой мороз. .. — В 1740 г. в Европе была очень суровая зима. См. кн.: Крафт Г. В. Подлинное и обстоятельное описание построенного в Санкт-Петербурге в генваре месяце 1740 года Ледяного дома и всех находившихся в нем домовых вещей и уборов с приложенными при том гридорованными фигурами, а также и некоторыми примечаниями о бывшей в 1740 г. по всей Европе жестокой стуже, сочиненное для охотников до натуральной науки через Георга Вольфганга Крафта Санктпетербургской императорской Академии наук члена и физики профессора. СПб.: Печатано при императорской Академии наук, 1741. В русской литературе о Ледяном доме писал в одноименном романе И. И. Лажечников в 1834 г. Вполне вероятно, что исторический барон мог присутствовать на празднествах в этом Ледяном дворце, так как сохранился рассказ подлинного Мюнхгаузена, в котором повествуется о таких больших санях, что в них были устроены два зала, и кавалеры катали дам на санках. Ср. с «Дополнением» Шнорра (наст, изд., с. 211—212). События, о которых рассказывает здесь Мюнхгаузен, в действительности отделяет друг от друга год.